Борис Николаевич Ширяев я – человек русский



жүктеу 1.2 Mb.
бет12/14
Дата17.03.2018
өлшемі1.2 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Ворота коммуны

– Ну, дети, теперь все вместе! Повторим…


«Старый мир уж до нас разрушали,

«Мы обязаны новый создать…»


Серафима Порфирьевна взмахнула сведенными ревматизмом ручками, плавно развела их в стороны и задребезжала старческим фальцетом:

«В нашем мире нет места печали…»

– Лида! Васька! Что вы замолчали? Ну?..

В открытое настежь окно столовой детдома № 3 в поселке Пролетарском, бывшем хуторе Царском, просунулась наголо бритая голова директора школы, он же парторг, Синькина.

– Репертите? Очень прекрасно! Значит, так решаем… – эта трехчленная формула неизменно повторялась Синькиным во всех его больших и малых речах. – Из района инструкция к проведению торжеств… Значит, так решаем – двадцатилетие освобождения Ставрополя от белобандитов. Понятно? Значит, я – воспоминания, как красный партизан и герой местного значения, а детдом и школа – демонстративным порядком на братскую могилу.

– Это к самому то Безопасному! – всплеснула разведенными ручками Серафима Порфирьевна. – Восемь километров! А если дождь?

– Не восемь, а так решаем – шесть. От братской до Безопасного еще три с гаком. Там забоочик и ворота подправить надо. Вы, так решаем, пришлите ко мне Шкетова, переростка, что из беспризорных. Он, конечно, решаем, шпана, однако, активный художник… Вам же подготовить концерт…

– Готовлю, сами видите. А если дождь?

– Так решаем, что сухмень и жара, какой старики не помнят. На дождь указаний нет.

Голова Синькина скрылась. Серафима Порфирьевна возвела обе ручки к густо засиженной мухами бороде Карла Маркса.

– Ну? Все вместе, еще раз…

В знаменательный день октября, который, подтверждая отмеченное еще Грибоедовым вранье всех календарей, бывает теперь в ноябре, перед школой поселка Пролетарского с шести утра началось построение колонн манифестантов. Две комсомолки учительницы, только лишь этой осенью присланные из Ставрополя в насчитывающую уже пять классов Пролетарскую семилетку, рекордно объятые полагающимся энтузиазмом, расставляли ребят по ранжир. Четыре «основоположника» важно разместились на ступеньках школьного крылечка, а товарищ Молотов стыдливо выглядывал из за забора палисадничка. С ним случилась авария: когда снимали со стены, подрались и аккурат нос ему прорвали, хотя лично он в драке участия не принимал.

Погода, видимо, не собиралась срывать выполнение плана. Все облака были предусмотрительно изолированы где то за горизонтом, и солнце выполняло норму по стахановски.

Из проулка, густо пыля, вынесся сельсоветский драндулет, и стоявший на нем Синькин по ворошиловски оглядел колонну.

– Значит, так решаем, – крикнул он, не слезая, – детдом уже выстроился. Разбирайте портреты, а я в район. К десяти прибудем на братскую с делегатами. Так реша. донеслось уже из облака пыли вместе с топотом галопирующей предколхозничьей пары.

А из проулка уже выходила колонна детдома.

Строгий строевик нашел бы ее построение несколько противоречащим уставу РККА. Вслед за колышущимся в руках Шкетова знаменем две девочки несли портрет Карла Маркса, терпеливо прослушавшего многократные повторения о разрушении старого мира, а за ними неровными волнами текли тройки. В каждой из них, в корню – девочка постарше, а на пристяжках – пара влекомых ею за руки малышей. Пристяжные, соблюдая традиции лихих троек проклятого царского времени, «вились змеями», стараясь свободными руками прихватить горсть дорожной пыли. Сбоку троечной колонны семенила Серафима Порфирьевна, прихрамывая и подпираясь костыликом. По случаю торжества на костылике красовался большой кумачевый бант. Порой она поднимала костылик, точно салютуя Карлу Марксу, и бодро покрикивала:

– Васька (или Петька), опять балуешься!

По улице поселка Пролетарского широко разливалась песня:
«Открывает ворота коммуны

«Двадцать пятое нам октября…»


– Зачини ворота, старуха, про такой случай! – по какой то внутренней ассоциации приказал выглянувший из окна дед Самоха. – Детдомовцы идут… Аккурат груши с сушила похватают для праздника.

Колонна стала, песня смолкла, а Серафима Порфирьевна гордо взглянула поверх очков на учительниц комсомолок.

– Ну, как? А вы что подготовили?

– Гимн и «жертвою пали»… Еще стихи коллективно прочтут…

– Ну, конечно, у вас взрослые, – обиделась старушка, – но и мои малыши себя покажут! Семь уж, наверное… – затревожилась она. – Двинемся? Путь неблизкий!

С хутора вышли весело. Колонны смешались. Ребята то растекались по бурному раздолью осенней степи, то вновь стекались под знамя, которое твердо держал в руках Шкетов, но Карл Маркс переместился от девочек в свободную руку самой Серафимы Порфирьевны. К братской могиле пришли, когда солнце пекло уже изрядно.

– Пить! – атаковала старушку мелкота.

– Сейчас, сейчас! Зайдем в ограду, за водой пошлем и напьемся…

Шкетов, не выпуская знамя, гордо разпахнул раскрашенные им ворота. Ему действительно было чем гордиться. Художественное богатство и красочность, созданные им при помощи всего лишь охры и сурика, были необычайны. Столбы ворот напоминали бы знатоку о затейливо цветистых узорах островов Маори, а над ними к перекладине была прибита гладильная доска из детдома. На ней же во всю мощь сурика надпись: «ВОРОТА КОММУНЫ!!!»

Восклицательные знаки, с любовью выписанные экспансивным Шкетовым, наростали в пафосе темпов третьей пятилетки.

Но когда вошли в ограду, вопрос о питье встал во весь рост. Шкетов, при попытке командировать его за водой, лишь присвистнул в дырку выбитого зуба:

– Хватились! Ближе Безопасного ни чорта не сыщешь! Теперь хана! – и сплюнув через ту же дырку, добавил с мрачным презрением: –организаторы!.

Комсомолки растерянно переглянулись, но Серафима Порфирьевна духом не пала.

– Будет вода! Сейчас будет! Я еще неделю назад председателю говорила… Он обещал бочку прислать. Наверное, вслед за нами идет…

Солнце поднималось все выше и выше, а активность масс опускалась все ниже и ниже. «Пить, пить» стало лейтмотивом увертюры торжества. Малыши уже не резвились, а тихо сидели вдоль забора. Кое кто из них заснул.

Понемногу подтягивались и неорганизованные массы, но в оградку они не попадали. Комсомолки предусмотрительно завязали ворота носовым платком, Эта мера была вызвана явной утечкой большей половины пятого класса.

Наконец, часа через два, в облаке пыли подкатил древний районный фордик и из него вылезло районное начальство в сопровождении Синькина. Комсомолки торопливо развязали ворота.

– Заострим внимание! – гордо указал Синькин на надпись. – Так решаем. Работа местного народного художника. Представлен к премированию.

– Жарища хуже чем летом, – отряхнул пыль с пиджака заврайоно. – Хорошо, что ситра взять догадались. Премировать тебя за это! – Он вытянул из под сидения заткнутую бумажкой бутылку и жадно вытянул из нее желтую, замутившуюся жидкость. – Ну, начинаем? Пошли к мавзолею.

У мавзолея – фанерного обелиска со смытой дождями надписью – стоял столик из кабинета Синькина и на нем большой школьный звонок. Туда же поставили последнюю бутылку ситро. Стакана не оказалось. Парторг этой детали не предусмотрел.

Первый, как полагается, говорил заврайоно и высосал большую половину бутылки. За ним «вспоминал» Синькин и допил остатки. Умудренные собственным, еще недавним опытом, полученным в педтехникуме, комсомолки тревожно поглядывали на редевшие задние шеренги школьников и «ворота коммуны», в которых грудились неорганизованные массы.

Третий оратор, предполагавший возвещать о культурных достижениях, видимо, сильно занизил свой план. Посмотрев на пустую бутылку, он мрачно спросил Синькина:

– Больше нет? – и получив отрицательный ответ, скомкал, спрятав в портфель, большую половину вынутых из него листов с записями.

Потом пели школьники. Альтов явно нахватало, – они, как известно, в младших классах редки, – а в среде оставшихся школьников явно преобладали первоклассники, побоявшиеся бежать по степи в единоличном порядке. Но учительницы комсомолки все же вытянули. Настала торжественная для детдома минута. Серафима Порфирьевна оправила бантик на палочке и, подняв ее, оглянула ряды.

– Ну, все вместе!
«Старый мир уж до нас разрушали…»
Энтузиаст Шкетов, хоть хрипло, но громко подтянул:

«Мы обязаны новый создать… закашлялся и неразборчиво чертыхнулся:…с твоим новым миром! В глотке пересохло.

«В нашем мире нет больше печали…» – энергично замахала палочкой с бантиком Серафима Порфирьевна.

–.. больше печали… – уныло и безнадежно подтянули ближайшие малыши.

Прокашлявшийся Шкетов честно выполнял свои социалистические обязательства. Хрипя из последних сил, он вторнл дребезжащему голоску старушки и пресекся лишь на последнем куплете. Вместе с ним угасли и последние всплески детских голосов. Кто то из малышей всхлипнул.

«Давайте ж скорей подрастать.. – пропела в полном одиночестве Серафима Порфирьевна, призывно уставив на заврайоно палочку с бантиком.

– Как раз тебе только подрастать и осталось! – мрачно буркнул тот. – Давно бы на пенсию тебя перевел, если б было кем заменить!

Не опуская знамени, Шкетов мрачно и решительно устремился к учительницам комсомолкам:

– Платочком!. презрительно процедил он. – Платочком «Ворота коммуны» завязали! А провод, какой я приготовил, куда дели?! Платочком… – еще презрительнее протянул он, сплюнув. – Три класса полностью смылись и наших полдома. Разве платочком кого в коммуне удержишь? Интеллигенция гнилая! Э э х!..




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет