Чёрный, белый, красный…



жүктеу 1.1 Mb.
бет6/8
Дата21.04.2019
өлшемі1.1 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Софья. Люди любят, чтобы было понятно, легко и приятно, а для того, чтобы тебя понять — нужно потрудиться самому, а этого как раз они не любят. Не переживай.

Малевич. Я пришел к заключению, что чем яснее представляешь себе вопрос, тем круг его понимания уже. Я в своей лекции всё дальше и дальше углублялся к чистоте ответа, и она показала, что вся моя ясность представления совсем темна окружающим, — чем точнее, тем темнее. Лекция моя вернула к жизни здешних лекторов — которые было совсем стушевались — ибо они показались всем ясны и понятны; только через них был ясен всем кубизм и живописные вопросы, ибо они говорили не о них.

Софья. Ничего страшного не случилось. В следующий раз ты сможешь им объяснить подробнее, и я уверена, что многие тебя поймут.

Малевич. Возможно. Но я и сейчас не остался один. Небольшой кружок, разделяющий мои взгляды, занялся адскою работою: на литографских камнях пишут мою брошюру. Недели через две будет готова.

Картина 27

Сцена разделена на две равные части. В левой — входит Марк Шагал со скрипичным футляром. На заднике — зелёный плакат с надписью «Шагал — Витебску». У каждого ученика своя маленькая скрипка в руках. В правой — на верхней площадке Малевич сидит и смотрит в телескоп. На заднике в центре «чёрный квадрат», слева от него «красный квадрат», справа от него — «белый квадрат», вверху от него — «чёрный круг», внизу — «чёрный крест». Лисицкий, Ермолаева и Софья расставляют вдоль стен мольберты. Ученики: Лазарь Хидекель, Наталья Иванова, Илья Чашник, Фаня Белостоцкая, Лев Юдин, Евгения Магарил.

Шагал. (С сильным еврейским акцентом.) И так, голуби мои, продолжим. (Подскальзывается, но удерживается на ногах. Смотрит под ноги. Грозно.) Это что такое?!

Юдин. ( Косит одним глазом.) А что такое, учитель?

Шагал. Так вот, на полу.

Хидекель. А, так это Фаня…

Шагал. Белостоцкая, в чём дело?

Белостоцкая. (Удивлённо.) Это не моё. Причём здесь я?

Юдин. Простите, Марк Захарович, это коза — Фаня.

Шагал. Так что ж ты мне морочишь голову? Кто дежурный? (Все молчат.) Совсем распустились! Ладно, потом разберёмся. Продолжим. Сегодня повторим сонату «Полёты над Витебском». (Илья Чашник начинает отчаянно чесать голову.) Все готовы? Чашник, в чём дело? Что у тебя с головой? Никак — вши? Подойди до меня. (Илья подходит к Шагалу. Тот осматривает волосы.) Так и есть. Ты когда в последний раз голову мыл?

Чашник. В этом году?

Шагал. (С сарказмом.) Нет, в прошлом.

Чашник. Так мыла нет!

Шагал. А рЕмень у отца есть?

Чашник. Не-а… Все рЕмни съели ещё в прошлом году.

Шагал. Как я гляну, так ничего у вас нет. Ума в том числе. Марш домой! И скажи отцу, пусть придёт, я ему налью керосину. Керосин в этом случае — верное средство.

Чашник. Угу, сей минут. (Чашник пробирается к перегородке, разделяющей сцену. Заглядывает на половину Малевича. Смотрит с интересом. Осторожно переходит на неё.)

Шагал. Развели тут кабак. Кто дежурный?

Юдин. (Хитро улыбается.) Я, Марк Захарович!

Шагал. Быстро всё убрал!

Юдин. Так я побегу за тряпкой.

Шагал. Чтобы мигом! Остальные, внимание, приготовились! (Все прикладывают скрипки к подбордкам. Юдин крадётся к перегородке, заглядывает на другую половину. Сверху спускаются лонжи. Шагал пристёгивается.)

Софья. Казимир! Что ты там видишь?

Малевич. Ничего не видно. Солнце мешает. Как мы не старались его победить в 13-том году — окончательно не удалось. Надо подождать пока стемнеет.

Юдин переходит на половину Малевича, присоединяется к Чашнику.

Ермолаева. Не стесняйтесь, молодые люди, проходите. Казимир Северинович скоро спустится. Что-то вас маловато! Где остальные?

Юдин. Сейчас, остальные подтянутся. (Юдин и Чашник несмело проходят, зачарованно смотрят на «квадраты».)

Шагал. (Берёт скрипку и смычок, пробует струны.) И так, приготовились. Начали. И раз…

Медленно поднимается на 2 метра вверх, закатив глаза, играет еврейскую мелодию. Ученики, подпрыгивают на месте. Пытаются играть на скрипках. Издают дикие нестройные звуки. Хидекель падает в сторону. Шагал очнувшись, опускается вниз.) Нет. Нет. Нет. Так дело не пойдёт. Что вы скачете, как зайцы-русаки? Революция освободила наш народ. Дала свободу, крылья. Избавила от позорного клейма черты оседлости. Революция сказала: летите дети Израиля по всем просторам неба России и всего мира!

Иванова. (Перебивает.) А мне что делать?

Шагал. В каком смысле?

Иванова. Вы сказали «дети Израиля». А я как же?

Шагал. Как фамилия?

Иванова. (Обиженно.) Иванова, я.

Шагал. М-да… Что с вами делать, с нами полетите… и так, простите, прервали … …России и всего мира! И что я вижу?! Полную неспособность к полёту. Как говорил наш царь Давид: «Рождённый ползать — летать не любит». Клянусь: я умру, но поставлю вас на крыло.

Хидекель. На счёт «умру» я ничего против не имею, но когда же мы, в конце концов, начнём заниматься живописью?

Шагал. Что, что, что? Кто это там пищит? Желторотик! Ты научись для начала висеть в воздухе, хотя бы жалких 2-3 секунды. Затем держать правильно смычок в своих корявых коготках. Впрочем, как хотите. Я никого не держу. Кому не нравится — может отползать отсюда! А пока, молча и с полной отдачей… Лапки вместе. Держим локоток… плечо… крылышко… носочки тянем — и раз… (Опять поднимается на 2 метра над сценой, зависает и самозобвенно играет на скрипке. Хидекель махнув рукой, смело идёт прямо на другую половину. Ученики повторяют попытки, но, почти сразу, прекращают, и один за другим следуют за Хидекелем.)

Малевич. (Спускается по лестнице.) Супрематический аппарат, будет едино-целый, без всяких скреплений. Брусок слит со всеми элементами подобно земному шару — несущему в себе жизнь совершенств, так что каждое построенное супрематическое тело будет включено в природо-естественную организацию и образует собою нового спутника. (Ученикам.) Здравствуйте, ребята! (Продолжает, не обращая ни на что внимания. Все слушают его, молча, затаив дыхание.) Земля и Луна, но между ними может быть построен новый спутник супрематический, оборудованный всеми элементами, который будет двигаться по орбите, образуя новый путь. Исследуя супрематическую форму в движении, приходим к решению, что движение по прямой к какой-либо планете не может быть побеждено иначе, как через кольцеобразное движение промежуточных супрематических спутников, которые образуют прямую линию колец из спутника в спутник. (Весело смотрит на учеников. Видно, что у него прекрасное настроение. Подходит к Софье. Софья смотрит на него счастливыми глазами.) Вижу, что мой «квадрат» вам по душе! Дорогие мои ребятки, вы молодые последователи нового искусства — МОЛПОСНОВИС! Что и говорить-то!.. (Начинает приплясывать вокруг Софьи.) Эх, квадрат, квадрат, квадрат! Эх, волшебный мой квадрат! (Ученикам.) Ну, что ж вы стоите, молодёжь?! (Софья стоит, выпятив живот. Улыбается. Топчется и кружится на месте. Ученики начинают несмело подпевать и пританцовывать вокруг Софьи. Звучит «Humus» Пендерецкого.) Давайте, вместе. Эх, квадрат, квадрат, квадрат. Эх, великий мой квадрат! (Показывая руками на живот Софьи.) Вот он, что делает — квадрат-то животворящий! Божественный мой младенец! Эй, жги хлопцы! Да здравствует ПОСМОЛНОВИС! Нет. Лучше так — УНОВИС, утвердители нового искусства! Ура! (Кружатся всё быстрее. Ермолаева, опираясь на один костыль, другим машет вокруг головы. Всех захватывает вихрь музыки и танца. Тем временем на стороне Шагала остаётся только одна Фаня Белостоцкая, прыгающая на месте и издающая звуки на скрипке. Шагал приходит в себя. Опускается вниз на сцену. Долго с тоской смотрит на прыгающую Фаню. Она падает на пол, платьице у неё высоко задирается и видны не очень чистые ноги и трусы.)

Шагал. Всё, хватит. Распрыгалась, коза! Рябит от тебя в глазах. Что, все мои птенцы разлетелись?

Фаня. Все.

Шагал. Вот так, приехал заезжий польский гастролёр, фокусник, шарлатан. Достал из своего цилиндра разноцветные квадратики, треугольники, кружочки… и все птенцы из моего гнезда, как под гипнозом, перелетели к нему. И всё — нет гнезда! Всё, что строил в муках, без сна, без отдыха, всё с такой лёгкостью променяли на фейерверки, мишуру и конфетти. (Опускает лицо в ладони. Сидит некоторое время, покачиваясь из стороны в сторону, припевая что-то из еврейской музыки. Поднимает голову.) Что же ты осталась?

Фаня. (Молчит. Потом смущённо.) Потому… потому, что я вас люблю, Марк Захарович.

Шагал. Что-что?! Дурочка ты, Фаня… брось… мала ещё. «Люблю»! Что ты об этом понимаешь, деточка?! (Открывает скрипичный футляр. Достаёт свёрток.) На вот, тебе мыло. Трусы постирай! (Фаня красная от стыда. Отворачивается.) Обиделась? Не сердись на меня. Прости. Худо мне. Бери!

Фаня. (Фаня нехотя берёт свёрток.) Спасибо, учитель.

Шагал. (С ненавистью и раздражённо машет рукой.) То-то…спасибо… поди… иди к ним… у них, слышь, как весело! (Фаня, озираясь на Шагала, медленно уходит к Малевичу. Он смотрит ей вслед.) Только уехал доставать для школы хлеб, краски и деньги, мои учителя подняли бунт, в который втянули и учеников. Да простит их Господь! И вот те, кого я пригрел, кому дал кусок хлеба, постановили выгнать меня из школы. Мне надлежит покинуть её стены в двадцать четыре часа. Прощай, милая моя родина! Прощай, Витебск! (Берёт в руки скрипку и смычок. Поднимается со стула. С надрывом продолжает прерванную мелодию.)

Картина 28

1920. Витебск. На сцене Малевич, Лисицкий, Ермолаева, Софья. Малевич сидит верхом на стуле. Ермолаева на костылях. Лисицкий прыгает через скакалку. Софья (уже без живота) стирает бельё в тазике на табурете.

Малевич. (Покачивается назад — вперёд.) Итак, необходимо чётко определить задачу: чему и как мы будет учить студентов? Первое: мы должны дать ученикам возможность проследить развитие живописных направлений и стилей, начиная с импрессионистов, через «сезаннизм», фовизм, кубизм, кубо-футуризм, конструктивизм к беспредметному и супрематизму. Дать развитие системно и предоставить ученикам возможность поработать в каждом из стилей, с тем, чтобы ученик мог сам свободно выбрать, какой из стилей ближе ему по духу.

Лисицкий. (Перестаёт прыгать.) А если кто-нибудь захочет работать в духе реализма, передвижников, например?

Малевич. Ну, что ж, в этом случае вы должны тактично объяснить молодому человеку, что для этого в России имеются другие учебные заведения, например, Академия художеств в Петрограде, куда он при желании может поступить. Не упускайте случая объяснять, что реализм сезаннизма или кубизма ничуть не менее реален, чем так называемый «реализм» академиков и передвижников. Повторение и копирование натуры не есть реализм. Это вообще не задача для живописца. Мы заявили новый живописный реализм, в котором художник творит свободно, без оглядки на авторитеты прошлого и на готовые формы натуры. Наша задача — дать ученику определиться со стилем, в котором ему более всего естественно работать. После этого необходимо переходить к индивидуальным заданиям.

Софья. Мыло, мыло, мыло… (Трёт с остервенением.)

Малевич. Что?!

Софья. Я спрашиваю: где взять мыла или хотя бы соды? Совершенно нечем стирать! (Сокрушённо машет головой. Продолжает стирку.)

Малевич. Речь не об этом! (Продолжает.) Боже избавь, от слепого копирования Сезанна или Пикассо. Ученик должен понять сам принцип построения картины в сезаннизме или кубизме, независимо от того, что изображается: лицо или фигура человека, животное или предмет. Мы не ставим перед собой задачу всех наших учеников сделать беспредметниками и супрематистами, но непременно поддержим тех, кто добровольно изберёт этот стиль.

Лисицкий крутит скакалку слишком быстро. Ермолаева пытается тоже подпрыгнуть, но не успевает. Всё время цепляется за скакалку костылями.

Ермолаева. Эль, не крутите так быстро! Вы же видите, что я не успеваю!

Лисицкий. Вера Михайловна? Давайте, я лучше один.

Ермолаева. А как же я? Я тоже хочу, как в юности. Крутите уже!

Пытаются прыгать. Опять не получается.

Малевич. (Продолжает качаться.) Не отвлекайтесь, товарищи! (Продолжает.) Супрематизм это не одно из направлений живописи, а универсальный метод, который даёт художнику возможность творить новые формы в любой области искусства и в будущей творческой деятельности человека. Конечно, не все ученики одинаково талантливы, но в процессе обучения мы должны выявлять наиболее одарённых и уделять им большее внимание. Возможно, даже выделить их в отдельную группу. Важно найти равновесие между личными наклонностями учеников и общим коллективным направлением. Да, равновесие! (Софья теряет равновесие. С грохотом падает вместе с тазом на пол. Ползает пытается собрать выпавшее бельё. Поднимается. Ставит тазик на табурет. Продолжает стирать.)

Софья. Едрёна бабушка! Опять всё перестирывать!

Малевич. (Софье.) Я не решаю хозяйственные и «харчевые» вопросы. Обращайтесь в хоз.отдел! (Продолжает.) Училище должно стать единым творческим организмом. Наша задача готовить не узких живописцев, а творцов нового искусства, идущих в любых направлениях: архитектуры, театра, кино, книжной графики, промышленного конструирования, прикладных искусств,— там, где наше время ставит новые задачи перед обществом и средой, сотворения новых, ещё невиданных форм и новой реальности. Труд должен стать творчеством! Главное сейчас — удержать равновесие! (Ермолаева теряет равновесие, цепляется за Лисицкого. Вместе падают с грохотом и криком. Софья поскальзывается и снова падает вместе с тазом. Грохот. Малевич теряет равновесие и падает со стулом на пол. Все покатываются от хохота.)

Картина 29

1924. Ленинград. Мастерская Малевича в Гинхуке. Малевич и Суетин собирают макет архитектона «Гота». Из репродуктора слышится бравурная маршевая музыка.

Малевич. Мы должны искать все элементы нового и их выращивать, совсем не делая из учеников кубистов или супрематистов. В их индивидуальности мы должны отличить элемент нового ощущения. Этот неизвестный „прибавочный элемент“ мы постараемся уберечь, дать ему развиться, однако, прежде всего, мы должны убедиться, что он у них есть.

Суетин. Это ясно. Но вот чего я не могу понять — отношения к вам Татлина. Эти его странные поступки: вы говорите, он бросился одетым в пруд, когда не захотел сниматься с вами на общем фото?

Малевич. Это ещё ничего: в мастерской у него всё, как на корабле, он заставляет учеников носить тельняшки, а когда я прохожу мимо его мастерской, то выходят двое дежурных с топорами, чтобы я не зашёл.

Суетин. Чего он боится?

Малевич. Тут много игры с его стороны. Придуривается. Но он действительно боится, что я могу украсть у него некие профессиональные секреты. Это смешно. Он не может понять главного. Что мы с ним уже давно идём в разных направлениях. Его искусство, по сути, материально. Татлин творец, но он материалист.

Суетин. А Филонов? Он тоже нас не очень-то жалует.

Малевич. Павел Николаевич — гениальный художник и поразительный мастер, но для него в творчестве важнее всего искренность. А, как я уже сказал, в искусстве главное не искренность, а истина. Он подозревает меня в неискренности и, наверное, считает шарлатаном, притворщиком. Ну, что ж, я не стану его разубеждать. У меня нет на это времени.

Голос диктора. Передаём выступление наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского.

Голос Луначарского. Дорогие товарищи! Для неискушённых всякими переживаниями замысловатого культурного развития людей естественнейшей формой является, (если мы будем говорить о больших массах), форма классическая, ясная до прозрачности, выдержанная в своей торжествующей красивости или близкая к окружающей нас реальности, стилизующая её только в смысле отвлечения от ненужных деталей. (Аплодисменты.) Пролетариат и крестьянство будут требовать классического искусства, упирающегося, с одной стороны, в здоровый, крепкий, убедительный реализм, с другой стороны, в красноречивый прозрачный символизм в декоративном и монументальном роде.

Малевич. (Подходит выключает репродуктор.) Вы понимаете, о чём он?.. Ведь это мы с вами люди «замысловатого культурного развития». Институт и так постоянно трясёт от инспекций и проверок. Комиссия за комиссией! Теперь, надо думать, житья нам не дадут. Луначарский просто так говорить не будет. Это, как они говорят, «генеральная линия партии». Как бы «дорогие товарищи» нас не прикрыли. Надо, Николай, поторапливаться с остальными архитектонами. (Пауза.) Чем-то надо прикрыться. Нужен какой-нибудь реальный проект, связанный с производством или строительством.

Суетин. У Чашника, кажется, было что-то производственное — спецодежда для рабочих и проекты рабочих помещений.

Малевич. Так, пусть бросает всё остальное и дорабатывает эти проекты. И Хидекель проектировал рабочий городок. Посмотреть, что у него. Необходимо срочно расширить эти направления. Привлеките Юдина и Лепорскую с Ермолаевой. Чем больше будет сделано на бумаге, тем лучше.

Картина 30



Малевич в своём кабинете в ГИНХУКе

Малевич. (Стук в дверь.) Войдите!

Входят босые Хармс и Введенский. Падают на колени.

Малевич. (Встаёт. Обходит стол.) Извините,  не знал, что хороший тон снимать башмаки.

(Встаёт в свою очередь на колени перед ними.) О чём просите?

Хармс. Ваше величество, нам бы зал белый.

Малевич. (Встаёт.) Восстаньте отроки! А на что он вам?

Введенский. Мы с театром «Радикс» пьесу собрались ставить, а помещения нет. Поможете?

Малевич. Что за пьеса?

Хармс. Название простое — «Моя мама вся в часах».

Малевич. Допустим. Текст меня не очень интересует. А эскизы сцены какие-нибудь имеются?

Введенский. Как не быть.

Малевич. Кажите. (Показывают эскиз занавеса.) Так, так. Ну, что же не дурно. Только уберите вы эти глаза, циферблаты и прочую мишуру — без неё лучше будет. Я старый безобразник, вы молодые, посмотрим, что получится. Зал в принципе свободен. Завтра приходите и можете начинать. Но должен предупредить — с дровами туго.

Хармс. Ничего, как-нибудь!

Введенский. Не околеем!

Малевич. Ну-ну… босяки, смотрите сами.

Хармс. Казимир Северинович, не хотели бы вы объединиться с нами, обэриутами? Могло бы получиться интересно.

Малевич. С удовольствием, если называться мы с вами будем не ОБЭРИУ, а — УНОВИС.

Картина 31

1925 май Комната в Немчиновке. Софья лежит на кровати в длиной белой рубашке. У неё жар. Рядом с кроватью стул. Людвига Александровна ставит ей компрессы. Даёт пить.

Мать. Попей, Соня. Вот так-то будет лучше. Приподнимись. (Софья привстаёт на локтях. Жадно пьёт. Падает без сил опять на подушку. Закрывает глаза.) Ну, полежи, отдохни.

Софья. Где же Казик? Почему он не едет?

Мать. Не волнуйся. Он скоро должен быть.

Софья. Боюсь, что умру без него и не увижу.

Мать. Ну, что ты, дочка, не гневи Бога. Всё обойдётся. Врач говорит, что кризис скоро пройдёт.

Софья. Они всем умирающим так говорят. А где Уна?

Мать. Уночка на улице играет с соседскими детьми. Не волнуйся! Поспи. (Софья забывается в бреду. Слышны шаги. Входит Малевич. В руках свёртки.) Вот и Казик!

Малевич. Здравствуйте. Как вы тут? Как Соня?

Мать. (Шёпотом.) Тише. Только заснула. Всё так же — плохо. Кровь из горла стала идти чаще. Успокаиваю её, но, что я могу поделать. Сердце у меня всё изболелось, глядя на неё.

Софья. (Открывает глаза.) Мне показалось, что Казик приехал. Я, кажется, слышала его голос.

Малевич. (Подходит к кровати.) Я здесь, родная.

Софья. Как хорошо, что ты приехал! Я уже думала — не увижу тебя. Мне почему-то кажется, что я сегодня умру.

Малевич. Что ты такое говоришь, Сонечка! Я лекарства привёз. Мы с тобой ещё станцуем фокстрот в Нескучном саду.

Софья. Ты всё шутишь. Нет, видно, оттанцевалась. Какой уж тут фокстрот! А я, глупая, платье новое себе сшила на лето, шифоновое, красивое — белое с красными и чёрными розами, как ты любишь. Мечтала, как мы с тобой пройдёмся по Москве, по Тверскому, в Сокольники поедем, будем есть мороженное, слушать духовой оркестр. Ах, как я хочу мороженного. Мне так жарко, душно!

Малевич. (Беззвучно плачет. Отворачивается, чтобы Софья не видела его слёз.) Конечно, Сонечка, обязательно пройдёмся и мороженного поедим.

Софья. А то, вдруг, так холодно, как зимой в проруби… чаю хочется!

Мать. Пойду, чай приготовлю (Малевичу) и ты заодно попьёшь с дороги.

Малевич. Да, мама. С мятой, если можно.

Мать уходит.

Софья. Как же всё несправедливо! Самые тяжёлые годы мы с тобой пережили — революцию, войну, голод — казалось бы, жизнь налаживается, теперь только и жить. (Пауза.) Но, что я всё о себе. Ты, главное, Уночку береги! И женись, если женщину хорошую встретишь.

Малевич. Не надо, Соня! Мы ещё погуляем на свадьбе у дочки.

Софья. Полно, Казимир. Я же не маленькая — много повидала умирающих от туберкулёза. Только жалко, что ты, Уна, мама, этот дом, поля за Немчиновкой, по которым мы столько раз ходили,— всё это останется, а меня уже не будет. (Малевич пытается что-то сказать.) Молчи! Я знаю наперёд, что ты скажешь! Послушай, у меня мало времени. Хочу успеть сказать тебе на прощание всё, что не смогла за те годы, что мы были вместе.

Малевич. Тебе нельзя так много разговаривать.

Софья. Мне теперь всё можно. (Пауза.) Я теперь часто вспоминаю, как увидела тебя в первый раз у нас дома. Полюбила сразу. Почувствовала, что ты мой, тот, о котором я думала, кого ждала, и не было дня, чтобы это чувство меня покинуло. Не задумываясь, пошла бы за тобой: куда ты, туда и я. Только судьба, видишь, как повернула! Поцелуй меня! (Малевич наклоняется, целует Софью.) Какие губы у тебя холодные! …И на лицо капает. (Трогает пальцами своё лицо. Облизывает пальцы.) Солёные… как море… мы так с тобой и не были у моря. Обещай, что ты обязательно отвезёшь Уну к морю.

Малевич. Обещаю, конечно, отвезу.

Софья. Вот и хорошо. Мне так будет спокойнее. Я первое время буду скучать без вас, но буду знать, что вы недалеко, вам тепло, весело и вы скоро вернётесь. А я пока буду смотреть в наше подмосковное небо и, как будто, тоже буду плавать в море. Ведь такого неба нет нигде в мире, такого глубокого и нежного! Нет, Казимир, не нужен мне твой белый, пустой, безразличный космос. В нём нет ничего, что мне дорого, о чём болит и будет тосковать душа. В нём нет любви. Человеку нельзя без любви! Слышишь, Казимир! (Поднимается на локтях. Вдруг вскрикивает. Показывает рукой в угол.) Кто это?!



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет