Чёрный, белый, красный…



жүктеу 1.1 Mb.
бет1/8
Дата21.04.2019
өлшемі1.1 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Сергей Рубцов

«Я есть»


Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица:

Казик — Малевич в детстве, мальчик 10-12 лет

Казимир — Малевич до 1915

Малевич — Малевич после «Чёрного квадрата» (1915-1935)

Отец — Северин Антонович Малевич.

Мать — Людвига Александровна.

Казимира Зглейц — первая жена Малевича.

Софья Рафалович — вторая жена Малевича.

Наталья Манченко — третья жена Малевича.

Иван Васильевич Клюн (Клюнков) — художник, друг и последователь Малевича.

Михаил Васильевич Матюшин — художник, музыкант, преподаватель.

Гуро Елена Генриховна - поэт, жена Матюшина

Алексей (Александр) Елисеевич Кручёных — поэт-футурист.

И. Е. Репин — художник-передвижник.

А. Н. Бенуа — художник, критик.

Д. И. Хармс — поэт, писатель.

Николай Михайлович Суетин — художник, ученик Малевича.

Лазарь (Эль) Маркович Лисицкий — художник, архитектор, график, соратник Малевича.

Вера Михайловна Ермолаева — художник, сотрудник Малевича.

Анна Александровна Лепорская — художник, учёный секретарь ГИНХУКа, жена Суетина.

Варвара Степанова – художница, жена Родченко А. М.

Экстер, Удальцова, Попова – художницы-авангардистки, «амазонки».

И другие.

Действие первое.

Картина 1

Сон Казика. Звучит музыка: Gesang Der Junglinge — Карлхайнц Штокхаузен. Ночь. Комната Малевичей в доме при заводе. Казик в длиной ночной белой рубашке просыпается, садится на кровати. Медленно встаёт. Подходит к окну. Гроза. Гром. Шум ветра и дождя. Всполохи молнии. На полу мелькают тени деревьев, квадраты, перекрестье оконной рамы. Подходит к рампе. Стоит и всматривается в зал. Расставив руки крестообразно, беззвучно кричит. Гроза постепенно стихает. Светлеет. Вдалеке женский хор поёт украинскую песню. Слышится конский топот. Глухо доносится пенье петуха, отдалённый гул заводских машин. Затемнение.

В этой же комнате у круглого стола мать и отец Малевича. Людвига Александровна задумчиво поправляет скатерть, расставляет столовые приборы. Отец — Северин Антонович, сидит в кресле, читает газету. Музыка и шумы постепенно стихают.

Мать. Я вижу, что в наше время люди дошли до большого разума — это правда! Но что с того, когда сердца их охладились совершенно не только к ближнему, но и к близким родственникам… (Пауза. Отец недовольно морщится, шуршит газетой.) И, однако, я с разрывающимся на куски своим сердцем, с этими ранами лягу в могилу, потому что не вижу того, чему учила…

Отец. Перестань! Мы не вправе требовать от них любви. Понимаю, тебе тяжело, но, всё же, мы живём не так уж плохо. Дети, слава богу, здоровы.

Мать. Да. Это так. Но ты бы мог больше заниматься мальчиками. Особенно Казиком. А что они видят? Эти твои штучки?

Отец. Ты о чём? Какие штучки? (Делает невинное лицо.)

Мать. Какие? И ты ещё спрашиваешь?! Зачем ты приглашаешь в гости вместе нашего ксёндза и отца Григория? Ты же знаешь, что они терпеть не могут друг друга.

Отец. (Довольно улыбается.) Так забавно смотреть, как они дуются. Какие смешные у них при этом рожи!

Мать. Отец семейства, католик, а ведёшь себя, как легкомысленный безбожник!

Отец. Смешно! Я не понимаю — и у того и другого один бог, одна религия, а они чуть ли не дерутся. Готовы сожрать друг друга. Отчего? Оттого, что у них разное начальство — у одного в Варшаве, а у другого в Киеве? Христос проповедовал любовь к ближнему, прощение, милосердие. Но ты посмотри на этих слуг Господа, разве они христиане? Злоба, нетерпение, алчность и жажда власти — главный их двигатель. Они не святые, они просто люди и не самые лучшие, поверь мне.

Мать. Не вздумай кому-нибудь говорить об этом… тем более при детях.

Отец. Слушаюсь, мой генерал! Хоп! (Смешно подскакивает из кресла, припевая.) Ой, мама, люблю Гриця… (Хватает жену за талию, пытается кружить её в танце.) Ха-ха-ха…

Мать. (Пробует освободиться от объятий мужа и невольно улыбается.) Северин, ну прекрати. Что за ребячьи шалости. Зайдёт кто-нибудь! Дети увидят.

Отец. Пускай смотрят. (Останавливается, отпускает жену.) А, где Казик?

Мать. Как всегда, побежал в деревню.

Отец. Сколько раз я говорил: нечего ему там делать! Охота болтаться с крестьянами. Чему он может там научиться? Я же приказал — сидеть дома за учебниками.

Мать. Что я могу поделать? Не могу я за ним уследить. За маленькими нужен глаз. Да, и что плохого, если мальчик побегает с крестьянскими детьми. Всё на воздухе! Это здоровее, чем сидеть в затхлой квартире.

Отец. Вечно босой, грязный. Постоянно в какой-то краске и глине! Не пойму.

Мать. Он говорит, что они печи расписывают, стенки в хатах.

Отец. То-то, я смотрю, все печи испачканы! Не хватало мне маляра в доме. Старший сын Северина Малевича собирается стать сельским маляром! Такую ли судьбу я хотел бы видеть для своего первенца?! Пусть возьмётся за книги и готовится в училище. Он должен стать инженером. Я так хочу!

Мать. Полно, Северин. Ну, что плохого в том, что мальчик любит рисовать. Ведь вреда от этого нет. Может он станет большим художником.

Отец. Что?! И это говорит его мать, моя жена? Для того ли я не сплю ночами и тружусь, как прОклятый, чтобы мой сын стал прощалыгой? Что это за профессия, я тебя спрашиваю? Они вечно нищие, эти художники. Семьи только что не голодают. Вечно в долгах, того и гляди поволокут его, бедолагу, к мировому да в «холодную». Ты, верно совсем разум потеряла?!

Вбегает босой Казимир в чёрных коротких штанах и в белой вышиванке, на которых видны разноцветные пятна краски и глины. В руках у него самодельный лук из обода от бочки. Увидев отца, прячет лук за спину. Раскраснелся, часто дышит.

Отец. ( Жене.) Вот, полюбуйся на этого босяка! (Сыну издевательски.) День добрый, пан Малевич! Хорош!

Казик. (Смущённый.) Здравствуйте, татусь.

Отец. А с мамой не хочешь поздороваться?

Мать. Мы уже виделись сегодня.

Отец. Что ты там прячешь? Ну-ка, покажи.

Казик показывает лук.

Отец. Это ещё что?

Казик. Это мы в войну играем.

Отец. Хватит заниматься баловством! Пора тебе браться за ум.

Казимир, насупившись, молчит. Мать подходит к нему, гладит по голове. Вздыхает.

Мать. Ладно, пойду я. Посмотрю, что маленькие делают. Не случилось бы чего. Да и на кухню надо — скоро обедать. (Уходит.)

Отец. Что молчишь? (Пауза.) Ты мне вот что скажи: почему ты не играешь с заводскими ребятами? Обязательно шляться по деревням?

Казик. (Помолчав.) Они мне не нравятся. Какие-то они все хмурые и злые. Вечно грызутся.

Отец. А сельские, лучше что ли?

Казик. Они весёлые. Я с ними и на речку и игры всякие. Росписи делаем…

Отец. (Перебивает.) Послушай, что я тебе скажу. Ты уже почти взрослый мальчик. Я хочу, чтобы ты стал инженером. Тебе нужно получить образование, поступить в училище.

Казик. Зачем?

Отец. Чтобы стать уважаемым человеком. Ты сын дворянина, а ведёшь себя, как деревенщина. Вот опять босой бегаешь! Надо изучать математику и механику. Ты должен понимать, как работают машины. Ты ведь был со мной на заводе. Неужели, тебе не понравилось производство?! Там такие интересные и полезные станки.

Казик. Нет, тату, мне там нехорошо.

Отец. Почему?

Казик. Я боюсь.

Отец. Чего?

Казик. Эти станки… Они, как хищные звери. Я боюсь к ним подходить — того и гляди, что какой-нибудь схватит меня за руку или за голову и оторвёт.

Отец. (Улыбается.) Ну, что же ты у меня такой пугливый и глупый?! Ведь ты видел, что там, где опасно, станки закрыты железными решётками. Чего же бояться?

Казик. От этого ещё страшнее. Они похожи на диких зверей в клетках, … как в Киеве в цирке.

Отец. М-да… (Пауза.) Но ведь людям нужен сахар, одежда, обувь, свет, паровозы — всё это делают машины.

Казик. А в деревне всё это делают без всяких станков и всё у них есть. Сахар им не нужен — есть пасеки и пчёлы собирают мёд. Сами ткань для одежды ткут, сами красят и вышивают. Так ярко и красиво! Им хватает солнечного света, лампад и свечей. А если нужно куда доехать, то для этого есть лошади. И учиться им не надо. А какое у них вкусное сало! Особенно, если хлеб натереть чесноком. А вареники с вишней, со сметаною и с мёдом!.. Борщ с ботвиньей, фасолью, картошкой, свёклой и жирные паляницы, кныши с луком, мамалыга с маслом, кислое молоко с картошкой!

Отец. (Глотает слюну.) Ладно. Стало быть, ты не хочешь учиться на инженера?

Казик. Я бы хотел научиться рисовать картины, как художники в Киеве.

Отец. Вот что, выбрось эту чушь из головы! Художники все сидят в тюрьме. Берись за учёбу. Что б я тебя в деревне больше не видел. Ты меня понял?!

Казик. (Тяжело вздыхает.) Понял, татусь.

Отец уходит. Казимир, оглядываясь, открывает ящики буфета. Находит кулёк. Кладёт за пазуху. На сцену выбегает мальчик в серой робе, кепке и грубых ботинках с таким же луком, как у Казимира.

Казик. Эй, крыса! Предлагаю всей вашей крысиной армии сдаться!

Мальчик «в сером» поднимает лук, готовится стрелять.

Казик. Так ты так?! На, получай! (Стреляет первый. Противник роняет лук, хватается руками за голову, падает. Со стоном уползает за кулисы.) Ура! Бейте «заводских», хлопцы!

Казик убегает вслед за ним. Софит освещает Казимира на верхней площадке.

Малевич. Я любил луну. Когда все в доме лягут спать, я всегда открывал занавеску и смотрел на луну и на отражение окна на полу комнаты или на кровати. До моего окна доходили звуки: песни девчат и хлопцев. Я слушал, наблюдая украинское небо, на котором, как свечи, горели звезды. А украинское небо тёмное, тёмное, как нигде в России!

Любовался полями и «цветными» работниками, которые поло­ли и прорывали свёклу. 


Взводы девушек в цветных одеждах двигались рядами по всему полю. Эта была война. Войска в цветных платьях боролись с сорной травой, освобождая свёклу от за­растания ненужными растениями. Я любил смотреть на эти поля по утрам, когда солн­це еще не высоко, а жаворонки поднимаются с песнями ввысь и аисты, щелкая, летят за лягушками, и коршуны, кружась в высоте, высматривают птиц и мышей. (Свет на площадке гаснет.)

Отец. (Сторожит у дверей с ремнём в руке. В дверь задом, крадучись протискивается Казик.) Ага! Пан Малевич! Попался, герой! (Хватает его и бьёт Казика по заднице.) Вот тебе за подбитый глаз! Вот тебе за украденный сахар! Вот тебе за гулянья!..

Выходит на сцену невеста и её товарки в костюмах из шерстяных цветных тканей, в лентах вплетенных в косы и головные уборы, в сафьяновых сапожках, голенища расшиты узорами. Жених и его товарищи в серых бараньих шапках, в голубых шароварах, белых вышитых рубашках и широких красных шерстяных поясах. Пляшут и поют «Ой, мама, люблю Гриця…» Невеста с товарками всем троекратно кланяется.

Картина 2

Курск. 1900. Комната в доме Малевичей. Малевич задумчиво стоит у окна, глубоко вздыхает.

Мать. Что с тобой, мой мальчик? Ты чем-то расстроен?

Казимир. Нет. С чего вы взяли, мама?

Мать. Я же вижу. Что случилось?

Казимир. От вас ничего не скроешь. Знаете, мама, я влюбился.

Мать. Что же тут плохого? Ты уже взрослый! Совсем вырос. Кто она? Я её знаю?

Казимир. Да. Это Казимира. Казимира Зглейц.

Мать. Матка Боска! Она же совсем ребёнок! Сколько ей?

Казимир. Пятнадцать. Мы любим друг друга.

Мать. Боже! Представляю, что скажут её родители. Будет скандал!

Казимир. Не бойтесь. Пока у нас ничего серьёзного, но мы решили обвенчаться.

Мать. Ксёндз не обвенчает, если невесте нет шестнадцати лет?

Казимир. Знаю. Мы договорились, что подождём пока Казимире исполнится шестнадцать.

Мать. Зглейцы, они, кажется, немцы?

Казимир. Отец немец, а мама — полька.

Мать. Они лютеране?

Казимир. Какое это имеет значение? Это не проблема — перейдёт в католичество.

Мать. Ох, Казик, не знаю. Хорошо ли это? Ведь у нас самих полон дом малолетних. Их надо на ноги поставить, выучить. Отец и так работает, как может. И здоровье у него уже не то. Он будет против.

Казимир. Я всё равно женюсь. Нас это не остановит. Да, и в чём проблема? Я работаю. Казимира тоже чем-нибудь займётся. Она прекрасно шьёт. Обузой она вам не будет.

Мать. Сомневаюсь я что-то и боюсь. Жизнь-то, видишь, какая дорогая стала! Неурожай! В газетах пишут — во всём мире кризис финансовый и что дальше будет не известно. Как бы войны не было. Не спокойно у меня на душе. Вот и ты всё больше со своими кружковцами. В голове одни картины. Отцу передают, что ты и на работе умудряешься рисовать. Смотри, начальство не любит, когда в служебное время подчинённые занимаются посторонними делами. Уволят, что будешь делать?

Казимир. Начальник разрешил и даже выделил нам для этого комнату. Рисую, после четырёх часов, и работе это не мешает.

Мать. Ну, дай-то Бог, коли так. Только, когда обвенчаетесь, я думаю, жене-то не больно понравится твоё художество. Ей внимание нужно будет, поддержка. Детишки пойдут, а муж пропадает неизвестно где и с кем.

Казимир. Казимира меня понимает и рисованию не препятствует.

Мать. Это она сейчас не препятствует, пока молоденькая, глупенькая и влюблена в тебя без памяти. А после венчания, куда понимание денется? Увидишь, совсем другой станет. Это сейчас ты для неё «свет в окошке», а как родит — для неё ребёнок сразу на первом месте будет. Это всегда так. Малое дитя для матери всего важнее — закон природы и ничего с этим не поделаешь.

Казимир. Вот и хорошо. Она будет заниматься ребёнком, а я работой и живописью.

Мать. Поживём — увидим. Не торопился бы ты с венчанием. Отец узнает — начнёт ругаться. Усмирять придётся. Ты же его знаешь. Гоноровый ясновельможный пан! Шляхтич!

Казимир. Ничего! Он, как увидит Казимиру и поближе узнает — согласится.

Картина 3

1902. Курск. Комната вдоме Малевичей. Обнимаются. Танцуют.

Казимира. Люблю тебя, Казимир. А ты любишь меня?

Казимир. Я без ума от тебя.

Казимира. Твои родители, я знаю, не довольны.

Казимир. Не обращай внимания. Они привыкнут и всё наладится. Я уверен. (Целуются.)

Казимира. Я должна тебе что-то сказать.

Казимир. Что? Что-нибудь случилось?

Казимира. Не волнуйся. Ничего страшного.

Казимир. Говори!

Казимира. Хорошо! Слушай. У нас будет маленький.

Казимир. Кто? Какой «маленький»?

Казимира. У нас с тобой будет ребёнок. Такой хорошенький розовый пупсик, похожий на тебя и на меня. Ты рад?

Казимир. Конечно. Тем более, что «пупсик»!.. Подожди, а это скоро?..

Казимира. Скоро. Кого ты хочешь: мальчика или девочку?

Казимир. Мальчика… и девочку.

Казимира. Я тоже мальчика. А как мы его назовём? Мне (Обхватывает Казимира двумя руками за шею.) нравится — Анатолий. Правда, красиво?

Казимир. Да. Очень. Но… (Начинает кружиться вокруг своей оси. Держит Казимиру за талию.)

Казимира. Какое «но», Казимир?

Казимир. Я …вынужден… скоро…(Кружится всё быстрее. Отпускает руки, разводит их в стороны. Она держится только на своих руках.)

Казимира. Держи меня. Я упаду! А-а-а-а… (Кричит. Размыкает руки и падает. Входит мать. Видно, что она, чем-то поражена.)

Мать. Казимир…беда … там… отец…

Казимир. Что с ним?

Мать. Он не дышит.

Казимир. Нет.

Казимир на минуту замирает. Затем убегает. Казимира пытается бежать за ним, но останавливается.

Мать. О, Езус! Северин! Почему ты оставил меня?… Матка Боска! За что? Как мне теперь жить?

Казимира. Отчего он умер?

Мать. Мой бедный Северин… он давно жаловался на боли в сердце. Вот оно и остановилось.

Казимира. Не плачьте, мама. Скоро я рожу Вам внука и род Малевичей не прервётся.

Мать. (Подходит, обнимает Казимиру.) Спасибо, девочка моя. Благодарю тебя, Дева Мария! (Крестится. Обнимает Казимиру. Обе плачут.)

Затемнение.

Картина 4

1904. Та же комната.

Мать. (Несёт стопку полотенец.) Проклятая война. От неё одно горе. Сколько раненых и увечных! Молодых ребят много. Продукты опять подорожали. Вот взяла ещё работу. Надо будет обрубить и подшить. От Мечислава писем нет. Боюсь, как он там, не ранен ли? Войну, кажется, проигрываем. Чем дальше — тем хуже. (Пауза.) Что ты молчишь?

Казимира. Что говорить? Вы всё сами знаете.

Мать. Я думала: обвенчаетесь, ребёнок родится, Казик будет работать, заботиться о тебе и о сыне. Почему он у меня такой? Ничего ему не надо кроме его картин. Я виновата. Отец не хотел, чтобы он рисовал. Ругался. Прости меня, Казимира.

Казимира. Вы не виноваты, мама. Я уже устала его уговаривать. Бесполезно. Никто ему не нужен: ни я, ни сын, ни семья. Пусть едет. Раз ему нас не жалко. Я уже и вещи ему собрала.

Мать. Не хорошо так говорить, но я, грешная, теперь думаю: лучше бы его, вместо Мечислава забрали в войско. Хотя, что я говорю?! Прости меня, Господи! Я всё-таки люблю Казика больше остальных детей. (Пауза.) Был бы жив отец, он бы его вразумил. А теперь некому его сдерживать. Вот он и делает, что хочет.

Казимира. Насильно рядом я его всё равно не удержу. А удержу — будет ещё хуже. Он уже давно душой не с нами, а там в Москве.

Мать. Попробуй ещё раз поговорить. Упроси!

Казимира. Нет. Пустое. Я смирилась. (Утирает лицо платком.)

Входит Казимир.

Казимир. Что с вами? Кого хороним? Сырость развели. Не надо делать трагедию. Как будто я навсегда уезжаю. К лету приеду. На работе я договорился. Буду с вами всё лето.

Мать. Когда ты едешь?

Казимир. В воскресенье утром. Друзья уговаривают остаться. Тревожатся за меня. Зато их жёны, по-моему, чрезвычайно довольны.

Казимира. Без тебя дружки, хоть вспомнят, что у них есть дом и семья. (Пауза.) Где же ты будешь жить в Москве?

Казимир. Там есть жильё для студентов.

Мать. А если не примут?

Казимир. Ну, что вы, мама. Разве меня можно не принять?!

Казимира. Всякое может случиться. В Москву со всей России едут и все таланты.

Казимир. Будем надеяться на лучшее! Тем более что это всего лишь до лета, а потом диплом. Устроюсь и тебя с Толей заберу.

Мать. Дай-то Бог, сынок. А то — как же они без тебя? (Пауза.) Может быть, останешься?

Казимир. Я не намерен оставшуюся жизнь проторчать в Курске за чертёжной доской. Решено… и хватит об этом. (Пауза.) Всё будет хорошо. Не волнуйтесь.

Картина 5

1904. Москва. Комната в доме-коммуне Курдюмова в Лефортово. Казимир лежит одетый на кровати. Входит Иван Клюн.

Клюн. Здравствуй, Казимир. Как ты меня напугал давеча! Я уж думал ты того — помер.

Казимир. Жив! Не так-то легко меня свалить. Оголодал только малость. Слабость и голова кружится. Вот в больничку и загремел.

Клюн. Это у тебя от голода обмороки. Что творится?! Войну проиграли. Народ бунтует.

Казимир. Трудно, что и говорить. Я-то рассчитывал, что денег хотя бы до весны хватит. А тут, всё подорожало! Хорошо ещё, что за жильё не приходиться платить. Спасибо, Курдюмову.

Клюн. А я тебе сала с хлебом принёс и деньжат немного. Всё что могу, не обессудь. (Достаёт из-за пазухи газетный свёрток. Кладёт на стол.)

Казимир. Ты, Ваня — друг. Что бы я без тебя делал?! Пропал бы, как кура во щах.

Клюн. Кто и поможет, как не свой брат — художник.

Казимир. (Разворачивает свёрток. Нюхает сало.) Деревней пахнет! Дымком! Прелесть! Я, когда сало ем, Иван, детство вспоминаю: зелёные свекольные поля до горизонта, деревенские свадьбы, девок в вышиванках и в ярких лентах, хлопцев в синих широченных шароварах, в белых рубахах, подпоясанных алыми кушаками — веселье, пляски, песни, шутки; как учился расписывать печки и мазанки петухами да кониками. Закрою глаза и вижу: стою с отцом на пригорке у завода, а вокруг зелёный океан и каждая частица живого прогретая солнцем, лёгкий туман по-над полями, дымка на горизонте и надо всей этой ширью волнующий дребезжащий голосок жаворонка. Стоим — молчим. Ничего не можем друг другу сказать, как только „хорошо“, а что такое „хорошо“ и почему „хорошо“ — об этом ни слова. Эх, что вспоминать! Всё ушло и отца уже нет. (Пауза.)

Клюн. Послушай. Мне на днях заказ предложили. Только я занят. Времени нет, не смогу… Может, ты возьмёшься?

Казимир. Какой заказ?

Клюн. Нужен эскиз склянки духов для фирмы «Брокар». Что-нибудь в их стиле. Они любят с животными… Я тебе, после, покажу их продукцию. Если согласишься, я с ними договор подпишу, а деньги тебе отдам.

Казимир. Конечно. Для меня сейчас любая копейка — спасение. Вот спасибо, удружил.

Клюн. Что это у тебя? Что-то новое?

Казимир. Эскизы к росписи. Ты мне поможешь? Есть время? Посиди. Мне нужно лицо Художника-Творца. У тебя как раз такое иконное, православное.

Клюн. Хорошо. Посижу, только недолго. (Пауза. Смотрит на стены. Садится на стул. Казимир продолжает работать и одновременно разговаривать.) Странно, у тебя одновременно — то импрессионизм, то символизм и модерн, то «деревня», а то, вдруг, росписи в религиозном духе.

Казимир (рисует). Не знаю. Разрывает на части. Всё хочется попробовать. Стараюсь, но чувствую, что всё это как будто не я, не моё. Такая сила внутри распирает — что того и гляди, вот-вот разорвёт, а как выразить — что именно и как это написать, понять пока не могу. Иной раз, кажется — голова у меня такая большая, что не помещается вот в этой комнате. Такие силы через всего меня проходят!.. Прямо, физически чувствую. Мысли громадные, тяжёлые ворочаются в мозгу. Иногда мне думается, что может быть, я буду патриарх какой-то новой религии!



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет