Борис Николаевич Ширяев я – человек русский



бет5/14
Дата17.03.2018
өлшемі1.2 Mb.
#21338
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

«Бытовое разложение»

– Нд а а а… Это проблема! – протянул, уперев глаза в висящий на стене портрет Буденного курсант военной академии Коля Куркин. – Проблема особого свойства. А только?. – полушопотом спросил он бравого маршала. Но тот промолчал, и Коля снова углубился в чтение письма.

Оно было длинным. Целых четыре листа ученической тетрадки были исписаны мелким, как бисер, но четким старушечьим почерком.

– Старалась старушка… Каждую букву выводила, – подумал Коля и живо представил себе ее, бабушку Лизу, собственно говоря, не настоящую бабушку, а только сестру настоящей, но все же единственную родственницу, которую знал за двадцать лет своей жизни воспитанный ею Коля. Он снова поднял глаза к портрету маршала, но вместо него увидел окно с кактусом и геранью, у окна – застланный рюшевой скатертью столик, на нем – старинные очки с треснувшим стеклом и чернильницу мопса с отбитым ухом. Это он, Коля, отбил.

«Ты пишешь, – читал курсант, – что у вас в закрытом распределителе все есть. Вот я и прошу тебя купить там то, что обозначено в списке. Все это очень нужное. Для Марьи Степановны, домкомши нашей, детское особенно. У нас детского и в помине нет, а она человек влиятельный. Через нее только меня и не уплотняют. Деньги она дала, и я их шлю переводом. Уважь ее меня ради. А в конце для Оленьки. Она про тебя всегда спрашивает, помнит…»

– Это мы и без вас, бабушка, знаем, – буркнул Коля, взглянув на висевшее под маршалом маленькое «моментальное» фото девушки в лихо задранном сбоку берете.

«…ей очень хочется духов «Кремль» и чулок телесного цвета хоть пару. Я набрала от себя восемь рублей, а ты добавь от стипендии, чего нехватит. Не пожалей ей к именинам (одиннадцатого июля), как раз придет. Вот будет рада!»

Коля отложил письмо, вздохнул и взял в руки приложенный к нему список.

– Бумазейные пеленки… Ну, это можно, – читал он вслух, – кофточку детскую вязаную… Уже хуже. Чепчики розовенькие, – чорт бы их побрал! Сосочку с колечком – ну, это извиняюсь! Сами покупайте! Может вам еще горшочек? Для Оли «Кремль», чулки, пилочку ногтевую. Это можно. А насчет чепчиков с сосочкой…

О судьбе этих компрометирующих курсанта академии предметов Коля не договорил, а подошел к открытому окну, выходившему в сад академического общежития. Его комната была во втором этаже огромного здания, бывшего когда то институтом благородных девиц, и в нее вливался густой аромат поднимавшейся снизу из куртин цветущей сирени.

– Совсем, как море, – думал Коля, смотря вниз – синие волны переливаются с лиловыми, а на них белая пена. Прежде тут институтки гуляли и мечтали о принцах. – Глаза курсанта почему то перешли от сирени к маленькому портретику под усатым маршалом. – А принцы не являлись… И вместо них. Пеленки и соски, чорт им в глотку! – неожиданно решил курсант и высунулся в окно, втягивая всей силой широкой груди вздымающуюся снизу душистую волну. – А впрочем, рассуждая логически, почему принцы и пеленки несовместимы? Родят же принцессы детей? И не в порфиры их заворачивают?

Для решения этого сложного церемониального вопроса глаза Коли снова вернулись к стене, но спросили не маршала, а маленький портретик.

– Конечно, не в порфиры, – ответил тот, – а именно в пеленки, и чепчики на них надевают. Розовенькие… и с бантиками… и соски с колечками им в рот суют..

– Розовенькие…, – презрительно протянул Коля, снова пробежав глазами список, – Чорт с ними! Пусть розовенькие! В отделе комсостава продавец свой в доску, найдет и розовенькие… Постараюсь уж для бабки. Домкомша в самом деле человек нужный.

Но вместо бабки перед его глазами отчетливо вырисовалась та, что смотрела из под Буденного, только не серая, как на фото, а красочная, живая, и в руках у нее был… розовенький чепчик с бантиком.

– Письмо получил? От сюжета? – раздалось сзади Коли. – Вот и поймал тебя! Так зачитался, что не слыхал, как я вошел.

– От бабки, – огрызнулся Коля, стараясь незаметно засунуть список в карман гимнастерки. Но этот маневр не удался.

– Прячешь? Коли от бабки, так не стал бы прятать от друга.

Вошедший был сожитель Коли по комнате Петр Матюшов, крепко сбитый, чернявый парень с низким лбом и тянувшей всю голову книзу тяжелой челюстью.

– Сюжетец твой, конечно, не вредный, – кивнул на портрет Матюшов, – один минус– пространство. Недоступная для эффективного обстрела дистанция. Я бы на твоем месте перенес огонь на близлежащие цели. Дело будет вернее. А там и без тебя наводчики найдутся. Достигнут попадания, будь уверочки. Кстати, о Верочке моей… – чмокнул губами Матюшов. – Бери сегодня увольнительную и топаем в киношку. Верочка с подружкой придет. Такой рафинад, что сам бы ел, ну, для кореша уж не жалко. Уступлю. Топаем, а?

– Пошел к чорту, – скомкал Коля бибкино письмо, – баллистику буду долбить. У меня по ней отставание.

Дело хозяйское, – обиженно хмыкнул Матюшов – принудительного ассортимента не навязываем. Но в резолютивном порядке выражаемся конкретно: дурень!

Курсант Матюшов приступил к сложной операции бритья и переодевания, а курсант Куркин демонстративно уселся у окна уперев глаза в страницу учебника. Но иксы и игреки, начальные и предельные скорости почему то не перемещались с этих страниц в мозг Коли, не отпечатывались в нем. Этому мешала какая то непонятная преграда, парализующая их зона. Может быть душистые волны, вздымавшиеся снизу, из сада, а может быть узор каких то букв, но не бабушкиного бисерного почерка, а другого. Эти буквы сбегались откуда то, становились в шеренги и получалось: «Колюшка, милый»…

– Ни черта не выйдет!

Матюшов огладил свежевыбритые щеки, одернул гимнастерку, еще раз обмахнул вычищенные на все сто сапоги, вытянулся и четким строевым шагом вышел из комнаты. Коля захлопнул книгу, потянулся, стал снова к окну и запел:
– Выходила на берег Катюша…
Потом вдруг перескочил на конец песни:
– А любовь Катюша сбережет…
И совсем неожиданно закончил:

– Чорт с вами! И чепчики куплю! – помолчал, обменялся понимающим взглядом с усатым маршалом. – И соску! – сообщил он ему интимно. – Можно потихоньку ее спросить. Навру что нибудь, скажу: для подарка племяннице. Точка, – подошел к своему шкапчику и проверил замок.

Тайны бывают не только у людей, но и у вещей. Индивидуальные платяные шкапчики курсантов тоже имеют свои тайны. В одном хранится запретная в стенах академии бутылка коньяку, в другом – сшитые у вольного портного недозволенной ширины галифе. Колин шкапчик не имел своей тайны и поэтому никогда не запирался. Его ключ невылазно торчал в своем гнезде. Теперь, после получения письма и интимной беседы с маршалом, этот ключ переселился в карман Коли и утратил свою свободу, став прикованным цепочкой к пуговице брюк. Вероятно, он очень скучал там, так как кроме сурового казенного носового платка, поговорить было не с кем. Даже пачки «Дюбек Марсалы» туда не забегали – Коля не курил. Зато висевшим в шкапу гимнастеркам стало много веселее. Прежде они могли любоваться только некрашеной фанерой стенок и днища шкапчика, а теперь каждый день новости: сначала под ними зарозовела стопка перевязанных ленточкой пеленок, потом на их радостном, весеннем лужке зацвели васильками бантики чепчиков, лиловыми колокольчиками крохотные чулочки, а рядом с ними пестрой Иван да Марьей вспыхнула из настоящей(!!) шерсти кофточка и от всего этого многоцветия до привыкших лишь к казарменным запахам форменных брюк (спускавшихся ниже) донеслось какое то непонятное, чуть заметное сладостное дыхание… А в самом углу стал маленький, завернутый в полосатую бумажку таинственный пакетик. Что он таил в себе, знали только Коля и маршал. Дверь шкапа была заперта, когда Коля, придя из распределителя, замкнул и входную, вынул этот пакетик из кармана, развернул его, снял с коробки крышку с картинкой, изображавшей до невероятия краснощекого младенца, и начал вынимать из ватки вещь за вещью.

– С колечком! Во! Красота! – показал он маршалу какой то необычайный и для академии и для предшествовавшего ей в этих стенах девичьего института предмет. – Первый сорт! Экстра!

Маршал как будто удивился.

– А это что? Уточка. Как живая! Не целлулоза, а настоящий каучук. Там разве такие есть? Их и в Москве то не найдешь!

Со столь явной очевидностью маршал согласился без спора.

– И погремок! Слыхал такой? – помахал Коля не имеющимся в оркестре академии инструментом. – Весь прибор купил.

Раскатившийся мелким горошком звук явно понравился и курсанту и маршалу.

Но ключ ничего этого не видал. Он томился в кармане и, вероятно, от скуки в тот же вечер сбежал оттуда. Как это случилось, Коля потом и сам понять не мог. Всегда аккуратный и точный, уходя в тот день в отпуск и переодеваясь, он отстегнул ключ от строевых брюк, положил его на столик… и не пристегнул к выходным.

– Промашка!

Но сначала казалось, что она прошла благополучно. Вернувшись из отпуска, Коля увидел ключ лежащим попрежнему на столе, а своего сожителя Матюшова лежащим уже в постели.

«– Значит, не полюбопытствовал, – решил про себя Коля, – я зря на него подумал. Хотя характер его всем известен. Ведьмина он продал, когда тот анекдот про Сталина рассказал. Ну, ладно, сошло!» – окончательно решил Коля, стягивая второй сапог.

– Сынок или дочка? – прозвучал вдруг непонятный для него вопрос, пропетый утрированно сладким голоском. – С чем прикажете поздравить?

– Ты про что?

– Да про то… Сам знаешь, тихоня.

– Что?

– То… про что в родилке сообщают. Хорош друг – ни словечка!



– Ты, что, обалдел?

– Прежде балдел, а теперь поумнел. Ты, браток, жук хороший. Этакую невинность на себя напускал… Ну, так как же, с сынком или с дочкой?

– Ничего не понимаю.

– Брось петрушку строить. Иди лучше в сознание. С сынком, значит? – залился тонким смехом Матюшов. – А мировой из тебя папаша получится! Заботливый!

В мозгу Коли закрутился какой то сумбурный фильм. Ключик… портретик… продавец в распределителе, завертывавший ему коробку…

– С бантиком! – заливался смехом Матюшов. – Розовенький?

– Гад! Сексот! По чужим шкапам шаришь!

– И сосочка!

Коля, как был без сапог, подбежал к кровати Матюшова, схватил его за ворот, поднял, поставил на ноги..

До бледневших в мареве майской ночи сиреневых кустов донесся звух двух глухих ударов.

На другой день Колю вызвали с занятий и дежурный провел его к всегда закрытой двери рядом с кабинетом начальника академии. Дверь вглотнула курсанта и через полчаса выплюнула его вновь, несущим подмышкой узел, завернутый в розовую бумазею. Коля как то странно, не по военному, волочил ноги и недопустимо для курсанта сутулился. Он шел, ничего не видя, и не заметил даже, как из узла что то выпало и, погромыхивая мелким горошком, покатилось по полу.

А к концу занятий на висящей у той же двери большой черной доске был приколот листок и на нем стояло отстуканное бездушной, сухо трещавшей машинкой: «Курсанту Куркину Николаю за вещественно доказанное проявление бытового разложения строгий выговор с предупреждением.»

Коля читал это вечером, когда корридор был пуст. Наступил на что то ногой. Хрустнуло. Коля нагнулся, поднял маленький, погромыхивающий мелким горошком шарик, быстро спрятал его в карман и вдруг, выпрямившись, как на параде, бросил в упор доске:

– Сволочь!






Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14




©kzref.org 2023
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет