Чёрный, белый, красный…


Наталья. Я, право, не знаю, растерялась… Следователь



жүктеу 1.1 Mb.
бет8/8
Дата21.04.2019
өлшемі1.1 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Наталья. Я, право, не знаю, растерялась…

Следователь. Что вы, как дети, ей богу! Нижнего белья положите, носки, трусы там…

Наталья. Ах, боже мой! (В растерянности мечется по комнате от шкафа к буфету. Открывает дверки. Следователь открывает книжный шкаф просматривает книги.)

Следователь. Полотенце, ну я не знаю, если бреется — бритвенный прибор, зубную щётку. (В сторону.) Если останется, что чистить. (Лейтенант осматривает рояль. Поднимает крышку. Стучит по клавишам. Открывает крышку, смотрит внутрь.)

Наталья. Что?

Следователь. Зубную щётку, говорю, порошок… и сложите всё в наволочку или узелок. Чемодана не надо.

Наталья. А вилку, ложку можно?

Следователь. Запрещено! Это всё там выдадут.

Наталья. А постельное бельё?

Следователь. Не надо. Всё там… (Из книги вылетает несколько бумажек. Нагибается. Поднимает. Рассматривает.) получит… сполна. (Малевичу.) Гражданин, Малевич, откуда у вас иностранная валюта?

Малевич. Это мелочь. Осталось после поездки заграницу.

Следователь. А поначалу скрыли. Придётся изъять и приобщить к делу.

Малевич. Как знаете.

Следователь. Если есть письма из-за границы — попрошу выдать добровольно, чтобы нам не терять времени.

Малевич. (Подходит, открывает бюро.) Всё тут. Смотрите.

Следователь. Лейтенант, садитесь, составляйте протокол и список изъятого, а я пока соберу документы. (Видит пишущую машинку.) Запишите сразу — пишущая машинка.

Лейтенант садится за стол. Пишет.) Так… так… (Складывает документы в вещмешок.)

Лейтенант. Товарищ майор, а валюта какая?

Следователь. Немецкие марки.

Малевич. И куда меня?

Следователь. Вопросы задаю я! Скоро сами всё узнаете. (Лейтенанту.) Ну, что всё записал? (Малевичу.) Вы готовы?

Малевич. Готов. Только с женой попрощаюсь.

Следователь. Прощайтесь, только быстро.

(Малевич и Наташа бросаются друг к другу. Обнимаются. Наташа плачет.)

Наталья. За что, Казимир?

Малевич. Чтобы не было, знай, что я ни в чём не виноват. Это ошибка. Я скоро вернусь. Не плачь. Я не хочу, чтобы они видели твои слёзы.

Следователь. Всё — пошли. Руки назад. Идите вперёд! Не вздумайте шалить — стреляю без предупреждения. (Малевич останавливается в дверях, смотрит на Наташу.) Вперёд, я сказал!

(Слегка толкает Малевича в спину. Он выходит из комнаты. За ним майор и лейтенант. Наташа остаётся стоять посредине комнаты опустив голову и руки. Через некоторое время слышен звук отъезжающей машины.)

Картина 35

Ленинград. 1933. Большая комната Малевича. Стены верху донизу завешаны его работами разных периодов и разных направлений. Одно окно. Большой овальный стол. Зелёная скатерть. Над столом электрическая лампа. На столе простая еда — время голодное. Вокруг стола сидят Малевич, мать Малевича, Наталья, Хармс, Суетин, Лепорская, Юдин, Ермолаева. В углу темнеет рояль.

Хармс. (Смотрит на стены. Малевичу.) Помните, как мы с Введенским ещё в ГИНХУКе уговаривали Вас вернуться к предметному искусству? Вижу, хоть и через годы, вернулись, вот, к портретам, например.

Малевич. Тогда это было для меня невозможно. Вы правы, Даниил, но только отчасти. У искусства одна линия — самая основная — беспредметная, и ряд ощущений, которые живут в человеке. Каждое ощущение ищет свою форму. Может быть, вообще нет никаких линий в искусстве, а есть лишь разные ощущения и своя форма этих ощущений. Это может нам объяснить переход Пикассо хотя бы или Юдина к предмету. Я не пишу портрет, а вернулся к живописной культуре на человеческом лице.

Хармс. Как бы ни было, но на картине мы видим человека и можем о нём говорить, представлять.

Малевич. Ах, как страшно человек хочет, чтобы он обязательно фигурировал в изобразительном искусстве со всеми своими „герои“ и „лирико-романтическими“ состояниями и поведениями. Он совершенно уверен, что „человек“ и есть содержание для всего в мире и для живописца тоже.

Юдин. Что ж в том удивительного, что человек хочет видеть на полотне себя или себе подобных?! Пусть художник изображает даже самое мерзкое, что есть в человеке, пусть подлое, но узнаваемо мерзкое, по-человечески подлое.

Малевич. Ну, об этом много переговорено и переспорено ещё с 15-го года. Я вовсе не диктатор, не фанатик и не считаю супрематизм чем-то единственным на свете, только — высшим, и то на время, пока не появится следующий прибавочный элемент. Вот здесь сидят мои ученики, скажите: я, когда-нибудь насильно навязывал вам супрематизм? Всяк работал в той манере, какой хотел. Юдин, вон, постоянно спорит со мной и делает, как хочет. Суетин, уж на что супрематист, а тоже критикует. Лепорская прекрасно чувствует себя в импрессионизме и, слава богу. Пусть каждый идёт своим путём. Я не отрицаю натуру — я только не признаю её превосходства. (Пауза.) Ну, хватит о серьёзном. Давайте, затеем что-нибудь весёлое. Даниил Иванович, мне говорили, что Вы прекрасно показываете фокусы. Попросим, Хармса, друзья!

Все: «Просим, просим! Покажите, Даниил Иванович!»

Хармс. Это слухи! Мои таланты явно преувеличены. Я иногда действительно демонстрирую нехитрые штуки, но только детям для забавы. А тут такая солидная публика.

Ермолаева. А вы представьте, что мы тоже дети!

Хармс. Хорошо, я попробую. (Достаёт из кармана белые теннисные шарики. Пытается проделать простой фокус. Пальцы не слушаются. Шарики разлетаются по полу.) Простите, не получается. Я что-то сегодня не в форме.

Наталья. Тогда почитайте нам, пожалуйста, стихи. Из нового что-нибудь.

Хармс. Пожалуй. Стихи читать гораздо проще. Прочитаю стих, который написал после одной из выставок, где видел ваши, Казимир Северинович, работы. Правда, он не совсем новый, написал я его года полтора назад. (Читает.)

На сиянии дня месяца июня

говорил Даниил с окном

слышанное сохранил

и таким образом увидеть думая свет

говорил солнцу: солнце посвети в меня

проткни меня солнце семь раз

ибо девятью драми жив я

следу злости и зависти выход низ

пище хлебу и воде рот мой

страсти физике язык мой

ве и дханию ноздрями путь

два уха для слушания

и свету окно глаза мои.



Лепорская. Слышится в этом нечто былинное, похожее на заклинание или языческую молитву.

Малевич. Удивительное дело — поэзия. Скажи всё тоже самое обыденным языком и, куда подевается вся магия? (Пауза.) Извините, но вынужден вас на время оставить. «Низ» требует выхода. (Встаёт. Выходит. Все переглядываются. Вдруг, словно по команде, накидываются на еду. Людвига Александровна от удивления открывает рот. Всплескивает руками и едва успевает вскрикнуть.)

Мать. О, Езус, Мария! (На тарелках остаётся всего по нескольку кусочков. Малевич возвращается. Видит пустой стол.)

Малевич. Что вы сделали? Вы же неправильно делаете, кто же так ест? (Садится.) Вот, смотрите, как надо правильно кушать: не торопясь, разжевать, почувствовать вкус каждого продукта — вот орех, (кладёт в рот орех.) вот хлеб (откусывает хлеб.), вот ещё что-то. (засовывает в рот ещё что-то.) Потом всю эту массу прижать к нёбу языком, и пойдут запахи, и их нужно почувствовать и вместе, и отдельно — что чем пахнет. (Блаженно зажмуривает глаза.) И вот когда вы воспримете весь этот букет, все вкусы и запахи, только после этого нужно глотать. Я уже не говорю о том, что еда должна быть красиво сервирована! За столом должна слышаться изысканная речь. Вот тогда, все ваши семь отверстий, о которых так талантливо написал Даниил Иванович, будут воспринимать пищу во всей полноте ощущений. (Все весело смеются.) А давайте-ка потанцуем! Вера Михайловна, сыграйте нам что-нибудь весёлое! (Ермолаева садится за рояль играет польку. Малевич танцует с Натальей, Суетин с Лепорской, Хармс галантно приглашает Людвигу Александровну.)

Мать. Ну, что вы, Даниил, стара я для танцев и давненько не танцевала. (Хармс настаивает. Наконец, она соглашается и пускается в пляс на удивление быстро и легко.)

Малевич. Ай, да, мама! Вы любого из молодых перепляшете! (Внезапно застывает и морщится.) Ох! Совсем забыл. (Юдину.) Лёва, потанцуйте, пожалуйста, с Наташей. Я на минуту… (Передаёт Наталью Юдину. Они продолжают танцевать. Сам выходит в спальню. Внезапно из дверей в большую комнату появляется фигура накрытая белой простынёй. Все застывают от неожиданности. Фигура проходит через комнату и исчезает за дверью спальни.)

Наталья. Кто это был?

Мать. Это, Казик, опять шалит!

Из дверей спальни выходит побледневший Малевич.

Лепорская. Ох, и напугали вы нас!

Малевич смотрит недоумённо.

Хармс. Здорово вы нас разыграли!

Малевич. О чём вы?

Суетин. Не притворяйтесь!

Малевич. Я, правда, не понимаю.

Юдин. Признайтесь: это же вы сейчас прошли через комнату, нарядившись приведением.

Малевич. Кем?

Ермолаева. Накрылись простынёй. Какой же вы шутник!

Малевич. (Поражённый.) Вы видели фигуру в белом? Здесь в комнате?

Наталья. (С шутливой мольбой.) Ну, полно, Казимир, дурачиться. Это же был ты?

Малевич. (Приходит в себя. Через силу улыбается.) Конечно, это я. Кто же ещё!

Гости постепенно расходятся. Выходит провожать последних. Малевич остаётся один. Со стоном хватается одной рукой за низ живота, другой — за спинку стула. Падает на колени. Стонет. Входит Наталья. Малевич замолкает.

Наталья. Это уже не смешно! Что за мальчишество?!

Малевич. (Поднимается с колен, делает вид, что опять пошутил.) Всё, больше не буду. Увлёкся.

Наталья. Пойду, постелю. Пора спать! (Уходит в спальню.)

Малевич. О, господи, как же больно! (Сгибается от боли.)

Картина 36

1935. Ленинград. Большая комната в квартире Малевич в постели. У него длинные волосы и борода. В белой рубахе. До пояса закрыт коричневым байковым одеялом. Наталья ищет что-то в шкафу. У стола сидит доктор Путерман, пишет.

Малевич. Призвали на помощь мне дух Рентгена и вместо солнца, вместо пляжа каждый день я лежал на особой подставке под дыханием Рентгенова лучей. Весь недуг должен убить его луч, проникая в самую микроклетку, и через две недели я должен встать и бежать здоровым, включиться в остаток лета. Рентгенологический институт стоит в небольшом саду, в котором ещё поёт зяблик. Ты, слышишь, Наташа?

Наталья. Слышу, «поёт зяблик». (Подходит к постели, поправляет.)

Так хорошо? Тебе удобно? Ничего не надо? (Садится рядом на стул.)



Малевич. Не хватает только терраски, да поля, да лесу, да далей далёких, не хватает ржаных полей, да голубых в них васильков, да полевых дорожек, усеянных ромашкой, солнца вечернего, да пляжа Барвихского, грибков жареных.

Наталья. Выздоравливай скорее, и поедем в Немчиновку. Круг не мешает?

Малевич. Нет.

Доктор. Круг предохраняет от пролежней.

Малевич. «Сторонитесь, не зевайте,

Свои ноги убирайте,

Еду, еду, ду-гу-гу!

На резиновом кругу».

Как стихи?

Наталья. Прекрасные!

Малевич. Сам сочинил.

Наталья. Молодец!

Малевич. Я выгляжу сейчас, как Маркс в могиле, когда я выходил на улицу, дети кричали: «Карл Маркс!» (Доктору.) Доктор, Что вы собираетесь делать дальше с моей «ягодой»?

Доктор. Теперь понаблюдаем, как она будет вести себя после рентгенотерапии.

Малевич. (Задумчиво.) Настало лето и я, как дикий зверь в клетке своей болезни бьюся. Оно идёт, а меня в нём нет.

Доктор. Наталья Андреевна, подойдите на минуту ко мне. (Наташа встаёт подходит к доктору.) Это будете давать три раза в день по столовой ложке перед едой. Таблетки по одной во время еды. Вот рецепт. Я всё написал. Сходите в аптеку в Максимилианский переулок — тут недалеко — и купите. Пойдёмте, проводите меня.

Малевич. «Что такое, мистер Та?

Бежит народ под ворота».

«Ничего, мадам Дугу,

Едет Казя на кругу».



(Доктор собирает бумаги в портфель. Подходят к дверям. Говорят тихо, чтобы не слышал Малевич.)

Доктор. У меня плохие новости. Рентген результатов не дал. Опухоль не уменьшилась.

Наталья. Неужели нет никакой надежды. Может быть, надо попробовать сделать операцию?

Доктор. Я вначале тоже предлагал оперативное вмешательство, но дело в том, что опухоль находится слишком глубоко и её удаление может привести к летальному исходу.

Наталья. Это значит, что он обречён?

Доктор. Не буду вас обманывать. К сожалению, медицина пока бессильна в подобных случаях.

Наталья. Сколько времени у него осталось?

Доктор. Точно сказать не берусь. Думаю полгода, не больше. (Наташа тихо плачет.)

Мужайтесь, Наталья Андреевна. Я сделал укол. Теперь 5-6 часов он будет спокоен. Если боли усилятся — сразу звоните мне. Телефон у вас есть. В любое время.



Наталья. Спасибо, доктор. Простите, только заплатить мне вам нечем.

Доктор. Перестаньте, чтобы я об этом больше не слышал. Это мой долг и дань уважения великому художнику. Как жаль, что я не могу его спасти. (Малевичу. Громко.) До свидания, Казимир Северинович! Выздоравливайте.

Малевич. До свидания, доктор! ((Доктор уходит. Малевич смотрит на одеяло перед собой.) Иногда мне кажется, что это огромные песчаные горы, и там идут караваны. (Наташе.) Что, от Штеренберга нет письма?

Наталья. Нет, пока не было.

Малевич. Сами вылечить не могут и заграницу не пускают, сволочи! Сил никаких нет.

(Наталья подходит к кровати. Садится на стул. Кладёт голову Малевичу на грудь.)

Наталья. Потерпи, мой хороший, любимый Казик, потерпи.

Малевич. Пропадёте вы без меня.

Затемнение. Там же через несколько месяцев. Малевич спит в постели. Наталья сидит за столом. Звонок в дверь. Наталья открывает. Входит Клюн.)

Клюн. (Громко.) Наташ…!

Наталья. (Тихо.) Тсс.. тише, Иван Васильевич, Казик спит. Хорошо, что вы откликнулись и приехали.

Клюн. Я не мог не откликнуться.

Наталья. Я знаю, вы его самый старый и верный друг. Потому я вас и позвала. Ему совсем плохо и кажется, что конец уже близко. Поддержите его, как сможете. Ему будет легче, когда он вас увидит. Проходите. Он скоро проснётся. Спит недолго. Рентген не помог. Воспалился мочевой пузырь и почки. Температура держится высокая. Боли в крестце. Доктор периодически колит морфий.

Клюн. Бедный Казик! (Малевич шевелится. Просыпается. Тихо зовёт.)

Малевич. Наташа.

Наталья. Что? Ты проснулся? У нас гость.

Малевич. Кто? (Клюн подходит к кровати. Малевич видит Клюна. Радостно.) Ванька, чёрт старый! (Обнимаются.) Приехал полюбоваться на меня? Видишь, какой я теперь стал? Какой из меня теперь живописец?

Клюн. Ты сильный, выкарабкаешься!

Малевич. Нет, Ваня, видно взялась она за меня всерьёз. Цепкая старушка! (Пауза.) Что у вас нового в Москве?

Клюн. Да, вроде бы всё по-старому. Нормально. Кристи привет тебе передавал.

Малевич. Спасибо. Он всё там же в Третьяковке?

Клюн. А где же ему ещё быть?

Передай ему, скажи: Малевич велел передать, что лучшая картина в Третьяковке —«Чёрный квадрат», и , что интересуется, мол, висит ли он в раме или без?



Клюн. Хорошо. Увижу — передам. А, что, брат, давай я тебя порисую!

Малевич. Что ж, это можно! Возьми там в углу доска и бумага. Ты красками?

Клюн. Я карандашиком простым.

Малевич. В стакане на столе посмотри.

Клюн. Угу! (Звонок в дверь. Наташа идёт, открывает. Входит Суетин.)

Суетин. Что? Как он?

Наталья. Плохо.

Суетин. И у нас не лучше. Ермолаеву и Стерлигова арестовали. Меня с Рождественским таскают на допросы.

Наталья. Что же это делается?

Суетин. Только вы ему ничего не говорите. Нельзя ему сейчас.

Наталья. Теперь я думаю, что болезнь у него началась после Крестов. Два с половиной месяца он был там. Вернулся совсем другим, как будто его сломали.

Малевич. Слышу голос Суетина. Николай, иди сюда.

Суетин. (Подходит к кровати.) Вот он я. (Клюну.) Приветствую, Иван Васильевич.

(Клюн в ответ кивает головой. Продолжает рисовать Малевича.) Раз такое дело, я вас сфотографирую, если вы не против.

Малевич. Валяй! Хоть немного почувствую себя знаменитостью.

(Достаёт фотоаппарат. Снимает.)

Затемнение.

1935. 13 мая. Там же. Звонок. Встречает Наташа. Входит доктор Путерман.

Доктор. Забежал в аптеку, взял ещё кислородную подушку. Как он?

Наталья. В беспамятстве. (Доктор проходит к постели Малевича. Осматривает, слушает.) Ну, что?

Доктор. Держится исключительно благодаря здоровому сердцу. Смерть должна была наступить ещё неделю назад. Левый глаз практически не видит.

Наталья. Он никого не узнаёт, ни на что не реагирует, молчит.

Доктор. Теперь уже скоро.

Звонок. Входит Клюн.

Наталья. ( Клюну.) Проходите, но он никого не узнаёт.

Подходит к Малевичу. Смотрит на него. Малевич открывает глаза, смотрит на Клюна. Взгляд проясняется, на губах улыбка и слёзы покатались. Видно, что он узнал друга.

Клюн. Узнал! Он узнал меня. Ах, Казик, чёртушка! Друг ты мой сердешный!

Затемнение.

17 мая 1935. Там же. Звуки рояля. Звучит «Полиморфия» Кшиштофа Пендерецкого. На стенах картины Малевича. У стены супрематический гроб — нижняя часть зелёная, боковая — чёрная, верхняя крышка — белая. В головах — «Чёрный квадрат». Рядом с гробом — неоконченная картина, палитра с кистями и красками, к раме приколота фотография покойного. Малевич лежит в гробу в белой рубашке, чёрных брюках и в красных ботинках. Справа в ногах в кресле сидит мать Малевича, за креслом стоит Наталья. Крышка гроба стоит слева от гроба, прислонённая к стене. На ней нарисованы в головах чёрный круг и в ногах красный квадрат. В комнате: Клюн, Суетин, Лепорская, Хармс. Поочерёдно подходят к гробу прощаются с Малевичем. Потом подходят к матери и Наталье, соболезнуют. Клюн и Суетин отходят влево к рампе.

Суетин. Как это тяжело! Как долго его мучила болезнь! В конце он уже совсем был не похож на себя.

Клюн. Это уже был не Малевич, мой старый друг. Это был кто-то другой. Он был похож на Христа, снятого с креста и измученного страданием, как его изображали художники раннего средневековья.

Суетин. Мы, кажется, сделали для похорон, что могли. С гробом не до конца получилось.

Клюн. Почему?

Суетин. Учитель говорил, что гроб должен быть в виде креста и умерший лежит раскинув руки. Мы сделали с Рождественским эскиз. Пошёл я к столяру. Он говорит: нет, такого гроба я никогда не видел, не делал и не смогу. Тут соединения слишком сложные — пришлось упростить. Да, и властям, как объяснишь, что в его кресте нет ничего религиозного. Не поймут и не поверят. Ещё пришьют религиозное выступление. Это у них запросто.

Клюн. Жаль Наталью и Уну. Одни они теперь остались. Как будут жить?

Суетин. На похороны Ленинградский союз художников выдал две с половиной тысячи рублей: полторы на перевозку тела в Москву, кремацию, одну тысячу — семье. Дали вагон.

Клюн. Это на похороны, а потом как?

Суетин. Мы хлопочем о пенсии для Людвиги Александровны, Натальи и Уне. Почти договорились, но с условием, что основная часть картин перейдёт государству.

Клюн. Это же грабёж! Гады!

Суетин пожимает плечами и разводит руками. Хармс подходит, останавливается в ногах слева от гроба. Вынимает лист бумаги. Читает.

Памяти разорвав струю,

Ты глядишь кругом, гордостью сокрушив лицо.

Имя тебе Казимир.

Ты глядишь, как меркнет солнце спасения твоего.

От красоты якобы растерзаны горы земли твоей.

Нет площади поддержать фигуру твою.

Дай мне глаза твои! Растворю окно на своей башке!

Что, ты человек, гордостью сокрушил лицо?

Только муха жизнь твоя и желание твоё — жирная снедь.

Не блестит солнце спасения твоего.

Гром положит к ногам шлем главы твоей.

Пе — чернильница слов твоих.

Трр — желание твоё.

Агалтон — тощая память твоя.

Ей Казимир! Где твой стол?

Якобы нет его и желание твоё ТРР.

Ей Казимир! Где подруга твоя?

И той нет, и чернильница памяти твоей ПЕ.

Восемь лет прощёлкало в ушах у тебя,

Пятьдесят минут простучало в сердце твоём,

Десять раз протекла река перед тобой,

Прекратилась чернильница желания твоего Трр и Пе.

«Вот штука-то», — говоришь ты и память твоя Агалтон.

Вот стоишь ты и якобы раздвигаешь руками дым.

Меркнет гордостью сокрушённое выражение лица твоего,



Исчезает память твоя и желание твоё ТРР.

Склоняет голову. Подходит к телу. Кладёт руку на руки Малевича. Кладёт листок со стихами в гроб. Затемнение.

Картина 37

1939. Недалеко от Немчиновки по дороге в Барвиху. На сцене полуразрушенный памятник Малевичу – белый куб с чёрным квадратом. Слышатся приближающиеся детские голоса. Слева появляются два мальчик лет 12-ти. Подходят к памятнику.

Вовка. Мишка, глянь, что это?

Мишка. Это могила. Пацаны говорили, что тут похоронен какой-то колдун или фокусник. Точно не знаю.

Вовка. Слышь, Мишаня, если колдун — может с ним и его богатство зарыто? Вдруг, золото найдём? Давай раскопаем!

Мишка. Ты чё, а если кто увидит?

Вовка. Так ведь никого кругом не видно и не ходит сюда никто. Не дрейфь!

Мишка. Ладно. Только чем копать-то?

Вовка. Щас найдём чего-нибудь. (Смотрит по сторонам.) А вот!.. (Поднимает с земли кусок трубы.)

Мишка. Пойдёт. Копай! (Копают под памятником. Слышится звук удара металла о металл.) Стой, что-то есть! (Вытаскивает из земли металлическую банку.) Смотри, Вовка, банка. Наверное, в ней золотые монеты.

Вовка. Дай, я открою!

Мишка. Я первый нашёл!

Вовка. Хорошо. Открывай только быстрее!

Мишка откручивает крышку. Оба смотрят внутрь.

Вовка. Порошок какой-то. Высыпай, может, что внутри есть?

Мишка высыпает содержимое банки на землю. Ищут.

Мишка. (Разочарованно.) Только зря копали! (Бросает банку на землю.)

Вовка. Ну, и чёрт с ней! (Пинает банку ногой. Она с шумом катится по сцене.) Мишка, ну-ка дай пас! (Мишка в свою очередь пинает банку Вовке.) Соколов отдаёт пас Старостину. (Пасует Мишке.)

Мишка. (Катит банку к правой кулисе.) Старостин проходит по правому краю. Делает передачу Соколову в штрафную соперника. (Пасует Вовке).

Вовка. Соколов получает мяч. Удар по воротам! (Бьёт в правую кулису.) Гол!

Мишка. Ура! «Спартак» вырывается вперёд. (Оба убегают в правую кулису. Звук ударов и крики постепенно удаляются.)

На верхней освещённой площадке супрематической колонны-архитектона стоит Малевич с бородой в смертном одеянии (белая рубаха, чёрные брюки, красные ботинки). Звучит 2-ая симфония Галины Ивановны Уствольской «True and Eternal Bliss» (часть симфонии с текстом):

Малевич. Господи! Истинная, истинная и благая, и благая Вечность. Вечность. Вечность. Вечная, вечная и благая, и благая Истина. Истина. Истина. Истинная, истинная вечная, вечная Благость. Благость! Благость! (Пауза.) Люди! Те, кто родились, но еще не умер! Послушайте! Всё живое поднимается вверх, растёт, а умирая — падает. Значит, мёртвый человек должен лежать на земле раскинув руки, лицом вверх, к небу. Он как будто обнимает Вселенную, обнимает весь мир, и одновременно — принимает форму креста. Вот так …

Крестообразно раскидывает руки. Свет, музыка и голоса постепенно угасают.

Занавес.






Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет