Далекий край



жүктеу 0.56 Mb.
бет1/4
Дата03.04.2019
өлшемі0.56 Mb.
  1   2   3   4

Евгений Шварц

Далекий край

пьеса в трех действиях

Действующие лица:

ЛЕНЯ ОЛОНЕЦКИЙ — мальчик, 13 лет.

МИША — его брат, 9 лет.

СЕРЕЖА СОКОЛИК — мальчик, 13 лет.

МИЛОЧКА — девочка, 12 лет.

МУСЯ — 9 лет.

ДУСЯ — двоюродная сестра МУСИ, 9 лет.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА — заведующая интернатом эвакуированных детей.

ВЕРА ИВАНОВНА — воспитательница.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОЛХОЗА.

ПОЧТАЛЬОН.

ОЛОНЕЦКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ.
Действие первое

Высокий дуб на поляне. Входит ЛЕНЯ ОЛОНЕЦКИЙ. Он сосредоточен, угрюм. Молча взбирается на дерево. За ним следом вбегает МИША.

МИША. Леня! Леня, подожди, не лезь на дерево, поговори со мной. Что ты все молчишь, молчишь с самого четверга, нико­му не говоришь ни слова? Я терпел, терпел, но сегодня меня все уже начали о тебе расспрашивать. Ты, говорят, брат, ты должен знать. Скажи, Леня! Молчит... Леня!

ЛЕНЯ. Тише.

МИША. Что он, идет уже?

ЛЕНЯ. Идет.

МИША. А я сегодня и не полезу смотреть, потому что ты меня мучаешь. Пусть едет себе, мне все равно, все равно!

Издали доносится грохот поезда.

Стучи, пожалуйста, стучи, мне неинтересно.

Раздается очень отдаленный гудок паровоза.

Гуди, гуди, мне-то какое дело! Ну, что, Леня, видно поезд? Ленечка, ты хоть на это ответь. Видно его?

ЛЕНЯ. Прошел. (Слезает с дерева, усаживается на траве).

МИША. Ну? Леня! Поговори со мной, пожалуйста. И писем все нет, и ты молчишь. Леня, а Леня, чего ты? Обидел тебя кто-нибудь? Ленечка, скажи, пожалуйста.

ЛЕНЯ. Не могу я больше.

МИША. Чего ты не можешь?

ЛЕНЯ. Не могу я больше жить на одном месте! Не могу. Когда я увижу с дерева, как поезд идет туда, к нашим местам, на запад, когда подумаю, что бегут вагоны все ближе к Ленин­граду, все ближе,— просто я злюсь тогда. Не хочу я больше все мечтать и мечтать. Сколько ни мечтай,— интернат на месте стоит. Еще хуже от этих мечтаний делается. Позавчера облака шли — я по карте и по компасу проверил — прямо к Ленин­граду. Я подумал: вот если бы эти облака были и на самом деле такими плотными, как это кажется с земли. И можно было бы на них забраться безо всяких пропусков и разрешений. Я взял приблизительную скорость ветра, понимаешь? И вычислил, что завтра утром был бы я уже над нашим домом. И стало мне так спокойно, так интересно и весело, как будто я уже там, с ними. Но тут, вдруг, как закричат девчонки: «Леня! Иди картошку рыть!» Что ты смеешься?

МИША. Нет, я ничего. Леня, ты замолчал? Не надо, Леня, я ведь все понимаю... Вот тебе честное слово даю, что все по­нимаю. Не надо, пожалуйста, Леня! Не молчи.

ЛЕНЯ. Пойди, Миша, побегай.

МИША. Ой, не говори так! Как я могу бегать, когда ты сидишь такой сердитый.

ЛЕНЯ. Иди, МИША.

МИША. Тебе хочется, чтобы я реветь начал, да?

ЛЕНЯ. Если ты в самом деле все понимаешь, то реветь не будешь.

МИША. Не буду. Я в самом деле все понимаю. А если говорю что-нибудь неправильно, так ведь не нарочно.

ЛЕНЯ. Ну, ладно, ладно.

МИША. Ведь я тоже беспокоюсь обо всем, особенно вече­ром, когда мы спать ложимся, а старшие песни поют. Леня, слышишь?

ЛЕНЯ. Слышу.

МИША. Ну, тогда говори.

ЛЕНЯ. Постой, Я тебе скажу. Хорошо. Только ты спокойно выслушай все. Слышишь? Я... Нет, я тебе потом скажу. Вечером.

МИША. Ох! Я вижу, ты убежать решил!

ЛЕНЯ. Да.

МИША. В Ленинград?

ЛЕНЯ. Да.

МИША. К папе?

ЛЕНЯ. Не к папе, а на помощь. Я там пригожусь. Я уезжал оттуда дурак дураком. Ничего не понимал и не знал. Ничего не умел. А теперь я все сделаю спокойно, и терпеливо, и с толком. Там каждый человек нужен.

МИША. А я?

ЛЕНЯ. Ты должен будешь терпеть.

МИША. Возьми.

ЛЕНЯ. Чего взять?

МИША. Меня... с собой.

ЛЕНЯ. Не могу я.

МИША. Отчего?

ЛЕНЯ. Не плачь.

МИША. Я не плачу.

ЛЕНЯ. Не хочу я, чтобы случилась со мной такая же исто­рия, как с Сережей Соколиком. Что из его побега вышло?

МИША. Ничего.

ЛЕНЯ. Вот то-то и есть. Сходил он в кино на станции и пошел в интернат обратно... У меня все обдумано до последнего шага. С тобой я не доберусь. Надо одному идти.

МИША. А огород?

ЛЕНЯ. Что—огород? Там меня поважнее дела ждут.

МИША. А Яшка?

ЛЕНЯ. Без меня проживет.

МИША. Он тебя узнаёт. Хрюкает, когда тебя видит.

ЛЕНЯ. Ну и что? Без меня вырастет. Все равно я бы его есть не стал.

МИША. А команда?

ЛЕНЯ. Какая?

МИША. Тимуровская. Вы ведь договор заключили с кол­хозом.

ЛЕНЯ. Без меня выполнят.

МИША. А если не выполнят? Ты сам в стенной газете пи­сал, что каждый человек нужен. А я! Я? Я-то куда же денусь? Меня бить будут.

ЛЕНЯ. Кто?

МИША. Сам знаешь. Толька! Он давно бы меня побил за то, что я ему прозвища всякие даю, да тебя боится.

ЛЕНЯ. Не надо было прозвища давать.

МИША. И поговорить мне будет не с кем. И заболею я без тебя, наверное.

ЛЕНЯ. Не заболеешь. Я докторшу, когда она приезжала, нарочно про тебя спрашивал.

МИША. Ну и что она сказала?

ЛЕНЯ. Сказала, что ты очень окреп.

МИША. Врет она, толстая.

ЛЕНЯ. Мишка!

МИША. Врет. Сама толстая и фасонит, что все у нее окреп­ли. Бочка проклятая.

ЛЕНЯ. Мишка!

МИША. Езжай, езжай, я еще и не так без тебя распущусь.

ЛЕНЯ. Михаил! Ты пойми, я с тобой буду говорить, как с большим. Смотри на меня! Ты что, забыл, что у нас война идет?

МИША. Забудешь ее, как же!

ЛЕНЯ. Ты пойми: вот мы с тобой сидим, разговариваем спокойно...

МИША. Вот так спокойно!..

ЛЕНЯ. Да, спокойно. А там? Там, брат, все так и кипит... Надо отстоять Ленинград? Надо. Там люди каждую минуту могут погибнуть, но ничего, ходят, работают, делают все, что требуется... А я? Я ни одного выстрела за это время не слы­шал, как будто и нет вовсе войны.

МИША. Тебе тринадцать лет.

ЛЕНЯ. Война уж год идет. А я вырос больше, чем на год. Каждое слово мое, все, что я делал в прошлом году, кажется мне глупым. Вспомнить стыдно. Из-за мороженого я расстраи­вался... В магазин сам не умел ходить... Не понимал, из чего суп делают. Не мог ячмень от ржи отличить, не умел держать в руках лопату, не мог дрова колоть, найти дорогу в лесу по звездам. Обходил ломовых лошадей, когда они привозили про­дукты в наш двор на базу: боялся, что укусят. А еще мечтал о путешествиях, об открытиях. Печки в жизни своей ни разу нс растопил. За водой никогда не ходил на реку и не знал, что есть коромысла на свете.

МИША. У меня на лото была картинка — коромысло.

ЛЕНЯ. Не помню. Когда папа опаздывал с заседания из института, я не мог уснуть, беспокоился. То мне казалось, что он под трамвай попал, то — под машину. Ты знаешь, как он задумывается: ничего не видит и не слышит.

МИША. А теперь...

ЛЕНЯ. А теперь у меня в голове... страшные мысли. Ну, словом, я хочу вернуться... Понимаешь? Хочу. Я соображать умею, умею себя в руках держать и подраться тоже могу. Я не хочу сидеть в уголке, в норе, в безопасности, когда... Ну, одним словом, вопрос решен. Держи себя так, будто тебе тоже тринадцать лет. Слышишь?

МИША. Когда?

ЛЕНЯ. Что — когда?

МИША. Уедешь?

ЛЕНЯ. Не позже, чем сегодня ночью. Тихо! Больше ни слова! Уходи... Сейчас пройдет товарный, сто сорок третий но­мер, я на него посмотрю и пойду домой. Беги.

МИША. Пирожки...

ЛЕНЯ. Что — пирожки?

МИША. Сегодня. На ужин. Будут.

ЛЕНЯ. Чего ты после каждого слова точку ставишь?

МИША. Горло.

ЛЕНЯ. Что—горло? Глотать больно?

МИША. Нет.

ЛЕНЯ. Так в чем же дело?

МИША. Ни в чем. Как-то жмет горло.

ЛЕНЯ. Я тебя серьезно прошу не плакать.

МИША. Уйди вон! (Убегает).

ЛЕНЯ (вслед ему). Я приду скоро! Плачет... Ну, что я могу поделать? И не такие семьи оставляют, на войну уходят.

Из чащи выходит МИЛОЧКА.

МИЛОЧКА. Очень хорошо поступаешь! Замечательно красиво.

ЛЕНЯ. А что?

МИЛОЧКА. А то!

ЛЕНЯ. Ну тебя.

МИЛОЧКА. Нет, не «ну тебя». Вот в чем дело, значит. Ага! Замечательно! Хорошо!

ЛЕНЯ. Это я слышал уже. Иди, иди себе.

МИЛОЧКА. Не груби.

ЛЕНЯ. Чего тебе надо от меня?

МИЛОЧКА. Убежать собрался?

ЛЕНЯ. Ты подслушивала, значит?

МИЛОЧКА. Ничего подобного. Я собирала грибы.

ЛЕНЯ. Мало тебе места в лесу.

МИЛОЧКА. Тут место грибное.

ЛЕНЯ. Ну иди, иди докладывай Надежде Николаевне.

МИЛОЧКА. И скажу. Не побоюсь тебя. Как только при­дет она из командировки, скажу.

ЛЕНЯ. Пожалуйста.

МИЛОЧКА. И Вере Ивановне скажу.

ЛЕНЯ. Говори кому хочешь, говори...

МИЛОЧКА. Не груби!

ЛЕНЯ. А чего ты ко мне привязалась?

МИЛОЧКА. Думаешь, приятно это будет Надежде Нико­лаевне?

ЛЕНЯ. А мне все равно.

МИЛОЧКА. Она и так расстроена. От ее Володи уже ме­сяц нет писем с фронта. Придет она сюда, а здесь такие новости.

ЛЕНЯ. Говори, что хочешь,— я что решил, то решил.

МИЛОЧКА. Очень хорошо, замечательно! Нет, ты не уходи, ты постой. Приятно будет, когда везде заговорят, что из на­шего интерната бегают?

ЛЕНЯ. Я не из интерната бегу, а... Да что с тобой разго­варивать!

МИЛОЧКА. Подожди! Разве мы с тобой в плохих отноше­ниях?

ЛЕНЯ. Отношениях, отношениях! У вас, девочек, только и разговору, что про отношения. «Ах, у меня с Марусей испор­тились отношения». «Ах, у Веры Ивановны изменилось ко мне отношение! »

МИЛОЧКА. Что ты злишься? Ведь мы всегда с тобой раз­говаривали. Нас даже дразнили, мы и то разговаривали...

ЛЕНЯ. А теперь я не буду с тобой разговаривать. Уйди.

МИЛОЧКА. Ты еще подерись!

ЛЕНЯ. Отстань!

МИЛОЧКА. Когда идет уборочная кампания...

ЛЕНЯ. Ступай, в стенную газету об этом напиши, я и без тебя знаю, когда какая кампания...

МИЛОЧКА. Очень красиво, замечательно! Ты же всегда сам первый говорил: наша помощь колхозу...

ЛЕНЯ. Я не так говорил. Я не фасонил. А ты фасонишь. (Передразнивает). «Уборочная кампания!» «Наша помощь колхозу».

МИЛОЧКА. Ну, пусть я не умею говорить, как надо. Но что же это будет все-таки? Ведь ты очень авторитетный.

ЛЕНЯ. «Авторитетный».

МИЛОЧКА. Ну хорошо, не авторитетный, но тебя все так слушаются. Ты никогда не кричал, не грубил, а тебя все слу­шались. Почему ты все бросаешь? Почему уходишь? Почему вдруг так кричишь на меня?

ЛЕНЯ. Потому! Я... Я тебе вот что скажу. Когда у чело­века все решено, а ему говорят разные там слова, так это... невозможно терпеть. Разве я ни о чем не подумал? Когда зи­мой было трудно, я молчал. Так? А теперь мне, если хочешь, просто... просто невозможно сидеть здесь, как в люлечке. Ты не понимаешь этого?

МИЛОЧКА. Мы ведь все время работаем.

ЛЕНЯ. Да... но я... Я... Мне кажется, что я... ну, что ли... как бы это сказать... изменник.

МИЛОЧКА. Как—изменник?

ЛЕНЯ. Ленинградские ребята там стоят на крышах, — когда летают самолеты. Гасят зажигательные бомбы. Разведчиками ходят к противнику. Работают рядом со взрослыми, и о них пишут с уважением, как о настоящих героях. Когда я не хотел уезжать, папа сказал, что я обязан это сделать. Мама умерла, когда родился Миша, и теперь он на наших руках. Ладно. Но ведь у нас интернат хороший. Я спокойно могу оставить Мишу. Зачем же я сижу здесь, когда столько моих ровесников там?

МИЛОЧКА. Да ты пойми...

ЛЕНЯ. Я все понимаю.

СЕРЕЖА СОКОЛИК прыгает из кустов.

СЕРЕЖА. Бах!

МИЛОЧКА вскрикивает.

Ага, напугались.

ЛЕНЯ. Очень интересно придумал!

СЕРЕЖА (кротко). Не сердись, это я так... с горя.

МИЛОЧКА. Чернику ел?

СЕРЕЖА. Честное слово, нет.

МИЛОЧКА. А почему губы черные?

СЕРЕЖА. Это от голубики.

МИЛОЧКА. Какая у тебя слабая сила воли!

СЕРЕЖА. Да нет, это не потому.

МИЛОЧКА. Не потому... Сказано тебе было сидеть на полной диете. Никаких ягод!

СЕРЕЖА. Да я и сидел. А потом так огорчился, что на все рукой махнул...

МИЛОЧКА. Что тебя огорчило?

СЕРЕЖА. Прощайте, братцы! Не будете вы меня больше звать длиннобудылым. Не будете ругать за то, что тяну да путаю. Не будете вы больше со мной за грибами ходить, без меня вернетесь вы домой, в Ленинград.

ЛЕНЯ. Это почему?

СЕРЕЖА. Прибегали сегодня девочки из того интерната, что в Верхней Вязовке.

МИЛОЧКА. Какие девочки?

СЕРЕЖА. Я их не знаю, они новые. В июле только из Ленинграда выехали. Прибегали, просили, нет ли в на­шей аптечке иоду — у них кончился. Перецарапались они там, что ли, все, когда за грибами ходили, но только, одним словом, у них иод весь вышел, нечем, значит, им больше мазаться. Так? Так. Дали им, значит, иоду. Хорошо. Вот. Они сели и давай рассказывать. Одна черненькая такая, мохнатая, на пчелу похожая... Другая... Как бы сказать...

МИЛОЧКА. Да не тяни ты, говори короче!

СЕРЕЖА. Потерпите, братцы, не долго вам осталось тер­петь меня. Другая тоже черненькая, но востренькая, быстрень­кая, так и садит, как пулемет: ти-ти-ти! Ти-ти-ти! Да. Так. Ну, вот... Они, значит... Этого...

МИЛОЧКА. Я иду. С тобой к ужину опоздаешь.

СЕРЕЖА. Постой. В детдом забирают меня от вас.

ЛЕНЯ. Это кто сказал?

СЕРЕЖА. Они.

МИЛОЧКА. Девочки?

СЕРЕЖА. Эти самые, новенькие.

ЛЕНЯ. В какой детдом?

СЕРЕЖА. Да я не знаю, в городе, что ли.

МИЛОЧКА. Вот всегда он так. Вначале тянет, тянет, а по­том — прыг в конец, и ничего не поймешь.

СЕРЕЖА. Эти девочки говорят: у кого умерли ро­дители, тех забирают из интерната и отправляют в детский дом.

ЛЕНЯ. Не верю.

СЕРЕЖА. Мать у меня умерла в дороге. Отец второй ме­сяц не пишет. Нет, я тоже думаю — не может быть. Не мо­жет быть, чтобы меня вдруг взяли.

МИЛОЧКА. Конечно, не может.

СЕРЕЖА. Правда, они так твердо сказали...

МИЛОЧКА. Они новенькие, они не понимают еще ни­чего. Да разве Надежда Николаевна отдаст хоть одного из нас!

СЕРЕЖА. Если прикажут — отдаст.

МИЛОЧКА. Она в город поедет, она до Москвы доберется. Как же так? У человека беда, так надо ему еще несчастье до­ставлять. Леня! Ты что молчишь, как будто тебя это не ка­сается.

ЛЕНЯ. Отстань.

МИЛОЧКА. Нет, Сережа, ты не думай. Вот увидишь. На­дежда Николаевна придет и объяснит все.

СЕРЕЖА. А когда она придет?

МИЛОЧКА. Председатель колхоза видел ее в районе. Говорит, завтра будет.

СЕРЕЖА. Хорошо бы, если завтра.

Вбегает МУСЯ.

МУСЯ. Что — завтра? Товарищи,— что?

СЕРЕЖА. Молчите, молчите, пусть мучается.

МУСЯ. Ох, подумаешь, мученье какое! Мне и не надо. Скажи, Милочка! Скажи! Я тебе, небось, вчера иголку дала.

МИЛОЧКА. Подумаешь, иголку.

МУСЯ. А я вам тоже что-то интересное покажу за это. Девочки приходили.

Вбегает ДУСЯ

ДУСЯ. Новенькие. Только что из Ленинграда...

МУСЯ. О! Уже здесь она.

ДУСЯ. Ну и что же тут такого? Лес не твой.

МУСЯ. Не терпится ей. Надо новости рассказать тем, кто за грибами ходил.

ДУСЯ. Я не за этим прибежала.

МУСЯ. Ты, конечно, Веру Ивановну ищешь! Свою доро­гую, родную тетеньку!

ДУСЯ. И ты ее тоже ищешь! Свою дорогую, родную ма­мочку!

МУСЯ. А ты...

ЛЕНЯ (тихо). Довольно, девочки.

МУСЯ. Леня, ведь не я первая начала.

ЛЕНЯ. Довольно.

МУСЯ. А интересную штуку можно показать, Леня? Мне девочки дали на один день. Смотрите. Только руками не трогайте.

ЛЕНЯ. А что это у тебя?

МУСЯ. Ага! Интересно? Смотри!

СЕРЕЖА. Квитанция!

МИЛОЧКА. РКМ! Милиция города Ленинграда! Шестое отделение.

МУСЯ. Восьмого июля 1942 года... Видишь? Миленькая! (Целует квитанцию).

ДУСЯ. Когда ты успела ее взять?

МУСЯ. Когда я девочек от собак провожала. Они еще совсем, совсем городские девочки. Они так собак боятся! Ну за проводы я попросила у них квитанцию. На один день.

ДУСЯ. Дай мне, а то потеряешь.

МУСЯ. Ну, нет! Я обещала ее хранить, как зенитку ока.

МИЛОЧКА. Как что?

МУСЯ. Как зенитку ока.

МИЛОЧКА. Как зеницу.

МУСЯ. Такого и слова нет — зеница. Зенитка ока. Верно, Леня?

ЛЕНЯ. Нет, неверно.

ДУСЯ. Ага!

МУСЯ. Хорошо, пусть зеницу. Эту квитанцию девочка, когда уезжала, выпросила у тети на память. И еще она привезла на память о Ленинграде восемь трамвайных билетов, открытки, где Эрмитаж, набережная, Дворец культуры имени Горького и другие дома и здания. Потом она отколупнула на память кусочек штукатурки от новой школы, где училась, и от районного Дворца пионеров. Пока что носит она все это с со­бой в мешочке, никак не решит, куда положить.

ДУСЯ. Я думала, это у нее в мешочке калоши.

МУСЯ. Ленинград стал красивый!

ДУСЯ. Чистый.

МУСЯ. Трамваи бегают.

ДУСЯ. Везде, где газоны были,— теперь огороды.

МУСЯ. Все работают.

ДУСЯ. А в кино идет картина «Машенька».

МИЛОЧКА. Ну хорошо, хорошо. А грибы где?

ДУСЯ. Они сегодня не попадаются.

МУСЯ. Конечно, кто бегом бежит, тому не попадаются.

ДУСЯ. А ты много насобирала?

МУСЯ. А я лукошко забыла в интернате.

МИЛОЧКА. Хорошие работницы.

СЕРЕЖА. Ой, смотрите, смотрите, кто идет!

МУСЯ. Кто?

ДУСЯ. Где?

СЕРЕЖА (бежит и кричит). Надежда Николаевна! Мы тут!

МУСЯ. Надежда Николаевна!

ДУСЯ. Пришла!

СЕРЕЖА, МУСЯ, ДУСЯ убегают. ЛЕНЯ и МИЛОЧКА остаются одни.

ЛЕНЯ. Ну?

МИЛОЧКА. Что—ну?

ЛЕНЯ. Чего же ты не бежишь? Беги, докладывай, что под­слушала.

МИЛОЧКА. Это мое дело.

ЛЕНЯ. Я... я тебя прошу: ей не говори. Я... я...

МИЛОЧКА. Ты еще подумаешь?

ЛЕНЯ. Нет, я ей письмо оставлю.

МИЛОЧКА. Зачем ей твое письмо?

Входит НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА, высокая, крепкая женщина лет со­рока. За плечами — дорожный мешок. ДУСЯ и МУСЯ виснут у нее на руках. Обе сияют. СЕРЕЖА СОКОЛИК рассказывает.

СЕРЕЖА. Да. Так вот... Раз она называется сыроежкой, можно, значит, ее сырую есть. Я и съел. Тогда, значит...

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Погоди... Леня, Милочка!

МИЛОЧКА. Здравствуйте, Надежда Николаевна!

ЛЕНЯ. Здравствуйте!

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Отчего вы меня встре­чаете так неладно?

МИЛОЧКА. Нет, что вы! Я так рада, что вы вернулись!

Вы даже не знаете, как я рада.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Случилось что-нибудь?

ЛЕНЯ. Нет.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Правда?

ЛЕНЯ. Правда, нет.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА пристально глядит на ЛЕНЮ и МИЛОЧКУ.

СЕРЕЖА. Да... Так вот, значит, съел я сырую сыроежку и сначала ничего... А через полчаса стало мне хуже... А еще че­рез полчаса стало мне гораздо хуже. Да...

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Ну, что мне с тобой делать?

СЕРЕЖА. Сейчас уж ничего и не надо делать. Я по­правлюсь. Если бы не диета, давно бы совсем я поправился. А то я нарушаю ее. Диету. Да, так вот...

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Подожди. А остальные, все здоровы?

МИЛОЧКА. Все. Муся позавчера лежала в изоляторе...

ДУСЯ. Но это она нарочно натерла градусник, чтобы ее мамочка пожалела.

МУСЯ. Ничего подобного! Просто у меня повысилась сна­чала температура до сорока одного...

ДУСЯ. До сорока одного! А сама лежала веселенькая!

МУСЯ. Мало ли что!

ДУСЯ. А потом увидела, что мама с нею не сидит, и сразу у нее сделалось тридцать шесть и пять.

МУСЯ. Мало ли что!

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Еще что нового?

МИЛОЧКА. Вера Ивановна так замечательно научилась лен дергать.

СЕРЕЖА. Сам председатель сказал, как он сказал? Да,— говорит,— вот, говорит...

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. И все?

СЕРЕЖА. И все. Он ведь не разговорчивый.

МИЛОЧКА. И вся наша команда очень хорошо дергала лен. А как вы, Надежда Николаевна? Целую неделю мы не видели вас.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Ведь я в роно ходила. Это тридцать километров все-таки. Потом завернула в сельпо, это еще шестнадцать. Так и путешествовала...

МУСЯ. И все время шагом?

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. А ты хотела, чтобы я гало­пом неслась?

Ребята смеются.

МУСЯ. Нет, я хотела сказать: пешком?

ДУСЯ. Хотела...

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Пешком, конечно. Предла­гали мне лошадь, да я отказалась. Полевые работы идут, ка­ждая лошадь на учете. Писем не было мне?

ДУСЯ. Нет, Надежда Николаевна.

МУСЯ. Мы каждый раз так ждали!

ДУСЯ. А вам все нет письма.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Ничего... Ох, в какую грозу я попала, ребята!

МИЛОЧКА. У нас она тоже была.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Я как раз лесом шла и радо­валась, что ночь, что вы лежите уже в постелях, дети, мои дети, единственные мои дети. (Очень строго). А вы почему не идете ужинать? Распорядок дня переменился?

МУСЯ. Младшие поужинали уже.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Я у старших спрашиваю.

СЕРЕЖА. Ведь я этого... На строгой диете.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. А вы?

ЛЕНЯ. Мы идем уже, Надежда Николаевна.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Ну, то-то... Раз-два — живо! Милочка!

МИЛОЧКА. Я хочу с вами поговорить.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. После ужина.

МИЛОЧКА. Можно сейчас?

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Нет. Порядок есть порядок.

МИЛОЧКА. Очень важное.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Хорошо. Ну, ребята,— впе­ред! Леня! А ты чего задерживаешься? Марш, марш!

ЛЕНЯ, СЕРЕЖА, МУСЯ и ДУСЯ уходят.

Ну, что случилось?

МИЛОЧКА. Надежда Николаевна! Это правда, что тех де­тей, у которых в Ленинграде умерли родители, будут отбирать от нас и отправлять в детские дома?

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Сережа меня уже спраши­вал об этом. Не знаю. Я была в роно, видела инспектора по эвакуированным детям, никто мне об этом ни слова не сказал.

МИЛОЧКА. Это нельзя.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Что — нельзя?

МИЛОЧКА. Надо объяснить... Мы одной семьей живем... Из интернатов, которые похуже, пусть берут... А из нашего нельзя.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Нельзя? (Обнимает МИЛОЧ­КУ). Ах, вы, дети мои, дети единственные... (Очень строго). Почему пуговица оторвана?

МИЛОЧКА. Только что оторвалась. Вот она, в кармане, я пришью.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Не думай ни о чем. Никого я из вас не отдам. Все?

МИЛОЧКА. Не знаю. Нет, не все, но не могу. Я вас очень люблю, очень... Но только я не могу сказать. Смотрите! Смотрите за Леней! И все... Не спускайте глаз с него... И все... (Убегает).

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Вот загадала загадку!

Входит ВЕРА ИВАНОВНА.

ВЕРА ИВАНОВНА. Ну, явилась, наконец. Здрав­ствуйте. Ухитрилась еще похудеть? Щеки, ввалились. Кра­сота!

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Нет... Только запылилась я в дороге.

ВЕРА ИВАНОВНА. Допустим. Какие новости?

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Крупу отбила.

ВЕРА ИВАНОВНА. Не хотели давать?

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Пытались задержать. Ну, я теперь человек опытный. Заврайторготделом и кричал, и шу­тил, и убежать пробовал, но ничего ему не помогло. Завтра привезут крупу.

ВЕРА ИВАНОВНА. Это хорошо.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. А у вас как дела?

ВЕРА ИВАНОВНА. В норме. Лен дергаем с большим успехом.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Слыхала.

ВЕРА ИВАНОВНА. Молока нам прибавил колхоз. На об­щем собрании постановили.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Хорошо. Ну, а ребята как?

ВЕРА ИВАНОВНА. Ребята иногда себя ведут так, что ду­маешь: вот бы родителям показать. А иногда развеселятся не в пору. Вчера вдруг начали изображать волков, когда спать ложиться. Сережа Соколик на диете.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. Слыхала.

ВЕРА ИВАНОВНА. Так вот, он первый начал выть с голоду, как он потом объяснил. А за ним и все завыли по-волчьи. Ясельников чуть не разбудили.

НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА. А ясельники как живут?

ВЕРА ИВАНОВНА. Ничего. Рожь сжали, и кончились страхи Полины Викторовны, что заблудятся ясельники ее во ржи.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет