Чёрный, белый, красный…


Малевич. (Оборачивается в угол, но ничего не видит.) Где? Софья



жүктеу 1.1 Mb.
бет7/8
Дата21.04.2019
өлшемі1.1 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Малевич. (Оборачивается в угол, но ничего не видит.) Где?

Софья. Вон там, в углу!

Малевич. Там, Соня, никого нет.

Софья. Вот же весь в белом… шевелится. Идёт… Крадётся ко мне! А-а-а… (Через комнату проходит фигура накрытая белой простынёй. Хватается руками за грудь, падает головой на подушку, теряет сознание. Подушка окрашивается красным. Входит мать с подносом.)

Мать. Что, как она? Езус! Опять кровь!

Малевич. По-моему, надежды нет.

Картина 32

1925, сентябрь. Сокольники. Скамейка. Слышатся звуки духового оркестра. Малевич с Наташей гуляют под руку. Бабье лето.

Малевич. Как хорошо здесь! В Сокольниках в любую пору прекрасно!

Наталья. Да. Особенно ранней осенью, как сейчас. Ещё тепло, но не жарко. Листья только-только начинают желтеть и какая-то особенная лёгкая грусть на сердце.

Малевич. Откуда может взяться грусть у молодой девушки. Что уже мне, старику, тогда говорить?

Наталья. Может быть, я скажу глупость: но вы, Казимир Северинович, вовсе не кажетесь мне стариком, а для девушки 25 лет — не так уж мало.

Малевич. Прохожие, верно, думают: вот идут отец с дочерью.

Наталья. Милый, Казимир Северинович, вам вовсе не стоит переживать о возрасте.

Малевич. Шутите? Знаете сколько мне лет?

Наталья. Знаю. Я многое о вас знаю, и ваши годы меня нисколько не смущают.

Малевич. Знаете? Откуда?

Наталья. Не буду лукавить: я нарочно хотела узнать о вас побольше.

Малевич. Отчего?

Наталья. (Молчит. Потом смущённо, слегка краснеет.) Потому, что вы мне интересны. Простите, я сегодня глупости говорю.

Малевич. Вовсе нет, если вы, конечно, не смеётесь надо мной.

Наталья. Смеяться над вами? Что вы! Я бы не посмела… и чтобы вы мне поверили предлагаю: давайте перейдём на «ты».

Малевич. Я тоже хотел вам… тебе предложить, но не решался.

Наталья. Хорошо. Я буду называть тебя — Казимир.

Малевич. Мне нравится, когда ты называешь меня по имени.

Наталья. И мне, только не много не привычно.

Малевич. Не знаю отчего, но мне кажется — я знаю тебя давно. Мне легко и просто с тобой.

Наталья. И мне так кажется, будто мы были знакомы, только давно не виделись.

Малевич. Жаль, но мне необходимо ехать в Ленинград. Я и так задержался. Надо быть в институте. Меня ждут.

Наталья. И дочка, наверное, скучает без папы?

Малевич. Вы и про Уну знаете?

Наталья. Конечно.

Малевича. Она сейчас с моей мамой. (Пауза. Малевич молчит в нерешительности, потом решается.) Но мне так не хочется уезжать.



Наталья. Почему?

Малевич. Потому что я не хочу с тобой расставаться. Я люблю тебя! Если бы это только было возможно, если бы ты согласилась поехать со мной — я был бы самым счастливым человеком.

Наталья. А я всё думала, мечтала: решишься ли ты мне это сказать?— и не верила, что это возможно.

Малевич. Так ты согласна?

Наталья. Да, конечно. Только мне неудобно будет перед твоей мамой. В качестве кого я появлюсь у вас?

Малевич. В качестве невесты и будущей жены. (Целует руки.) Я сегодня самый счастливый человек на свете.

Наталья. И я, только удивительно, что ты во мне нашёл? Ведь я простая, ничем не примечательная, обыкновенная.

Малевич. Ты самая замечательная, ты единственная, которая мне нужна, и без кого, моя жизнь была бы пуста. (Пауза.) Только учти, что у меня тяжелый характер и масса недостатков: тебе будет трудно со мной.

Наталья. Ничего, я буду принимать тебя таким, какой ты есть.

Малевич. Ура! Это надо отметить. Идём, посидим где-нибудь.

Наталья. Пошли! (Уходят счастливые.)

Картина 33

1927. Малевич приехал из Берлина. Спускается из здания вокзала по лестнице к выходу в город. Он в белом костюме и белой шляпе, надвинутой на глаза. В одной руке чёрный заграничный чемодан, в другой — красный надувной слоник. К нему подходит человек в светло-сером костюме и кепке.

Человек в «сером». Гражданин Малевич?

Малевич. Я, а в чём дело?

Человек в «сером». Вам необходимо пройти со мной.

Малевич. Я вас не знаю. Кто вы? (Человек в сером достаёт и показывает удостоверение.) Не понимаю, чем я могу быть интересен вашему ведомству?

Человек в «сером». Это не надолго. Вам зададут несколько вопросов. Вы ответите и можете быть свободны. Простая формальность.

Малевич. Хорошо, но я должен был с вокзала заехать домой. Жена и мать будут волноваться.

Человек в «сером». Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вы будете дома.

Кабинет: на стене портреты Ленина и Троцкого, в углу вешалка-стойка с рожками, на одном из рожек висит серая кепка. Письменный стол, шкафы с папками. За столом совершенно лысый следователь, под носом два чёрных квадратика усов, тоже в светло-сером костюме. Сидит за столом. С другой стороны стола — табурет. Листает дело. Дверь обита чёрным дерматином. Человек в «сером» с Малевичем подходит к двери. Открывает. Заходят.) Аполлинарий Иваныч, гражданин Малевич доставлен!

Следователь. Вот и отлично! Можете идти.

Человек в «сером». Слушаюсь! (По-военному оборачивается «кругом». Уходит.)

Следователь. Здравствуйте, Казимир Северинович! Присаживайтесь. (Малевич ставит рядом чемодан, садиться на табурет. Слоника держит на коленях.) «Садиться» вам пока рано. Рад, очень рад нашему знакомству, хоть, как говорится, и по долгу службы, но, всё же… какой у вас забавный слон! Можно посмотреть?

Малевич. (Протягивает игрушку через стол.) Это для дочери. Подарок.

Следователь. Как мило! (Прощупывает слоника.) Мягкий! (Возвращает слоника Малевичу.) Простите, что так неожиданно пришлось вас потревожить.

Малевич. Я не совсем понимаю цель моего задержания.

Следователь. Что вы, что вы!.. Это вовсе не задержание, как вы изволили выразиться, а мы вас пригласили на беседу. Беседа наша не официальная и никакого протокола… Просто нас интересуют некоторые моменты вашей заграничной поездки. Вы можете не отвечать на вопросы, которые покажутся вам, ну, скажем, неудобными. (С небольшим, но твёрдым нажимом.) Но я надеюсь на вашу искренность, тем более, что вам, я думаю, нечего скрывать от советских органов?

Малевич. Да, конечно, я отвечу на все ваши вопросы. Хотя, если честно, я не понимаю, чем могла заинтересовать ВАС моя рядовая творческая поездка.

Следователь. Как знать, как знать! Сейчас мы быстренько пробежимся… (смотрит в дело.) Вы были… в м-м-м… в Варшаве и Берлине. Очень хорошо! С какой целью?

Малевич. (Спокойно.) Я уверен, что вам это известно.

Следовать. Только давайте не нервничать. Милейший Казимир Северинович. Я задаю вопросы исключительно по долгу службы. Так что не обессудьте и извольте отвечать.

Малевич. Как вам угодно. В Варшаве и в Берлине я выставлял свои картины.

Следователь. А кто инициировал эти ваши выставки?

Малевич. Инициаторами были польская и немецкая стороны.

Следователь. А кто именно?

Малевич. В Варшаве выставку организовала авангардистская группа «Praesens», а в Берлине — издательство Ласло Мохоли-Надя и руководство института «Баухауз» в Дессау… (Прерывает себя. Резко.), но почему это вас интересует?

Следователь. Ну, что вы так волнуетесь?! Это обычные вопросы, которые мы задаём всем, кто был заграницей. Нам необходимо выяснить с кем вы там встречались, о чём говорили, и не было ли среди них людей враждебно настроенных против нашей страны? Видите, я с вами совершенно откровенен.

Малевич. Простите, но я провёл за границей два с половиной месяца и встречался с кучей народа — всё эти люди искусства и не имеют никакого отношения к политике.

Следователь. Фи, какой у вас наивный взгляд! В нашей работе мы сплошь и рядом встречаемся с людьми, которые, казалось бы, не имеют никакого отношения к политике, а на деле оказываются вовсе не теми, кем казались. Вы действительно думаете, что искусство не имеет к политике никакого отношения?

Малевич. Во всяком случае — я и моё окружение.

Следователь. Готов поверить, но я не советую так категорично отвечать в этом смысле за всех заграничных господ, с которыми вы встречались. Среди них могут оказаться разные, ох! разные типы.

Малевич. Возможно, хотя вряд ли. Я, собственно имею в виду, что, если я буду рассказывать обо всех, с кем встречался и обо всём, о чём мы говорили, то понадобится дня два не меньше.

Следователь. (Весело.) А я никуда не тороплюсь — дежурство у меня до завтрашнего утра. (Нагло смотрит на Малевича. Малевич удивлённо смотрит на следователя.) Шучу, шучу... А кто санкционировал ваш отъезд?

Малевич. Кха-кха… Министерство культуры и «Главнаука».

Следователь. С кем контактировали в Варшаве?

Малевич. С представителями группы «Praesens» — организаторами моей выставки.

Следователь. С кем лично?

Малевич. Больше всего с архитектором Хеленой Сыркус и её мужем.

Следователь. Почему именно с ними?

Малевич. Она была одним из организаторов выставки, а также является главным редактором журнала «Praesens». Переводит на польский язык и собирается издать отрывки из моей теоретической работы — «Супрематизм: Мир, как беспредметность».

Следователь. Что за супрематизм такой и в чём смысл вашей работы?

Малевич. Для того, чтобы вы поняли — двух дней не хватит.

Следователь. Хотя бы в общих чертах.

Малевич. В общих чертах — это открытая мною система беспредметного творчества.

Следователь. В чём же она выражается?

Малевич. Для этого нужно пройти курс у меня в институте.

Следователь. Всякую идею можно изложить кратко.

Малевич. Хорошо. Попытаюсь. Вся Вселенная движется в вихре беспредметного возбуждения, у которого нет „воли“, то есть, нет вектора, и нет точки, в которую бы оно стремилось. У человека же есть „воля“, точка стремления, нужда, необходимость — а значит, он не может быть адекватен Вселенной, не может быть творцом — а только изобретателем ухищрений, он в плену этой необходимости, в плену своей воли, и таким практическим путём никогда не достигнет совершенства. Только если эту волю снять — снять отличия, отменить „веса“ во всех сферах человеческого общежития, — только тогда наступит „беспредметное равенство“. Только тогда отменится ужас сильного и слабого, повелевающего и подчиняющегося.

Люди поняли в природе силу, но не поняли бессилия. В природе действует равновесие сил. В ней нет катастрофы, а есть лишь беспредметные перемещения равенств. Человеческая же деятельность — будь то религия, государство, «фабрика» (так я называю науку) — неизменно катастрофична. Но если искусству удалось выйти в «безвесие», в белый супрематизм, то и остальные сферы человеческой деятельности оно может повести за собой. Художник, который увидел эту мировую подлинность, истину, освобождённое ничто — может показать его общежитию и повести за собой, заставить совершить тот же прорыв, который совершил он сам, когда вышел в беспредметность.



Следователь. Вы это серьёзно?

Малевич. Вполне.

Следователь. Какой-то мистический анархизм. А чем, как думаете, вызван интерес к вашей особе заграницей?

Малевич. Спросите у них.

Следователь. А вы, как думаете?

Малевич. Наверное, они ценят то, чем я всю жизнь занимаюсь.

Следователь. Не то, что на родине, да? Читаю в ваших глазах.

Малевич. Я этого не говорил.

Следователь. …но подумали. Ладно, об этом после. А поляки не предлагали вам остаться у них насовсем?

Малевич. Ничего подобного я не припомню, но, если бы даже предложили, то мой ответ был бы отрицательным.

Следователь. (С издёвкой.) Отчего же? Вы так любите советскую родину?

Малевич. У меня здесь всё: жена, дочь, мать, работа, институт, наконец, лаборатория, ученики.

Следователь. (Смотрит в «дело».) Да, молодая жена, малолетняя дочь, престарелая мать,— всё верно. Только с институтом у вас что-то нелады.

Малевич. Что вы имеете в виду?

Следователь. Я имею в виду, что институт культуры, директором которого вы были — прикрыли. Почему?

Малевич. Во-первых, не «прикрыли», а присоединили к институту истории искусств.

Следователь. Но, это всё равно, что закрыли.

Малевич. Это, как посмотреть — мой отдел оставили.

Следователь. Но, ведь согласитесь — быть директором института или завотделом — это далеко не одно и тоже. Обидно, не правда ли? (Без паузы. Внимательно смотрит на Малевича.) Курите, если хотите. (Пододвигает пачку папирос.)

Малевич. Спасибо, не курю.

Следователь. Так, как же?

Малевич. Закрытие института — спорный вопрос. Считаю, что он мог бы принести ещё много пользы. Все проходившие проверочные комиссии оценивали нашу работу положительно. Решение комиссии по чистке госаппарата признало работу моей лаборатории ценной и необходимой, как направленную к разрешению проблемы нового быта, по текстилю, полиграфии.

Следователь. И всё же вас закрыли!

Малевич. Тут свою роль сыграли интриги АХРРа и главным образом статья некого Серого в «Ленинградской правде».

Следователь. (Листает «дело». Находит.) Так, так… «Ленинградская правда» от 10 июня 1926 года. Статья Г. Серого «Монастырь на госснабжении». «Г» оно может быть и «серое», но кроет он вас лихо! (Читает.) «Сейчас, когда перед пролетарским искусством встали гигантские задачи, когда сотни действительно даровитых художников голодают, преступно содержать великолепнейший огромный особняк для того, чтобы три юродивых монаха могли на государственный счёт вести никому не нужное художественное рукоблудие или контрреволюционную пропаганду». Серьёзные обвинения, не считаете?

Малевич. Злобный, бессмысленный пасквиль! Клевета!

Следователь. А, на мой взгляд — своевременный сигнал, напечатанный в центральном партийном органе Ленинграда.

Малевич. В статье критикуется, главным образом, деятельность Мансурова, который к тому времени уже давно не работал в институте.

Следователь. Вы настолько наивны? Думаете, что статья какого-то «Серого» могла быть причиной закрытия института?

Малевич. Что же ещё? У нас было полное взаимопонимание с руководством Наркомпроса, здесь в Ленинграде.

Следователь. С кем именно?

Малевич. С Михаилом Петровичем Кристи. Он был моим непосредственным начальником и курировал работу ГИНХУКа.

Следователь. А почему, приехав в Берлин, вы отправились в логово «белой» эмиграции?

Малевич. (Теряется.) Откуда вы знаете?

Следователь. Это наша обязанность. Я жду ответа!

Малевич. На вокзале меня должны были встретить, но никого не было, и я нанял извозчика, а тот услышал, что я говорю по-русски и по ошибке отвёз меня туда. Я его не просил, но как только понял — куда попал, то сразу уехал. Внутрь не заходил и ни с кем не разговаривал.

Следователь. Ладно. Проверим.

Малевич. Вы мне не верите?

Следователь. Мы даром бы ели рабоче-крестьянский хлеб, если бы всем слепо верили. С кем встречались в Берлине?

Малевич. В Берлине я остановился на квартире братьев Ханса и Александра фон Ризенов. Об этом договорились заранее. Выставка в Берлине открылась 7 мая. Через Ризенов познакомился с Тадеушем Пайпером. Это польский поэт и теоретик авангарда. Сначала он привёз меня к немецкому архитектору Людвигу Мис ван дер Роэ. Беседовали об искусстве, спорили. Языков я не знаю, так что Пайпер переводил. Через несколько дней поехали в Дессау к профессору Вальтеру Гропиусу. Посмотрел его дом, обставленный в авангардном стиле. Собралось множество профессоров «Баухауза». Обо мне они знали по рассказам Эля Лисицкого: он одно время был там профессором. Приехал Кандинский. Я надеялся, что Кандинский мне обрадуется и поможет с переводом, вместо Пайпера. Кандинский отказался от общения со мною, а, вскорости, и совсем ушёл.

Следователь. А почему, как вы думаете, Кандинский не стал с вами общаться?

Малевич. Не знаю. Признаться, сам был удивлен его холодности. Мы, до его отъезда в Германию, были знакомы, вместе участвовали в выставках. Особенно близкими эти отношения не назовёшь, но, всё же, я ожидал от него чего-то более радушного — мы же с ним старые беспредметники. Я его так и не понял, а спросить — не было времени.

Следователь. Хорошо, продолжайте.

Малевич. Потом с Гропиусом поспорили об архитектуре и архитектонике: я отделял функциональную архитектуру от чистого творчества. Для Гропиуса функция здания и способ строительства связаны безусловно. Я не возражал, чтобы мои архитектоны, хотя и созданные с чисто художественной целью, были использованы в качестве модели для строительства зданий.

Следователь. А что такое «архи…»?

Малевич. Архитектоны?

Следователь. Вот-вот!

Малевич. Это такие модели из гипса. Я их тоже показывал на выставках.

Следователь. Понятно, дальше.

Малевич. Дальше: побывали у берлинского литературоведа Езовера. Было шумно, накурено. Я ничего не понимал и спрашивал у Пайпера. Пытался высказать своё мнение и народ, на удивление, меня внимательно слушал. Герман Кесслер читал свои стихи. Я поделился своими живописными образами, которые возникали в моей голове, пока он читал стихи.

Следователь. С кем ещё?

Малевич. Так же часто встречались с писателем и художником Хансом Рихтером. Я показал ему сценарий супрематического фильма, который начинал делать ещё в Ленинграде с Суетиным и другими моими учениками. Пока я был в Берлине, мы работали над этим фильмом вместе с Рихтером.

Следователь. Что за фильм?

Малевич. В сценарии, например, было показано, как из чёрного квадрата путём перемещений формируется крест, а вращением — круг и т.д. Затем тесно работал с издателем Мохоли-Надем. Решено было издать моё введение в теорию прибавочных элементов в живописи и фрагменты из книги «Супрематизм: Мир как беспредметность, или Вечный покой». О ней я уже говорил.

Следователь. И что же они вам заплатили гонорар?

Малевич. Да, я получил от издательства тысячу марок.

Следователь. Не особенно жирно, но всё-таки… лучше, чем ничего. И остаться, конечно, не предлагали?

Малевич. Мне кажется — мы уже обсудили эту тему.

Следователь. Что же, спасибо, Казимир Северинович, за откровенную беседу. Только ещё один вопрос: почему вы не займётесь действительно пролетарским искусством, в содружестве с АХРР, например? Иначе, впереди у вас я вижу вовсе не весёлые перспективы, если не сказать хуже.

Малевич. Простите, не запомнил как ваше имя отчество?

Следователь. Аполлинарий Иванович.

Малевич. (Встаёт с табурета.) Так вот, Аполлинарий Иванович, посмел бы кто-нибудь в 17-том году сказать, что моё искусство не пролетарское или контрреволюционное! Беспредметники первыми из художников приняли революцию большевиков в октябре 17-ого, как свою, и Луначарский с Штеренбергом нам первым протянули руку. А я, будет вам известно, стоял на баррикадах ещё в 1905 вместе с товарищем Шутко.

Следователь. Нам хорошо известно ваше славное прошлое (стучит пальцем по «делу».), но сейчас, должен вам заметить, не 905-ый и не 17-ый, а 1927 год. Так что, подумайте! Можете быть свободны.

Малевич. Прощайте. (Подходит к двери.)

Следователь. До свидания… (Малевич выходит.) и скорого, притом. (Мурлыкает себе поднос.) Без протокола, без протокола… (Роется в ящике стола. Щёлкает тумблером. Магнитофонная запись воспроизводит часть их с Малевичем разговора. С минуту слушает, потом выключает.) А техника на что? Учёные- то не спят, работают. Ха-ха. Наивного из себя корчит, а тысячу марок из вражеских рук принял. Не видать тебе больше, пан Малевич, заграницы, как своих ушей. (Вытаскивает из ящика печать. Осматривает, дышит на неё и с силой ударяет по листу в папке.) Вот так и граница на замке. Если бы не товарищи Кристи и Шутко, я бы с тобой по-другому поговорил. На баррикадах он стоял, контра! Скоро вы у меня все запоёте, хором! И встанете… к стенке. (Снимает пиджак. Вешает на спинку стула. Под рубашкой бугрятся мощные бицепсы. Делает обеими руками в воздухе апперкоты. Скачет по кабинету.) Х-х-х-х-а…

Картина 34

Ленинград. 1930 Вечер. Квартира Малевича. Наталья сидит за столом. Читает. Входит хмурый Малевич.

Наталья. Здравствуй. Ты сегодня поздно. Я уже начала волноваться. Что-нибудь случилось?

Малевич. Плохи дела, Наташа! Отдел закрыли. Моё направление окончательно объявили буржуазным и «не советским». Это значит одно: у меня нет будущего в этой стране. Они не понимают — откат к академизму, перемешанному с реализмом передвижников и псевдореволюционным подхалимажем АХХР это и есть господство буржуазного в искусстве, причём самого отсталого и лживого.

Наталья. Что же теперь делать?

Малевич. Что-нибудь придумаю. Кристи обещал помочь. Он устраивает мою выставку в Третьяковке. Обещал попробовать пробить для меня ставку лаборанта в своём отделе.

И потом меня зовут в Киев, читать лекции. Придётся мотаться туда и обратно, но для нас это пока единственная возможность остаться на плаву.



Наталья. Что поделаешь, придётся поездить. (Долгий звонок в прихожей.)

Малевич. Наверное, гости.

Малевич идёт открывать. Возвращается. За ним в комнату заходят лысый следователь и «человек в сером. Оба в форме НКВД.

Следователь. Гражданин Малевич?

Малевич. Здравствуйте.

Следователь. Казимир Северинович?

Малевич. Это я.

Следователь. (Достаёт из планшетки листки.) Вы арестованы! Вот ознакомьтесь — это постановление об аресте и ордер на обыск.

Малевич. А в чём дело? В чём меня обвиняют?

Следователь. Вопросы здесь задаю я. Обвинение вам будет предъявление во время предварительного следствия на первом допросе. Собирайтесь! Оружие, запрещённая литература, валюта имеются? (Наталье.) А вы гражданочка кто будете?

Наталья. Я жена, Казимира Севериновича.

Следователь. Так что ж вы стоите? Собирайте мужа, пока мы будем делать обыск. (Сотруднику.) Начинайте, лейтенант. Не стойте. Времени мало. (Наталье.) Только поживее! И ничего лишнего! (Лейтенант начинает осматривать комнату.)



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет