Дамская улица (сестры ганга)



жүктеу 0.53 Mb.
бет2/4
Дата19.02.2019
өлшемі0.53 Mb.
1   2   3   4


Лизхен подходит окну, смотрит.

ЛИЗХЕН. Более того, с ней он очень любезен. Да и она с ним.

ПОЛИНА (присоединяясь к подругам). Я давно замечаль, что у нее амур с моим слуга Андрэ.

ЛИЗХЕН. Ой, я думаю, не только с ним. И вот доказательство.

МАРИ. И охота обсуждать похождения служанки?

МУРАШКА. Ах, Мари, для нас, отверженных, всякое малейшее происшествие — эпоха.

ЛИЗХЕН. Посмотрите же, как она смеется его словам. Интересно, что он ей говорит.

МАРИ. Он пьян. Он наверняка пьян.

ЛИЗХЕН. Если он пьян, надо сказать коменданту. Он такие вещи не спускает.

МАРИ. Вы хотите, чтобы я пошла жаловаться к этому… тюремщику?

МУРАШКА. Лепарский накажет солдата, если он виноват.

МАРИ. Как? Сошлет в Сибирь? Так мы и так в Сибири.

МУРАШКА. Успокойся, Мари, все обошлось.

МАРИ. А через неделю, что ж, это солдат христосоваться ко мне полезет?

ЖЕНЩИНА. На Пасху — не грех.

Волконская хочет что-то ответить, но лишь сдавлено стонет.

МУРАШКА. Простите, во всей этой суматохе я позабыла обязанности хозяйки. (Волконской.) Princesse Volkonskaia, Permettez-moi de vous présenter à Madame von Wiesen.

МАРИ (Фонвизиной). Je suis heureux de vous voir. Comment allez-vous?

Женщина бросает в сторону Назария взгляд, полный тоски и отчаяния. Тем не менее, откашлявшись, отвечает.

ЖЕНЩИНА. Très bien , merci Princesse. Et vous?

МАРИ. Ça ne va pas. И никому до меня нет дела. Всем интереснее шашни служанки.

МУРАШКА (Фонвизиной). Так что вы изволили сказать насчет Пасхи?

НАЗАРИЙ. Кириопасха.

МУРАШКА. Как?

ЖЕНЩИНА. Помолчи, Назарий. Тебе слова не давали.

МУРАШКА. Нет, пусть говорит. Это интересно.

НАЗАРИЙ. Господня Пасха — суть есть именование той Пасхи, исчисленной по александрийской пасхалии, что приходится на 25 марта, — то есть на день праздника Благовещение. Случается сие крайне редко — лишь дважды за век. Всякая кириопасха имеет предзнаменовательный смысл как указания на имеющее в том году произойти событие чрезвычайной исторической важности.

ЛИЗХЕН. Какое же?

НАЗАРИЙ. Сие от меня сокрыто.

МУРАШКА. Да какое ж может быть событие? Разве что царь умрет. И всем нам свобода выйдет.



Молчание.

ЛИЗХЕН. Дважды за сто лет? А вторая когда же?

НАЗАРИЙ. Да уж была. В семнадцатом годе.

ЛИЗХЕН. В семнадцатом? А что было в семнадцатом? (Пытается вспомнить.)

МУРАШКА. Год как год. Глупости все это.

НАЗАРИЙ. Воля ваша, барыня.



В комнате появляется Дарья. Улыбаясь, она кланяется Волконской.

ДАРЬЯ. Какие еще приказания имеются?

ЖЕНЩИНА. Ты пошто барыню не защитила?!

ДАРЬЯ. От кого ж?

ЛИЗХЕН. Глядите, да она издевается.

ЖЕНЩИНА. На барыню твою казак напал.

ДАРЬЯ. Да где же? Всего-то хотел веточкой вербы ударить. Шутейно.

МАРИ. Он избить меня хотел!

ДАРЬЯ. Дак вы ж первая его оттолкнули.

ЛИЗХЕН. Еще и защищает его.

ДАРЬЯ. Воля ваша, Марья Николавна, никто на вас не нападал. Показалось вам.

МАРИ. По-твоему, я все выдумываю?

ДАРЬЯ. По всему выходит, что так.

ЛИЗХЕН. Она еще пререкается. Какова нахалка!

МУРАШКА. Лизхен!

ЛИЗХЕН. Да по щекам ее отхлестать!

ДАРЬЯ. За что ж такая не милость?

ЖЕНЩИНА. Ну-ка, поговори мне тут.

ДАРЬЯ. А вас я знать не знаю!

Женщина внезапно сильно бьет Дарью по лицу. Дамы ахают от неожиданности.

ЖЕНЩИНА. Теперь знаешь?

ДАРЬЯ. Теперь-то уж знаю. Ох… Не барская у тебя ручка, матушка.

ЖЕНЩИНА. Ах ты!.. (Замахивается.)

НАЗАРИЙ. Довольно!

От властного его окрика женщина замирает.

(Дарье.) Ступай-ка вон, голубушка.



Дарья молча уходит.

В комнате повисает молчание.

НАЗАРИЙ. Я должна извинить перед вами, сударыни, за свой неуместный случаю маскерад. Перед последней станцией сронил нас ямщик в грязюку. (Показывает на Женщину.) Она-то вот только подол замарала, а я с головы до ног вляпалась, словно корова какая. Не хотела я останавливаться в дороге да отвязывать багаж. Станционный смотритель одежду сына своего пожертвовал. Так и явилась сюда в мужском образе. Яко Христос в Иерусалим. Никак я не ожидала, что вы нас в таком виде остановите. Фонвизина я. Наталья Дмитриевна.

ПОЛИНА. Je ne comprends pas. (Я не понимаю) Так вы женщина?

НАТАЛИ. Oui, m-lle. (Да, мадемуазель.) Женщина я.

МУРАШКА. Но позвольте… Где же ваши волосы?

НАТАЛИ. В Тобольске оставила. По болезни.

ЖЕНЩИНА. Шибко тяжко мы болели. Не приведи Господь.

НАТАЛИ. Помолчи, ты сегодня уже достаточно наговорилась. И налей-ка нам чаю.



Женщина спешит исполнить приказание хозяйки — разливает чай.

Это Матрена моя. Раньше она крепостная была, теперь вольная.

ЛИЗХЕН. Полина, как можно было перепутать?!

НАТАЛИ (Полине). А ведь мы встречались в Москве. Помните?

ПОЛИНА. О! Я тогда быль не в себе! Меня не пускаль в Сибирь!

НАТАЛИ (Мурашке). Скажите, когда я смогу получить свидание с мужем?



Пауза.

МУРАШКА. Это решает комендант. Всё в нашей жизни теперь решает комендант.

ЛИЗХЕН. Но его сейчас нет в Чите. Мы ждем его только к Пасхе.

ПОЛИНА. Он посажённый отец на мой свадьба.

НАТАЛИ. Выходит… Я ехала, ехала… И опять ждать? (Заплакала.)

Дамы (кроме Волконской) бросаются к ней, утешают.

МУРАШКА. Не нужно отчаиваться. Давайте мы сейчас отдохнем, напьемся чаю. И мы все проводим вас на приготовленную квартиру. Боюсь, однако ж, там может быть холодно…

ПОЛИНА. Я заходиль утром, велель протопить. Там чисто, вам там будет хорошо.

НАТАЛИ. Благодарю вас. Vous avez fait beaucoup pour moi (Вы много для меня сделали).

ПОЛИНА. По-жа-луй-ста! Нам всем надо говорить русский.

Дамы улыбаются, пьют чай.

МАРИ (Фонвизиной). Может быть вам стоит переодеться? Я думаю, у Александрин найдется подходящее платье, если у вас нет своего.

НАТАЛИ. Благодарю вас, княгиня, мне вполне удобно.

МАРИ. Но вы не спросили, удобно ли нам.

НАТАЛИ. Вы меня осуждаете?

МАРИ. Мы с Каташей Трубецкой даже на Благодатском руднике всегда одевались опрятно, сообразно нашему положению и полу, так как не следует никогда опускаться. Тем более в этом крае, где благодаря нашей одежде, должны нас узнавать издали и подходить с почтением. Не правда ли?



Молчание.

НАТАЛИ. Не больно-то вам это помогло, княгиня Марья Николаевна. Не правда ли?

МАРИ. Я… (Готова расплакаться, но берет себя в руки.) Excusez-moi, je dois partir!
(Идет к лестнице.)

МУРАШКА. Мари! Мари!

МАРИ. Провожать меня не надо. (Уходит.)

МУРАШКА (Фонвизиной). Ну зачем вы так? Она ведь, в сущности, еще ребенок.

НАТАЛИ. А по мне, так нет ничего горше заблуждений. Нельзя на берегах Читы представлять из себя деву Ганга.

ПОЛИНА. la fille du Gange! Она и правда похожа!

МУРАШКА (Фонвизиной). Вы нажили себе врага. Она вам этого не простит. Такой характер…

НАТАЛИ. Ничего, я переживу.

МУРАШКА. Нас мало. Волей-неволей, а мы должны держаться друг друга. Иначе пропадем.

Пауза.

ЛИЗХЕН. А мне вот всегда было интересно… А мужские штаны… Они… натирают?

МУРАШКА. Лизхен! Ты невыносима!

ЛИЗХЕН. Ну а что? Уж и спросить нельзя? Признайтесь, Натали, ведь вы не впервые выступили в роли отрока Назария? Уж больно ловко у вас получается.

ПОЛИНА. Да, я тоже заметиль. Мужской штаны на вас как влитой.

НАТАЛИ. В восемьсот семнадцатом годе тоже Кириопасха была. Мне четырнадцать лет было. И уж свататься ко мне ездили, но я всем отказывала, так как твердо решила посвятить себя Богу и уйти в монастырь.

ЛИЗХЕН. В мужской?

МУРАШКА. Лизавета Петровна, Raconte pas des conneries! (Не говори глупостей!)

ПОЛИНА. Pourquoi pas? (Почему бы и нет?) Мой papa служил казначеем на флот, и они с maman придумали выдавать нас с сестрой за мальчишка, потому что на содержаний будущий солдат император Наполеон платил намного больше, чем за девочка. Мы ходили в очаровательный матросский платье и весь военный лагерь в Булонь думал, что мы мальчики.

МУРАШКА. Мальчикам всегда достается больше.

ЛИЗХЕН. Ничуть не бывало! Начиная с двенадцатилетнего возраста, я имела свою собственную комнату, а братья жили вместе. Все четверо. Представляете, какой там был свинарник?!

МУРАШКА. Лизхен, может, мы позволим Наталье Дмитриевне продолжить рассказ?

ЛИЗХЕН. Молчу-молчу, продолжайте, пожалуйста! Но как вам удалось сбежать?

НАТАЛИ. Деревенский священник наш, мой духовник, помог мне тайно выбраться из родительского дома, дал одежду своего сына семинариста. Сам обрезал мои волосы, благословил и нарек именем Назарий. И я пошла. Шла я всю ночь, по лесу, но страха не ощущала никакого, только спешила, чтоб до утра уйти как можно дальше от родных мест.

МУРАШКА. И не заблудились?

НАТАЛИ. Господь вывел. Дорогою я молилась да пела псалмы. К утру, впрочем, ослабела, но боялась зайти в деревню, а поворотила в самую глушь леса, где подкрепилась черным хлебушком, что дал мне священник. Потом отдохнула немного, да пошла далее, стараясь избегать проезжих дорог. Тяжко было. Но я радовалась и восхваляла Бога, что за него терплю. В нескольких верстах от святой обители, где рассчитывала получить приют, услыхала по дороге стук экипажа. Я было в сторону, но проезжающий меня окликнул и спросил, не проходила ль этими местами барышня. Гляжу, а это один из моих бывших женихов, которому я среди прочих отказала.

ЛИЗХЕН. А он?

НАТАЛИ. И он тоже меня узнал, хотя рубашка и кафтанчик на мне изорвались, а лицо мое было грязно. Бороться с ним я, конечно не могла. Он посадил меня к себе в дрожки и привез обратно к родителям.

ЛИЗХЕН. Да как же они прознали, в какой стороне вас искать?

НАТАЛИ. А дело не хитрое. Она меня выдала.

МАТРЕНА. Ну, понеслась душа в рай.

НАТАЛИ. Что, не правда, Матрена Петровна?

МАТРЕНА. Твоя правда, Наталья Дмитриевна.

НАТАЛИ. Вот то-то и оно.

МАТРЁНА. Да только сколько ж можно припоминать? Десять лет прошло.

НАТАЛИ. А еще столько пройдет — не забуду. Не ее бы длинный язык, быть бы мне монашкой. Глядишь, уже бы игуменьей стала. А так — только генеральша. Да и то — бывшая.

МАТРЁНА. Генерал-майорша. Чего уж прибедняться.

ПОЛИН. Я поняль! (Указывает на Натали.) Вы… вы будете мой посажённый мать! (Бросается к ней, умоляет.) Aidez-moi avec ce problem, s’il vous plait! Je vous en prie! S'il vous plaît, madame!

МУРАШКА. C'est une excellente idée! (Это превосходная идея)

ЛИЗХЕН. Je crois que oui. (Думаю, что да)

НАТАЛИ. Хорошо. A votre service! Но при одном условии.

ПОЛИНА. Dans quel état? (Какое условие?)

НАТАЛИ. Зовите меня Натали.

ПОЛИНА. Ça me fait bien Plaisir! (Это доставит мне удовольствие)

НАТАЛИ. Тогда — C'est entendu. Я стану вашей посажённой матерью.

Полина хочет, целует Натали, прыгает вокруг нее, вовлекая в своего рода пляску радости Муравьеву, Нарышкину и даже Матрену.

ПОЛИНА. Bravo! C'est bon! C'est bien! Formidable! Magnifique!



Женщины танцуют и танцуют…
В этот момент раздается тихая печальная мелодия. Они не сразу обращают на нее внимание. Но затем Муравьева внезапно останавливается, достает маленькие карманные часы. Это «играют» они. Муравьева смотрит на циферблат. К первой мелодии присоединяется другая — из часов Нарышкиной. И третья — это звучат часики Полины.

НАТАЛИ. Что происходит?

МУРАШКА. Нам всем пора идти.

ЛИЗХЕН. Наших мужчин сейчас поведут с работы.

ПОЛИНА. Мы можем на них смотрель.

МУРАШКА. Заклинаю вас, Натали! Не пытайтесь с ними заговорить, это строго наказывается.

ЛИЗХЕН. И держите себя в руках, не показывайте, что вам страшно.

ПОЛИНА. Они должны смотреть наши улыбка!



На лицах дам появляются самые очаровательные улыбки, какие только можно представить. Медленно и плавно они по очереди спускаются вниз по лестнице.

Натали и Матрена идут за ними.

С улицы доносится мужское пение. Все ближе и ближе. И чем ближе песня, тем сильнее становится слышен своеобразный «аккомпанемент».

Это звон кандалов.

Темнота.

СЦЕНА ВТОРАЯ



Шипение воды, соприкоснувшейся с раскаленным камнем, клубы водяного пара, хлёст веника по голому телу…

Русская баня.

Она мало изменилась за почти двести лет, произошедших после описываемых событий, поэтому рассказывать об ее устройстве нету особой нужды.

В мыльне трое: Гёбль (теперь уже Анненкова), Фонвизина и ее верная Матрена.

Матрена хлещет веником Наталью Дмитриевну и умудряется петь.

А скоро кончитсэ война, пойдут ребята ротами.


А я своёво дорогово встречу за воротами.
А вот и кончилась война.
Не интересно, девушки.
А все пришли а мой осталсэ. Во сырой земелюшки.
А мой милёночёк убит. Убит, подруга милая.
А он убит и похоронен у куста малинова.
А мой милёночёк убит. Лежит под вересиночкой.
А меня, подруженьки, зовите сиротиночкой.

НАТАЛИ. Ох, Матрена Петровна, ты вот как начнешь тоску нагонять — так хоть вешайся.

ПОЛИНА. Что она поёт?

МАТРЁНА. Жизнь, жизнь вам свою рассказываю. C’est la vie!

ПОЛИНА. Est-ce vrai?

НАТАЛИ. Ой, да слушай ты ее больше. Матрена любит Jeter poudre aux yeux (пускать пыль в глаза). Как начнет врать — так остановиться не может. С детства такая.

МАТРЁНА. Telle quelle (такая, какая есть). Уж какой уродилась.

НАТАЛИ. Ну, не дуйся, не дуйся, губки не поджимай. Плесни-ка еще на каменку.

МАТРЁНА. Угоришь ведь, Наталья Дмитриевна. Мне потом возиться.

НАТАЛИ. Поговори мне.

МАТРЁНА. Себя не жалеешь, дак хоть Прасковью Егорьевну пожалей. Она вон сомлела уже, новобрачная наша, — еле дышит.

ПОЛИНА. Я любить рюсский баня. Я любить свой рюсский имья Прас-коф-и-я.

МАТРЁНА. Оно и видно.

ПОЛИНА. Я любить всё русский. Однажды в Сен-Миель мы подруг выбирали себе женихов. В шутка, конечно, мы быль еще очень мал для mariage. Спрашиваль друг друг, за кого хотель бы замуж. Я быль моложе всех, и почему-то сказаль, что выйду только за рюсский. Все очень смеялься над мной: «Какой странный претензий у м-ль Поль, где же взять для ней рюсский муж?» (Смеется.) Но я быль упрям и получиль, что хотель. Вот так иногда предчувствовать свой судьба.

МАТРЁНА. Судьба не собака — палкой не отгонишь. Только что ж это за судьба, когда жениха к алтарю в кандалах привели, ровно пса на цепуре.

НАТАЛИ. Перестань, Матрена, хорошая была свадьба. Веселая даже. И невеста была красивая. И жених тоже ничего, молодцом.

МАТРЁНА. Да уж куда с добром. Певчих и то не было.

НАТАЛИ. На тебя не угодишь. Не в певчих счастье.

ПОЛИНА. А я благодарить судьба за этот бунтовщик против царя, за каторга… Иначе бы я никогда не быль жена мой Иван.

Матрена подбегает к окну, грозит кому-то кулаком.

МАТРЁНА. Ах ты ж паразит! Ну я тебе уши-то надеру!

НАТАЛИ. Кто там?

МАТРЁНА. Мальчишка соседский. Подглядывать удумал.



Матрена задергивает занавеску.

МАТРЁНА. Угораздило тебя, Полина Егоровна, прям возле станции поселиться. Столько личностей подозрительных подле дома шастает… А мы тут еще и голяком.

ПОЛИНА. Я велель мой слуга Андрэ следить, чтоб на двор не быль чужой.

МАТРЁНА. Вот за Андреем твоим, за самим глаз да глаз нужен.

ПОЛИНА. Pourquoi?

МАТРЁНА. Уж больно рожа у него сальная. (Идет к двери в предбанник.) Надо бы изнутри закрыться, а то, не ровён час, скрадут наши платья.

ПОЛИНА. Не надо закрыться! Должен прийти Princesse Mary.

НАТАЛИ. Ох, да не придет эта ваша дева Ганга. Она ведь знает, что я тут. В церкви на венчании делала вид, будто вместо меня пустое место.

ПОЛИНА. Она всегда приходиль, когда я топиль баня, ни одного разу не пропускаль.

МАТРЁНА. Я вот все спросить хотела. Что это за «ганга» такая?

ПОЛИНА. Ганг — это река в далекий Индия. Там живут смуглый народ.

МАТРЁНА. И что, большая река? Глубокая?

НАТАЛИ. Ну, ты еще спроси, водятся ли там караси.

ПОЛИНА. Ганг — plus grand река.

МАТРЁНА. Что? Больше Волги?

ПОЛИНА. Peut-être.

МАТРЁНА. Да быть того не может!

ПОЛИНА. Я не знай точно.

МАТРЁНА. А коли не знаешь, так и говорить нечего. Гангу какую-то еще выдумали.

НАТАЛИ. А вот, Матрена, надо было учителя слушать, не титьками перед ним трясти.

МАТРЁНА. Я ж не виновата, что они у меня у первой отросли.

ПОЛИНА. Вы иногда вести себя, как… deux soeurs.

НАТАЛИ. Так мы и есть — сестры. Папенька мой, конечно, так маменьке в этом не признался. Да только вот он — нос Апухтинский — его не спрячешь. У нас в Костромской губернии его каждая собака знает.

ПОЛИНА. Formidable! Поэтому я вас и спуталь друг с друг! Вы — один лицо!

НАТАЛИ. Мать ее кормилицей моей была, потом нянькой. И дай Бог ей царствие небесное, что не баловала меня, а внушала только доброе и справедливое и непрестанно укрощала мою барскую спесь...

Матрена, которая молчала на протяжении всего рассказа Натали, зачерпывает из кадки ковш холодной воды, и плещет его на Фонвизину. Натали визжит, хватает другой ковш, наполняет его водой и выплескивает на хохочущую Полину. Та хватает веник и хлещет Матрену. Они веселятся, хохочут, бесятся…

В предбаннике открывается дверь, с улицы входят Волконская и Дарья. В руках у княгини небольшая сумочка-торба. Дарья несет узелок с чистым бельем.

Волконская прислушивается к голосам в мыльне.

МАРИ. Так и знала. Эта женщина здесь.

ДАРЬЯ. Там мы уходим?

МАРИ. Нет-нет, я остаюсь. Помоги мне раздеться.



Дарья расстегивает платье Волконской.

Только странно, однако ж, что ты никогда со мной в баню не ходишь.

ДАРЬЯ. Угореть боюсь.

МАРИ. Ладно, ступай. И очень тебя прошу: держись подальше от здешнего Андрея. У меня нет денег отправить тебя в Россию, если ты вдруг окажешься беременна.

ДАРЬЯ. Как прикажете. (Уходит.)

МАТРЁНА. Ох, мамочки мои, умаялась. (Идет к дверям.)

НАТАЛИ. Ты куда это собралась? Нет уж, Матрена Петровна, ты меня уважила, теперь моя очередь тебя парить.

МАТРЁНА. Да ты что паришь, что розгой хлещешь. Пусть лучше Прасковья Егорьевна меня уважит. У нее ручка полегче будет.

ПОЛИНА. Я не мочь.

НАТАЛИ. Чего тут «мочь»? Знай себе хлещи.



Пока Матрена укладывается на полок, а Полина приноравливается к венику, а предбаннике происходит вот что. Оставшись одна, Волконская идет к внешней стене бани, из которой между бревнами совсем незаметно торчит клочок бумаги. Волконская вынимает из волос заколку и выковыривает сложенную записку. Разворачивает ее, бегло просматривает текст. Затем достает из сумки-торбы ассигнацию и (с помощью заколки) помещает ее туда, где до этого находилось послание.
В это время в мыльне Фонвизина идет к двери в предбанник, берется за ручку, и оседает со стоном на пол. Матрена вскакивает с полки, бежит к ней.

МАТРЁНА. Батюшки! Угорела!

НАТАЛИ. Нет, нет…

МАТРЁНА. Да что с тобою?

НАТАЛИ. Господи, Господи… Уберите свет!.. Пусть опять станет темно!.. Господи!

МАТРЁНА. Зови на помощь, Егоровна!



Полина укутывается простыней, выскакивает из мыльни, не замечая Волконскую. Выбегает наружу.

ПОЛИНА. Андрэ! Андрэ! Aide! Aide!



Матрена вытаскивает Фонвизину в предбанник.

МАРИ. Что с ней?

МАТРЁНА. Приступ. За руки ее возьмите, поведем на воздух!

НАТАЛИ. Бог! Это Бог! Я вижу его! Бог говорит со мной!



Волконская помогает Матрене вывести Фонвизину наружу. За ними закрывается дверь. Потом дверь снова открывается, в предбанник входит Дарья. Она собирает вещи Волконской. Находит записку, выпавшую из сумки-торбы. Разворачивает ее. Шевелит губами, словно помогая себе прочесть. Затем на краткий миг задумывается, а потом прячет записку у себя на груди. Быстро выходит из бани.

С улицы слышен страшный крик Фонвизиной.
Темнота.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

ГОЛОС НАТАЛИ: Вот я скажу тебе про себя. В детстве Бог говорил со мной, Бог звал…
А росла я в семействе, которое в губернии нашей стороне слыло достаточным, однако ж нуждалось во всем: дела отца моего были совершенно расстроены. Это у нас скрывали и всякую копейку, что называется, ставили ребром. Бывало, так приходило, что ни чаю, ни кофе, ни даже свеч сальных нет в доме. Да и купить не на что. А продавать ненужное стыдились. Жгли по длинным зимним вечерам масло постное… Людей кормить было нечем одно время, а дворня в поместье была большая; распустить их не хотели или стыдились, прикрывая ложным великолепием настоящую нищету. Жили в долг, не имея даже в виду чем заплатить. Наконец, отец мой уехал в Москву по какому-то делу; там его по долгам остановили и не выпускали из города, а мы с маменькой остались в деревне, терпя всякую нужду. Обносились бельем и платьем. Мне было тогда 15 лет. Я уже это все понимала. Тут приехали описывать имение наше – не только крестьян, недвижимое, но все движимое: мебель и все даже безделицы, после чего мы не могли уже располагать ничем. Моя мать перенесла это истинно по-христиански; все вокруг нее плакало в голос, а она для ободрения дворовых людей на последние гроши служила благодарственный молебен и угощала еще грубых и пьяных заседателей, приехавших описывать имение.
Вот я и замуж согласилась более выйти потому, что папенька был большою суммою должен матери Михаила Александровича и свадьбою долг сам собою квитался, потому что я одна дочь была и одна наследница. Мне это растолковали и, разумеется, уже не до монастыря было, а надобно было отца из беды выкупать. Эту всю бедность и недостатки мы терпели после самой роскошной жизни: в малолетстве моем дом отца моего богатством славился, как волшебный замок. Чего у нас только не было! Как полная чаша! В 12-м году — при Нашествии — все имение отца на Орловщине погибло. В долг купили деревню на деньги матушки Михаила Александровича. Вот этот-то долг и надо было выкупить собою.
А вышедши замуж, я опять попала в богатство и знатность – была балована, как только можно, на одни шпильки и булавки имела по тыще рублей в год. Все время баловали меня. Хвалили, любили, восхищались… Вот я и зазналась. Господь еще потерпел меня, еще несколько раз посетил, хоть и начал уже скрываться. А потом и вовсе исчез.
И вот здесь, в Сибири, явился вновь.

Во время монолога Натали становится видно, где происходит действие.

Это дом Анненковой. Точнее — сени избы, в которой она живет. Натали и Полина сидят прямо на полу, вокруг них рассыпана картошка. Натали в «образе» Назария. Полина одета в скромную «рабочую» юбку и блузу, которые не жаль испачкать. Перед дамами стоят ведра, куда они сортируют картофель, предназначенный для посадки. Это значит, что сейчас уже начало июня, первые его числа.

ПОЛИНА. Значит, ты правда его видель? И какой он?

НАТАЛИ. Сложно объяснить. Как-то в детстве, тоже в начале июня, я сидела со своей няней-кормилицей и смотрела на вечернюю зарю. А она что- то рассказывала про Бога, и что это Он все создал. Не знаю почему, эта вечерняя заря мне как бы напоминала его. Я как будто Его смутно узнала, вероятно, несознательно ощутила его присутствие, потому что постоянно стала проситься в зарю — что там Бог, что там славно, что я хочу туда, и долго я всякий вечер с нетерпением ждала Зари и просилась в Зарю и желала бежать туда. Меня бранили, я не умела растолковать свое стремление куда-то и говорила: в Зарю! (Смеется.)




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет