Читать Первая Всероссийская конференция Пролеткультов 394 Читать


{394} Первая Всероссийская конференция Пролеткультов



жүктеу 4.26 Mb.
бет16/25
Дата09.05.2019
өлшемі4.26 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   25

{394} Первая Всероссийская конференция Пролеткультов


Вслед за вечером Кириллова была начата работа над пьесою «Взятие Бастилии» Ромена Роллана Однако, она была прервана необходимостью обслужить Пролеткультом, в частности нашим театральным отделом, Первую Всероссийскую конференцию Пролеткультов, состоявшуюся в сентябре месяце в Москве, куда мы и были отправлены в спешном порядке, в количестве более 50 человек.

В Москве мы пробыли больше двух недель. В моей памяти это первое пребывание в Москве, где нам пришлось выступать в общероссийском масштабе, оставило глубокое впечатление.

Я не помню сейчас, где происходила конференция, но в памяти живо запечатлелись огромные белые колонны, высокие залы с куполообразными сводами; еще остались впечатления от ярко-красных и тоже огромных плакатов с самыми звучными лозунгами, написанными на разных языках и зовущими к творческому объединению трудящихся всего мира; впечатление от очень свежих по композиции и краскам книжных обложек и книг, в подавляющем количестве наполнявших десятки киосков И повсюду — масса юных лиц бесконечно {395} разнообразных, и таких несомненно новых, что невозможно было не испытывать при этом зрелище радостного трепета.

Это были весенние дни для пролетариата. Со всех концов земли русской слеталась рабочая молодежь, преисполненная исключительной веры и воли к самоутверждению. Надо было поражаться, сколько тут было деловитости, серьезности, какого-то огромного, почти величавого спокойствия и выдержки. Казалось, каждый из наполнивших эти залы боялся пропустить хотя бы одно мгновение из того, что происходило вокруг. А вокруг кипела большая работа, десятки докладчиков делали свои сообщения Повсюду шли самые горячие серьезные прения. Русский пролетариат выступил на мировую арену и с полной сознательностью строил грядущую культуру. Разве не было это поистине величавым и незабываемым мгновением? Конференция декларировала право на творчество для всего человечества. Конференция жаждала, чтобы весь мир угнетенных объединился на этом праве и чтобы завтра не только русский пролетариат, но и весь европейский послал в книжный киоск свои песни, думы, печали и свои надежды на грядущее. Она бросила призывный творческий клич ко всем народам мира, к самым далеким братьям, будь то индусы, китайцы, негры, австралийцы или мадагаскарцы.

Во все дни конференции мы должны были выступать почти после каждого сколько-нибудь значительного доклада. Уитмэн, Кириллов, Гастев, Маширов, Садофьев, Крайский, {396} одним словом, весь наш репертуар был чрезвычайно созвучен всему, творившемуся на конференциях.

Как приходилось нам осуществлять наши поэтические инсценировки в эти мгновения? Самым необычным и фантастическим образом. Ареной для нас служило все: парты в аудиториях и первые попавшиеся стулья, столы президиума и лестницы вестибюля. Тут же, по окончании того или иного доклада, мы вскакивали на столы и стулья, в одно мгновенье комбинируя из них открытые площадки, и, поражая аудиторию своей находчивостью, целиком проводили всю нашу программу. Наши выступления наполняли антракты между докладами и заседаниями конференции. Вокруг нас беспрерывно была толпа жаждущая и устремленная вместе с нами к неведомому грядущему. И по вечерам, мы, утомленные от необычайного возбуждения, возвращались в наши пристанища, где впервые познавали друг друга до конца.

Нас приютили в огромном помещении, где было множество коек и куб для кипячения воды. Здесь нам пришлось впервые по-настоящему сблизиться и слиться не только в одной общей работе, но и в совместной жизни.

В сущности говоря, ведь мы плохо еще знали друг друга. Шесть месяцев от момента образования Пролеткульта до нашей первой совместной поездки протекли так стремительно и бурно, в эти месяцы было проделано столько огромной, не поддающейся никакому учету, работы, что для всего остального не оставалось {397} времени. Кроме того, как я уже говорил, состав молодежи все время менялся, и я лично многих не успевал узнать, как следует.

Естественно, что на нашу молодежь необычайность обстановки действовала крайне возбуждающе. Все были в приподнятом настроении. Нельзя забывать, что большинство пришло чуть ли не с самих баррикад, многие не успели даже расстаться с револьверами, из которых они стреляли, когда сражались за Октябрь. Можно себе представить, какова была эта молодежь. Каковы были их лица. Каковы темпераменты. Естественно, что они были полны пламенем отчаянных схваток, что от них отдавало запахом пороха. Иначе не могло быть. Земля еще дымилась кровью. Победа пролетариата была далеко не легка. Проклятые века прошлого давали себя знать тем, кто вчера был угнетен и не смел даже мечтать о тех радостях, что пришли сегодня. Молодежь вдруг ни с того ни с сего начинала бунтовать от избытка сил, от темперамента, от переоценки самих себя, от возбуждения и, наконец, от недостаточного понимания поставленных перед собою задач.

Я помню, однажды страсти разыгрались до последней степени. Студисты столкнулись с хористами и тут со всей яркостью сказалась некоторая неувязка общей организационной структуры. Хористы значительно меньше были заинтересованы масштабом наших выступлений; им казалось, что одного хорового пения уже вполне достаточно и потому втягивать их в ансамбль было довольно трудно; вместе с тем принцип {398} наших постановок (как поэтических инсценировок) этого неукоснительно требовал. На этой почве и происходили всякие столкновения. В один из свободных вечеров в общежитии разыгралась поистине трагикомедия. Я не помню, из-за чего она разыгралась, помню только, что в какой-то момент, разгоряченный до последней степени, я снял свой пиджак, вскочил на стол и голосом, который был у меня тогда достаточно громок, пытался покрыть десятки голосов, бушевавших под сводами нашего общежития подобно реву бури. В тот вечер я не уступил по темпераменту всей этой массе разбушевавшихся людей. И кончилось все общим дружным смехом. Не прошло и четверти часа, как уже раздались веселые, дружные песни, и все мы были снова крепкими и единодушными друзьями.

Скоро наши выступления перенеслись далеко за пределы самой конференции. К общежитию, почти ежедневно, в течение двух с половиной недель нашего пребывания, подъезжали два три грузовика и развозили нас по рабочим окраинам Москвы. В иные дни приходилось делать по два — по три выступления. Это было чудесное время по той чисто пролетарской задушевной и дружной любви, с которой встречали и провожали нас москвичи. В некоторых рабочих районах, например, после наших выступлений (всегда почти в импровизированных условиях, потому что тогда еще не было приспособленных для этой цели клубов) устраивались для нас импровизированные же своего рода рабочие банкеты. В какой-нибудь {399} столовке, на больших столах, за очень скромной, но радушной трапезой, рабочие говорили первые речи о стройке рабочей культуры, объединении всего пролетариата в мире, и горячо приветствовали нас и наши выступления. Мы, в свою очередь, отвечали стихами и также речами всегда страстными, всегда порывистыми, и обычно эти банкеты заканчивались дружескими, широкими, крепкими объятиями и взаимными пожеланиями быстрого роста и укрепления.

В памяти моей остался, между прочим, еще один грандиозный концерт-митинг, на котором присутствовал сам Ленин, и выступали многие из крупных московских артистов. Они декламировали Маяковского и других значительных поэтов тех дней. Сцена вся была заполнена членами президиума этого митинга во главе с Лениным и делегатами. Огромный же зрительный зал был переполнен до отказа. Когда наши студисты стали выступать со своими инсценировками прямо на столах и на стульях, среди всей этой массы людей, они были приняты с огромным энтузиазмом и их выступления покрывали все другие.

Кстати сказать, мне навсегда запомнился образ одной старушенки после этого вечера. Когда мы уходили, она подошла к нам, чистенькая и аккуратненькая, с очень приятным под своим белым платочком старческим личиком, сморщенным в кулачек. Глаза ее светились и она широко улыбалась. «Ах, как хорошо», говорила она нам, «больно уж хорошо вы поете»… «И как у вас это складно выходит… {400} Пролетайте и соединяйтесь… пролетайте и соединяйтесь… Так уже хорошо, что и сказать нельзя…» Это замечательное «пролетайте и соединяйтесь» до сих пор еще сохранилось в памяти у многих из нас. Так по-своему поняла эта старушка лозунг «пролетарии всех стран соединяйтесь».

Самым большим выступлением нашим в Москве было выступление в бывшем театре Зимина, тогда уже государственном театре, где мы целиком провели весь вечер Уитмэна в очень импозантных и пышных декорациях, которые была щедро даны нам театром. На этом вечере присутствовал московский Пролеткульт в полном составе и он-то и возбудил главным образом споры между нами.

Эти споры были между прочим довольно часты. Дело в том, что московский Пролеткульт, руководимый тогда Керженцевым, Додоновой и Смышляевым, шел по пути, несколько отличному от нашего. В то время, когда нашему Пролеткульту пришлось организоваться в буквальном смысле слова на вулкане, московский Пролеткульт оказался в совсем иных условиях. На принципах его работы в большой степени сказалось влияние студий московского Художественного театра, откуда пришел Смышляев. Мы в своей работе шли от стихии, отвечая живым требованиям жизни, мгновенно откликаясь на всякий призыв и почти жертвуя собою. И только один наш неизбывный тогда энтузиазм прокладывал пути для нас, и от соприкосновения с жизнью пути эти сами собой оформлялись и теоретизировались. Московский {401} же Пролеткульт, благодаря таким значительным теоретикам, как Керженцев, Богданов и другие, краеугольным камнем своего строительства на первый план ставил теоретичность, и я бы сказал даже несколько кабинетного плана. От этого с внешней стороны москвичи были куда глаже нас. Но зато в них не было той бури, какая была в нас, и в то время для них были бы совсем непосильны задачи, выпавшие на нашу долю, в смысле широкого и страстного ответа на тот неимоверный подъем, который царствовал повсюду в массах. И все же, несмотря на наши принципиальные расхождения (я говорю о Пролеткультах в целом), несмотря на наши страстные споры, например, с тем же Керженцевым, тогда в наш приезд, московский Пролеткульт встретил нас очень радушно. Страстные наши споры в те дни, походили на споры 40 — 60 х годов, когда различные революционные общественные группы, руководившие всем общественным движением, ломали стулья в своих спорах между собою и в то же время составляли необыкновенно дружную и сплоченную единым порывом борьбы семью.

Наши выступления в Москве были отмечены всей московской прессой. У меня случайно сохранилась только одна из выдержек «Красной газеты» от 27 сентября. Вот эта маленькая выдержка, подтверждающая то, о чем я пишу.


«Вечера петроградского Пролеткульта в Москве пользуются громадным успехом, Студия Пролеткульта и хор получили приглашение отправиться на фронт, но, в виду необходимости работать, вынуждены были отклонить его.

{402} С целью дать возможность побывать на этих спектаклях не только жителям центра, но и всех районов Москвы, Пролеткульт переезжает из одного театра в другой».


Но дело, конечно, не в этих заметках, похвалах и шуме, который был вокруг вас Самое главное — наши собственные переживания. Действительно, что может, скажем, сравниться с тем, когда, например, в Кремле, в зале, где выносились самые страшные смертные приговоры, на том самом столе, за которым эти приговоры подписывались, Чекан в красном платье и в фригийском колпачке, держа в руках боевое красное знамя, читала «Песнь рассветного знамени» перед железной когортою суровых латышей, самых передовых бойцов на самых опасных фронтах того времени. Эти и подобные им моменты стоят того, чтобы принести в жертву им, может быть, целую жизнь.

Кстати о том, что студия Пролеткульта и хор получили приглашение отправиться на фронт. Это было, надо сказать, для нас большим ударом, потому что ровным счетом половина наших студистов и хористов отрывались от нас в самый нужный и необходимый момент. Между прочим в этом отрыве не маленькое участие принял Георгий Павлович Назаров, в то время работавший в качестве администратора театрального отдела. На этой почве у нас с ним произошло забавное столкновение, характеризующее всю проекту тогдашних взаимоотношений. Я налетел на Назарова: «Что вы делаете, — говорил я ему. — Ведь вы разрушаете почти всю работу. Студисты еще {403} не готовы для такого полного разрыва. Вы губите их и дело». Назаров спокойно посмотрел на меня, потом вдруг вытянулся во весь свой большой рост, сжал кулаки, приблизил свое лицо к моему и со свойственной ему страстностью произнес: «Ну, ты… не ворочай на меня свои буркалы… не испугаешь»… И мне не оставалось ничего больше, как дружески расхохотаться ему в ответ, чем и он ответил мне, в свою очередь. А ведь я был ответственным заведывающим театральным отделом в то время. И вся ответственность за все происходившее лежала всецело на мне. Впрочем, разумеется, лежала почти номинально.





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   25


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет