Благовествование никодиму бальве



бет8/14
Дата07.03.2018
өлшемі2.62 Mb.
#20202
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14

Хочу напомнить тебе, Никодим, ничего не оста­вили отец Евдоким и матушка Валентина внуку Владимиру, кроме дома и чад Господних. Всё, что получали от прихода, прихожанам и раздавали.

Произнёс я тебе это, Никодим, и вижу не согла­сен ты с моими словами. На глухую стену глянул, где на липовых досках не иконы, а портреты на­писаны. Это всё работа Иоанна, прадеда твоего.

Крайний слева - отец Евдоким, рядом матушка Валентина, далее богомаз Иоанн и Ульяна.

Когда горело Маслянино в 1828 году, из дома отца Владимира Фома Щукин кроме меня, иконы Николая Чудотворца, да этих портретов ничего не успел вынести. Портреты не пострадали, а моё об­лачение чуть подгорело.

Сошлись в одну компанию, но уже из другого поколения: молодой священник Владимир Бальва, Фома Щукин с семьёй и Потап Иванов с семьёй, подались вверх по Берди, потом свернули на Суенгу и остановились там, где живописные горы не поражали громадностью, не показывали свои изорванные гранитные гребни, а напротив: слева тянулась не очень высокая горная цепь, покрытая хвойным лесом, а справа косогоры, увалы, рав­нинные пятаки; пощупали, понюхали землю и ре­шили: здесь можно нивы с озимым и зерновым хлебом держать, а луга и так превосходны. Рядом с ручейком, который брал свои воды от восьми ключей и впадал справа в Суенгу, быстро сообща построили дом Потапу Иванову. Мать Фомы Щу­кина Степанида наотрез отказалась, чтобы сын рубил дом рядом с домом Потапа: «Мило душе, а равнине пятак». И дед твой, Никодим, отец Влади­мир не торопился. Вверх не пошли, а спустились чуток вниз по Суенге, где сплошной лес перешёл в перелески и остановились. И опять справа впа­дает в Суенгу речка с весёлыми перекатами, а в ней хариусов - ведром воду почерпнёшь, глянешь, а полведра - рыбы. Застучали топоры. Потап на подмогу с сыновьями пришёл. Осень подошла, дожди хлынули, да не страшны они погорельцам; в новых домах бабы уют создавали. Трудно было погорельцам зимой без хлеба, но бабка Степани­да Щукина дня не знала в покое. Свежатиной кор­мила, и даже когда подошёл Великий пост, Сте­панида, пошептавшись с пастырем, продолжала к столу подавать сохатину, медвежатину, зайчати­ну и птицу - от куропатки до глухаря.

Под Благовещение Пресвятой Богородицы баб­ка Степанида возвращалась с охоты с пустыми руками. Такое бывала редко. Расстроенная неу­дачей, она всё думала о сне, в котором видела себя совсем юной и красивой. «Надо было не ходить мне, старой, - думала про себя Степанида, - молодость не воротишь, с охоты пустой придёшь. Вот как сон-то и разгадывается». Она шла под скалой по Суенге, собираясь с появление речки Большой Каменки, свернуть налево и пройти до слияния Ангарушки с Большой Каменкой с тем, чтобы проверить своё давнишнее предположение о бер­логе возле поваленной пихты, как вдруг заметила над собой на скале готовую к прыжку рысь. Сте­панида тотчас выстрелила, но рысь не упала вниз к ногам, а осталась там, наверху, сунувшись голо­вой в край скалы. Эти места Степанида хорошо знала: она за осень и зиму обошла всё вокруг, и помнила, что можно вернуться чуток назад и там есть тропинка проложенная косулями, эта тро­пинка приведёт прямо на верхушку скалы. Жела­ния возвращаться не было. Она сняла берёзовые лыжи, прикрепила за спиной ружьё и, хватаясь голыми руками за камни, торчащие над головой, полезла вверх. Степанида взобралась почти до верхушки скалы, осталось ещё один-два захвата, и тут голова рыси приподнялась, качнулась и рысь повалилась прямо на Степаниду. Та в доли секунды успела оторвать руки от скалы, схва­титься за мягкую шерсть и полетела вниз. Дыха­ние захватило; уши наполнились шумом. Когда Степанида пришла в сознание, то увидела, что ле­жит на рыси. С трудом отцепила пальцы от шкуры и попыталась подняться, но не смогла. Чуть скло­нив голову, припала губами к ране зверя, откуда ещё сочилась кровь. Часа через два Степанида ползком добралась до рукавиц, подобрала при­клад ружья, подползла к зверю и легла головой на него. Солнце спряталось, покрепчал мороз, она лежала и не было желания попытаться встать. Она думала, что вся искалечилась: боль пронзала ноги, плечи, голову. И опять она вспомнила сон и разгадала его уже по-другому: «Молодость не во­ротишь - со старостью простишься». Степанида вспоминала себя молодой и задавала вопрос: «По­чему смогла родить только одного Фому?» Звёзды засверкали на небе, луна осветила левый берег Суенги: «А ведь могла бы рожать, да рано умер мой Григорий. . .»

Многие из маслянинцев после пожара разъ­ехались в разные стороны, многие и остались. Одни зимовали в землянках, другие успели по­строить дома. Жизнь продолжалась. Рождались дети, умирали старики, а мир, привыкший к цер­ковным обрядам, стал роптать, и зимой ещё - от­правили маслянинцы ходоков к Барнаульскому благочинному с просьбой направить к ним свя­щеннослужителя, «а молитвенный дом мы по­строим яко только снег сойдёт». Вспоминали не­добрым словом отца Владимира, что он убёг по­сле пожара в горы Салаирские и забыл про свою божию миссию.

В то утро, как Степанида ушла на охоту, прика­тили к их хутору урядник и священник из Барна­ульской церкви святой Софьи. Увещевание было коротким:

«На Благовещение отцу Владимиру быть в Маслянино и отправлять все церковные требы».
По гладкой поверхности Суенги потянуло по­зёмкой, перекатилась луна через Салаирский кряж, засыпало чуни Степаниды и склонила её дремота. А во сне увидела она как её внучек Гордейко с палатей свесился и вот-вот упадёт, да так сильно закричал:«Бабуля-Красатуля!», что Степанида рванулась к нему, боль и дрожь про­бежали по всему телу, а когда открыла глаза, ос­мотрелась, видит, стоит она над рысью с подня­тыми руками. И подумалось ей, что сон-то не верно она разгадала: «Свою молодость, точно - не воротишь, а молодость других - сохрани, и чтоб было у них всё с миром да с достатком - вот так надо бы мне сразу свой сон-то отгадать». Опу­стила руки, робко шагнула, покачалась и хотя была боль во всём теле, да уверенность появи­лась - «дойду». Подцепила лыжи, посмотрела на рысь, «прибрасывая»: взять или оставить, да реши­ла: «коль сама дойду, то и её доволоку».

Перед рассветом она брала свой последний ру­беж, поднималась на крутой берег. Увидев незна­комые сани с поднятыми оглоблями возле дома Бальвы, остановилась и стала думать, куда спря­тать зверя. Придумать ничего не смогла. Тогда она сняла с себя полушубок, растянула его рядом с рысью и, завернув зверя в полушубок, поволок­ла к дому. К счастью, гости спали в доме священ­ника.

В обед, сердечно попрощавшись с семейством Щукиных, Владимир Бальва отправился на старое место жительства и службы.

Пролежала Степанида на деревянном топчане всю Страстную неделю, промаялась, но без сто­нов, и праздник Зосимы-пчельника провалялась, а в день Георгия поднялась. Да и как можно ле­жать, когда Георгий обхаживает поля и луга, от­мыкает землю, выпускает на неё росу, и даёт «си- лу-мочь» всходам. Фома с женой Лукерьей вывели во двор скот: лошадь, корову с бычком, трёх овец. Вышла и Степанида с иконой Георгия в руках, а Фома зажёг четверговую свечу. Медленно шла Степанида вокруг скота и молила Георгия охра­нять животных от зверей и болезней, а Лукерья «очищала» скот, помахивая на него пучком вербы.

После обеда Степанида попросила сына загнуть и наточить два-три крючка, а сама села сучить леску. Перед закатом солнца она велела отнести тулуп и ружьё туда, где сливается Прямая Отнога с Кривой Отногой. Фома не возражал - эта черта Щукиных: в доме никому ни в чём не возражать. А потом и сама, опираясь на палку, пошла к речке, думая о том, что сдержит ли своё слово отец Вла­димир, пошлёт ли им пудов десять зерна на засев десятины. Обещанного три года ждут, но сколько знает Степанида - Бальвы всегда держали слово. Но может быть и так, что прихожане не согласятся платить священнику с каждого двора по пуду.

В небе голубой воздух переливался и сверкал, земля пахла сладковатым хмелем. Вся речка сня­ла с себя белую зимнюю шубку и только кое-где поблёскивали маленькие льдинки, прибитые к северному берегу.
Степанида села на тулуп, присмотрелась, как играет и шумит полноводная речонка, и ей стало приятно и легко. Она зарядила ружьё, положила его стволом к речке, насадила на крючки кусочки мяса и бросила в воду. Сидеть ей было тяжело: она легла на бок, а в голове зароились мысли. Сколь­ко себя помнит, каждая весна для неё была праз­дником, а коль уж не любо всё, то значит послед­няя весна, последняя. Руку с леской потянуло из- под бока, а она думала, что надо бы ещё с недельку попить Гордейкину мочу. И только сейчас до ней дошло, что леску-то тянет неспроста, рыба схва­тила, да не маленькая. Она поднялась и потянула на себя леску, с трудом вытянула щуку с четверть пуда на берег, несколько раз ударила её по голове камнем и только тогда сняла с крючка. Насадив кусочек мяса, она забросила леску в воду, а конец привязала к тальниковой ветке. Чтобы щуку с по­трохами не нести домой она на берегу очистила её от чешуи, распорола, но когда вынула внутренно­сти, они ей показались очень тяжёлыми. В её ру­ках при золотом закате солнца блестел латунно­жёлтый листок.

- Господи, никак золото? - произнесла она.

Степанида осторожно опустила пластинку в воду, обмыла её от остатков щучьей пищи, про­тёрла подолом сарафана и поднесла ближе к гла­зам. Сомнения исчезли, в руках она держала зо­лотую пластинку по форме похожую на молодой кленовый листочек.

Долго стояла она отречённая от всего мира и смотрела на золото. Вётка тальника склонилась к воде и шлёпала своими набухшими почками, со­рока примостилась на верхушку берёзы, цокала, приглашая своих подруг посмотреть на остолбе­невшую бабу, чирки на правом берегу останови­лись на одной ножке, покрутили головками и спрятали их под крылышки. Степанида всё стояла и думала, думала только об одном — принесёт ли золото счастье Фоме, Лукерье и внуку Гордею.

Фома пришёл к Степаниде на берег, когда пол­ная луна уже серебрила мутную воду речки. Он набросил на её покатые плечи полушалок, разря­дил ружьё, взял в охапку тулуп, а в другую руку щуку и предложил:

  • Пойдём, мать, зябко...

  • Там ещё одна рыбица трепыхается, - сказала Степанида, показывая в речку.

  • На похлёбку и этой за глаза.

Фома пропустил мать вперёд, а сам шёл не то­ропясь, следом. «На поправку пошла, - подумал он, поглядывая на мать. - И посох оставила на берегу».

Степанида шла, слегка покачиваясь, её худо­щавая и хрупкая фигура плыла над каменистой поверхностью земли.

Невестка нарезала кусками щуку, подсолила, обсушила в муке и обжарила в конопляном масле, но не до полной готовности. В мясном бульоне за­мочила несколько сухариков, раскрошила их и туда же опустила сочные куски щуки, поставила в печь. Пока варилась похлёбка, Степанида глад­ко причесала волосы, свернула их в тугой узел, надела белую с чёрными горошинами кофту, ко­торую не одевала уже несколько лет, сарафан, ук­рашенный большими красными розами, наброси­ла на себя кашемировый платок и села к столу. Внук спал в кроватке, а сын находился на дворе, очищал усадьбу и гумно от накопившейся за зиму соломы, навоза и другой мелочи.

  • Ты, дочка, зажги-ка сегодня лампу, — обрати­лась к невестке Степанида мягким, грудным го­лосом.

-Хорошо, мама, - ответила Лукерья, проворно выходя в сени.

В дом она вернулась вместе с мужем, Фома от лучины зажёг лампу и повесил над столом. Не­сколько раз перекрестился в угол и сел напротив Степаниды. Лукерья налила похлёбки в деревян­ную супницу, подала ложки и тоже села за стол рядом с Фомой. И тут только она посмотрела на свекровь.

  • Ай, мама, - с искренним удивлением произнесла Лукерья. - Да какая ты у нас кра-си-ва-я, - протя­нула она.

Фома отложил ложку, поглядел на мать. Степа­нида с ласковым выражением смотрела на сына, на невестку, прямо, честно, открыто. Несмотря на тяжело прожитые пятьдесят лет, на то, что про­лежала больше месяца питаясь только настоями из трав, да выпивая каждый день по кружке мочи от внука, сегодня она была красавицей - не хуже чем в свои семнадцать лет, когда венчалась с Гри­горием Щукиным. Фома в эти минуты как бы впер­вые увидел свою мать; у неё, оказывается, такое же лицо, как у Казанской Божьей Матери. Она, оказывается, мила, привлекательна: её большие, под цвет молодой зелени глаза, искрятся радо­стью и лаской. Как необычно она сегодня сидит. Он вспомнил портрет императрицы Екатерины Алексеевны, который видел у отца Владимира и сравнил Императрицу с матерью. «Та женщина на портрете полнее и глаза у неё смотрят зло», - поду­мал Фома.

  • Да уж ладно вам, дети, смотреть на меня, на старую. Ты не помнишь, дочка, осталось ли что у нас в шкалике?

  • Как же ма... - и Фома запнулся. Лет с пятнадцати, когда ещё был жив отец, он по-отцовски стал на­зывать её «мать», а сейчас вдруг посчитал кощун­ством называть по-старому. - У меня, мама, есть. Луша, достань за божницей.

Степанида улыбнулась.

  • Я и у Гриши однажды просила шкалик на стол поставить. Было это в ту зиму, когда тебя понесла. До этого в рот не брала, а тут вот хоть убей, а гло­ток дай. Гриша-то у нас с тобой был крутой, щу­кинская кровь не умирает. Глянул он на меня сво­ими глазищами, ну, думаю, всё — прежде времени рожать буду. А он поднялся и тоже за божницу...


Лукерья поставила на стол два деревянных стакана.

  • Почему два, Луша? Ставь и себе.

Фома разлил по стаканам, поднял свой.

  • С выздоровлением тебя, мама.

  • Дай Бог вам большого, большого здоровьица, мамочка, - Лукерья

поцеловала в щёку Степаниду.

После ужина Лукерья прибрала посуду, про­тёрла стол и пошла в горницу, но Степанида ос­тановила её.

  • Луша, не торопись, и ты, Фома, садись с ней ря­дышком, у меня к вам большой разговор есть. - Всё это было сказано мягким голосом, но настолько повелительно, что Фома опять сравнил мать с императрицей на картинке.

Степанида взяла с подоконника самодельный платочек из старого сарафана и положила его на стол. Неторопливо развернула его.

  • Посмотрите, что нам сегодня щука принесла...

Фома с Лукерьей быстро поднялись и устави­лись глазами в пластинку.

  • Да ты, сынок, возьми в руки и подержи. При­смотрись получше...

  • Я, мама, вижу что такое. Смотреть у Бальв возле божницы эту штучку приходилось, а вот держать... Страшно...

  • А что это, мама? - с волнением спросила Лу­керья.

  • Зо-ло-то, - ответил за мать Фома и осторожно взял пластинку в руки.

Спустя несколько минут отрывисто поинтере­совался:

- Одна?

  • И я так думала, мало ли где щука плавает, а пригляделась, когда рыбу чистила... В воде поблё­скивают песчинки... Да вы садитесь... Надо всё об­мозговать... Я по-всякому думала. По закону надо поехать и сообщить волостному начальству, но по закону можно и попозжа сообщить. Предлагаю вам землю не пахать и сев не проводить. В этом самородке золотников пятьдесят будет и если мы его сдадим, то рубликов десять получим, а за де­сять рублёв можно пудов пятьдесят хлебушка ку­пить. ч.

  • Мы не знаем как его мыть. Если у кого порас- спрашивать? - заметил Фома.

  • Ты что, господь с тобой? Ейного ни в коем разе делать нельзя, - сдержанно не согласилась Степа­нида.

Отец Владимир выполнил своё обещание. Но удивлён был, когда с порога Степанида сказала, что сеять яровые они не будут. Он не стал рас­спрашивать её, чем они будут заниматься, но пшеницу велел Фоме сгрузить с телеги и перене­сти в амбар.

За обедом Степанида достала кисет и высыпала на стол перед Бальвой намытое золото.

  • Вертайся назад. В две семьи будем золото мыть.

Бальва посмотрел на золото, покатал самород­ки по столу.

  • Не могу, Степанида, не могу. Один я на десять деревень в грамоте понимаю. Без меня некому бу­дет и челобитную написать, и окрестить, и журнал заполнить, обвенчать, отпеть. А вот ежели не бу­дешь возражать, Ивановым скажу. Пусть в мой дом въезжают. Только боюсь, как бы на каторгу вас не отправили. Земля - его величества импера­тора и всё что в ней, их царской семье принадле­жит. Грех берёте на себя, Степанида.

  • Пухнуть с голоду не грех? Я впроголодь жизнь свою прожила. Так пусть хоть внучек хлеб завсег­да на столе имеет. Это золото возьми с собой. В Барнаул поедешь - сдашь. Вертаться будешь, купи одежонки, поизносились мы.

В Барнауле отец Владимир нашёл дом скупщи­ка золота Кадыгробова, хозяин отсутствовал, в церкви был, грехи отмаливал.

Приняла отца Владимира дочь — Кадыгробова Татьяна. Помогла раздеться, в зал проводила, усадила на мягкую тахту. Залюбовался Татьяной отец Владимир. А она, будто заметив, что мужик неравнодушно, украдкой, смотрит на неё, и чайку ему принесла, и бубликов, и головку сахара. Да и сама подсела. Полные щёчки рделись молодым румянцем, тяжёлая, длинная коса шаловливо ви­лась за плечами.

  • Издалека вы? - спросила, подавая сахарные щипчики, Татьяна.

  • Издалека, сударыня, - ответил отец Владимир.

  • Вы уж извините, что папаня задерживается. Будет с минуты на минуту. Только вы не уходите.

  • Ясное дело, подожду, - произнёс отец Владимир.

  • Вы раньше никогда не были в Барнауле? — опять спросила Татьяна.

  • Мы по крестьянству, всё в делах.

  • Позвольте поинтересоваться, как вас зовут?

  • Пожалуйста, пожалуйста. Отец Владимир.

  • Извините, батюшка. Я не знала, что попы ходят в светских костюмах.

Татьяна поднялась и, не скрывая обиды, вышла.

Купил отец Владимир товар Щукиным и себе светло-голубой кафтан, подбитый бархатом. Вернулся домой.

На Пасху вся семья Щукиных пожаловала в Маслянино. Крестный ход совершали вместе с семьёй Ивановых, а разговляться пошли к Бальве. Потап Иванов согласился переехать на хутор к Щукиным, но предложил, чтобы и свояка Никиту Вершинина взять с собой.

Яков Кадыгробов долго изучал россыпь, сдан­ную отцом Владимиром, сравнивал с Берикульской, Кундатской, Кийской, Спасской, Пезасской, Тертиской и пришёл к выводу, что где-то вольные старатели открыли богатую золотом жилу; расстроился, что не расспросил откуда давальщик, но со временем успокоился. Если зо­лото не сдали купцу Попову в Мариинске, то по­близости живут, приедут ещё.

Действительно, под праздник Николы Зимнего пожаловали в скупку Кадыгробова двое борода­тых мужиков с косматым священником. В священнике признал Яков давальщика, что по весне был. Священник необычно вёл себя, всё на дверь залы посматривал, будто ждал кого.

  • Золото в кожаном кошельке было как на под­бор: самородок к самородку и все с горошину и больше.

Рассчитал Кадыгробов без обмана, но вдогонку отправил сына своего Емельяна.

Старатели обошли барнаульские лавки, наку­пили всяких товаров и отправились на правый бе­рег Оби, там их ждал в заезжем доме ямщик с па­рой лошадей. С рассветом тронулись.

В селе Залесово их нагнал Емельян. Он расска­зал правдоподобную историю своего мытарства, всплакнул, вспоминая своих рано умерших роди­телей. Внимательно слушая его, пустили слезу Фома Щукин и Потап Иванов. А отец Владимир сказал:

- Ты, вот что, мил-человек, отправляйся назад, к своему покойному отцу, он тебя ждёт. И передай, что более мы золото сдавать ему не будем. Я от деда своего Евдокима наслышан был о делах Кадыгробовых. А все они были горбоносые и воло­сом в смоль, как и ты. Миром прошу поезжай, на хитрость ты умишком слаб.

Ничего не ответил Емельян. Сел в сани и уехал в сторону Барнаула.

На месте старого пепелища росла новая дерев­ня.

Построил на маленькой речке дом Семён Шаманаев и потекла речка не безымянна, а Шаманаиха, больше всего в честь жены Екатерины, очень она была языкастой.

На другой речке, в отдалении, поставил дом Гаврила Барсуков, а за Бердь переехал Захар Фи­лимонов.

Росла деревня Маслянино Боровлянской воло­сти, подрастало новое поколение. Освоенная земля на палях, меж кряжистых берёз,

тёмнозе­лёных пихт, да робких осин, черемшанника, обви­того хмелем переходила от отцов к сыновьям. Пе­реходили покосы, переходило имя. Не успевал отец украсить дом, но успевал передать мастерство сыну. Уходил отец на века вечные в память и был уверен: дом будет достроен, пашня расшире­на, имя не осквернено.

И в один прекрасный день удивились маслянинцы: приехал к ним очкастый мужик с большой книгой и расспрашивая жителей, слюнявя каран­даш записал: «И впадают на сиим месте, где дерев­ня Маслянино стоит, в Бердь три речки: Шаманаиха, Барсучиха и Филимониха».

В тысяча восемьсот двадцать девятом году по­строили маслянинцы молитвенный дом в честь Николы Чудотворца, завели новую метрическую книгу.

А на хуторе, близ слияния двух речек, в лютый мороз жгли костры Щукины, Ивановы и Вершини­ны, долбили оттаявшую землю кирками и промы­вали её тут же в ледяной воде, и радовались каж­дому золотнику не меньше, как наливному коло­су по осени...

Ранней весной тысяча восемьсот тридцатого года Владимир Бальва приехал к старателям и долго уговаривал их как можно быстрее поки­нуть хутор и переехать в другое место, жела­тельно чуть выше по Суенге, в Новолущниково. Передал он, что в Маслянино в богомольню за­глядывал Емельян Кадыгробов. Дом он себе ку­пил рядом с домом купца Ершова и лошадей де­ржит отменных, а каждое утро уезжает из Мас­лянино и мотается по всей волости, может на­грянуть. Долго убеждал Бальва старателей, и почти все согласились с его доводами, но бабка Степанида заявила:



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14




©kzref.org 2023
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет