Джон Драйвер



жүктеу 0.75 Mb.
бет2/5
Дата02.04.2019
өлшемі0.75 Mb.
1   2   3   4   5
МАША: Пожалуйста...

ОЛЬГА: А если ты его не интересуешь?


МАША: Тогда я выброшу всё из головы.
ОЛЬГА: Хорошо...
МАША: Спасибо, спасибо тебе. Ах, Ольга, что бы я без тебя делала!
ОЛЬГА: Ну хорошо, я это сделаю. Но и ты с этого момента должна быть со мной откровенной.
МАША: Я всегда была с тобой откровенной.
ОЛЬГА: Не всегда, когда это касается Антона.
МАША: Я не хотела причинять тебе боль, Оля. Он не такой хороший, как ты о нём думаешь.
ОЛЬГА: Что ты имеешь ввиду?
МАША: Ничего.
ОЛЬГА: Вот видишь? Ты уже отступаешь назад.
МАША: Меньше месяца тому назад здесь была Комиссаржевская.
ОЛЬГА: Что?
МАША: Она провела здесь три дня.
ОЛЬГА: И три ночи?
МАША: Он называл её “моя русская Дузе.”
ОЛЬГА: Моя русская Дузе!
МАША: Я не должна была тебе говорить!
ОЛЬГА: Я поговорю с Буниным и буду откровенной с тобой, как ты была откровенной сейчас со мной. Комиссаржевская - вот интриганка, сука!
МАША: Напрасно я тебе сказала.
ОЛЬГА: Почему, ведь это правда?
МАША: Но это так несправедливо. Ах, Оля, как же нам жить дальше без всякой надежды?
(Они обнимаются и плачут. Входит Чехов.)
ЧЕХОВ: Уж не господин ли Станиславский поставил эту сцену?
МАША: Зачем ты встал? Ложись немедленно в постель. Я послала за доктором Альтшулером.
ЧЕХОВ: Зачем мне доктор? Я сам себе доктор. Сейчас послушаю пульс. (Берёт себя за запястье.) Странно, он ещё вчера был здесь. Ага, вот он. Когда я вижу Ольгу, он начинает биться в два раза быстрее. Я здоров как бык. Маша, принеси мои сигары.
МАША: Пока я здесь, ты курить не будешь!
ЧЕХОВ: Хорошо, принеси сигары и уходи. (Маша уходит.) Ольга! (Они страстно целуются.) Я не мог этого сделать в письме.
ОЛЬГА: Тебе почти это удалось, Антон.
ЧЕХОВ: То что мы пишем...
ОЛЬГА: Антоша, ты очень похудел.
ЧЕХОВ: Аааа, пустяки, давай лучше поговорим о тебе. Ну что Москва?
ОЛЬГА: Всё так же. Да, открылся новый ресторан. В прошлый четверг после репетиции мы ходили туда вместе с этим критиком, Пионтовым, ты его знаешь, это тот, которого ты называешь...
ЧЕХОВ: Понтификов.
ОЛЬГА: Он очень забавный. Не оставлял своих ухаживаний за мной ни на минуту, даже когда отпускал щедрые комплименты Чехову - драматургу, как “автору утончённо изящных пьес”. Представляешь, икринки падаю с бороды, а руки нащупывают мои коленки под столом.
ЧЕХОВ: Вот шершавое животное.
ОЛЬГА: Было так весело. Почему ты не приехал в Москву, как обещал?
ЧЕХОВ: Доктор Альтшулер, этот прусский тиран, запретил мне ехать.
ОЛЬГА: Почему? Ты так серьёзно болен, Антон? Скажи, ты можешь мне доверять.

ЧЕХОВ: Я знаю. Я знаю, что могу тебе доверять, моя маленькая русская Сара Бернар.


ОЛЬГА: Бернар? А почему не Дузе?
ЧЕХОВ: Дузе? О, нет, Дузе - трагическая героиня.
(Входит Фёкла с ящичком для сигар.)
ФЁКЛА: Ваши сигары, Антон Павлович.
ЧЕХОВ: (Пробует открыть ящичек, он не поддаётся.) Фёкла, он закрыт. Где ключ?
ФЁКЛА: У Марии Павловны.
ЧЕХОВ: Хорошо, передайте Марие Павловне, чтобы принесла его.
ФЁКЛА: Она ушла из дома. Пошла на базар. (Направляется к дому, затем возвращается.) Вот ваши спички. (Уходит.)
ЧЕХОВ: Ты не могла бы одолжить мне свою пахитоску? (Ольга протягивает ему коробку.) Знаешь, я построил небольшой домик на берегу.
ОЛЬГА: Да?!
ЧЕХОВ: Очень уютный. Только две комнатки. Шум моря. Там особенно бывает романтично, когда в спальню заглядывает луна.
ОЛЬГА: Это там ты принимал Комиссаржевскую?
ЧЕХОВ: Чёрт бы побрал этот замок.
ОЛЬГА: Я задала тебе вопрос.
ЧЕХОВ: Какую роль я написал для тебя в “Трёх сёстрах”!
ОЛЬГА: Роль любовницы знаменитого писателя?
ЧЕХОВ: Не угадала. (Пауза.) Дорогая моя, ты слишком всё воспринимаешь всерьёз.
ОЛЬГА: Это ты относишься ко мне несерьёзно, Антон. С любовью не шутят, знаешь, иногда из-за любви стреляются. (Пауза.) Расскажи мне о роли.
ЧЕХОВ: Это самая лучшая женская роль из всех, что я написал.
ОЛЬГА: Мы могли бы прочесть пьесу, пока театр здесь, как ты считаешь?
ЧЕХОВ: Ольга, а если бы её ставили в каком-нибудь другом театре, ты бы согласилась репетировать её там?
ОЛЬГА: Антон! Как тебе могло прийти в голову такое? Какая неблагодарность! Какая жестокость!
ЧЕХОВ: У тебя есть время подумать.
ОЛЬГА: Ты уже заключил контракт?
ЧЕХОВ: Скоро подпишу.
ОЛЬГА: Но почему?
ЧЕХОВ: Ты знаешь - почему.
ОЛЬГА: Из-за Станиславского? (Пауза.) Ты никогда не понимал его, да? Он смелый экспериментатор!
ЧЕХОВ: Мои пьесы - не подопытные животные.
ОЛЬГА: Но ты же не можешь отрицать, что ему, как актёру, нет равных. В нём столько силы, обаяния...
ЧЕХОВ: И столько глупости. Он даже реплики свои запомнить не способен.
ОЛЬГА: Антоша, пожалуйста, скажи мне, что ты передумаешь. (Он кашляет.) Твой кашель стал таким привычным.
ЧЕХОВ: И звучит уже органично, не правда ли? (Кашляет сильнее.)
ОЛЬГА: (Озабоченно.) Может быть тебе следует поехать в какой-нибудь санаторий?
ЧЕХОВ: Ялта - самый лучший в России санаторий под открытым небом. Здесь получаешь лечение, просто вдыхая в себя этот воздух. (Закашливается.)
ОЛЬГА: Могу я чем-нибудь помочь тебе?
ЧЕХОВ: Можешь. Доктор Альтшулер прописал мне курс терапии в домике на берегу.
ОЛЬГА: Мммм...интересно, сколько актрис купилось на это? (Чехов считает, загибая пальцы. Ольга игриво шлёпает его по руке.)

ЧЕХОВ: (Открывая записную книжку.) Как это ты сказала? “С любовью не шутят, иногда из-за любви стреляются.” Вряд ли может пригодится, звучит как фикция.


ОЛЬГА: Но это не фикция!
ЧЕХОВ: (Записывает.) Звучит как фикция, но не фикция - вот это хорошо.
ОЛЬГА: Я всего лишь героиня твоего очередного короткого рассказа, да?
ЧЕХОВ: Не знаю. Мы ведь ещё не перевернули и первых нескольких страниц, не так ли?
ОЛЬГА: Антон, ты ведь никогда не писал романов?
(Входит Немирович.)
НЕМИРОВИЧ: Ольга, нам пора ехать. До свидания, Антон Павлович.
ЧЕХОВ: До свидания. Да, Владимир Иванович, у вас не будет сигары?
НЕМИРОВИЧ: Не курили бы вы, Антон Павлович, это очень вредно для здоровья. (Уходит.)
ОЛЬГА: Ну что же, до свидания, до завтра.
ЧЕХОВ: До завтрашнего вечера. Завтра будет полная луна.
ОЛЬГА: Мечтатель. (Уходит.)
ЧЕХОВ: (Возвращаясь к своим записям.) Семён...торговец льдом...на чём я остановился? Чёрт! Она всегда заставляет меня нервничать. (Пытается открыть ящичек с сигарами.) Даже когда её нет рядом, она продолжает вмешиваться в мою жизнь. Всё валится из рук. (Пауза.) Клиники никогда не помогали Николаю. Он целыми днями спал. На щеках вспыхивал лихорадочный румянец, и лицо его отекало. Одежда висела на измождённом теле и развевалась на ветру. У него не было сил удержать в руке карандаш, он не мог самостоятельно принять ванну. Мммм...а я даже не могу позволить себе появиться на людях без галстука. (Замок поддаётся. Чехов достаёт сигару и закуривает.) Нет, у меня не осталось времени для романа.
(Свет уходит.)

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КАРТИНЫ

КАРТИНА ВТОРАЯ.
Вечер следующего дня. Слышен звон дверного колокольчика, затем бурные возгласы и русская народная песня, которую поют под аккомпанимент грамофона, привезённого с собой кем-то из актёров. Ольга, Бунин, Горький, Немирович и Фёкла появляются на террасе, неся в руках бутылки с вином и водкой. За ними выходят Лужский - полный и сентиментальный господин, актёр МХТ, молодой характерный актёр Москвин и изящная красавица Лилина, жена К.С. Станиславского. Из кухни выходит Маша с подносом, на котором лекарства. Пение и танец поддерживает Ольга своим изумительным соло, и всё заканчивается лихим “казачком” в исполнении Москвина. Все аплодируют, затем воцаряется тишина, нарушаемая стрекотом сверчков.

МАША: (Некоторое время увлечена общим весельем, затем направляется к дому.) Фёкла, принеси бокалы. (Фёкла уходит.)


ОЛЬГА: Как себя чувствует Антон Павлович?
ЛУЖСКИЙ: Он рад, что мы приехали?
МАША: Он сейчас отдыхает, но сказал, что может быть присоединится к нам попозже. Он просил извинить его, за то что ушёл со спектакля. (Идёт в дом.)
ОЛЬГА: Я с тобой. (Они скрываются в доме.)
НЕМИРОВИЧ: Где же Константин Сергеевич?
ЛИЛИНА: В театре, наверно, раздаёт автографы юным поклонницам.
ЛУЖСКИЙ: Меня однажды в Питере тоже окружили со всех сторон, но это были кредиторы.
БУНИН: Кто-нибудь может объяснить мне, почему во втором акте все вдруг расплакались?
МОСКВИН: Да потому что мы все были пьяны.
ЛИЛИНА: Перед открытием занавеса какой-то шутник налил водки в самовар.
ЛУЖСКИЙ: Сегодня был лучший “Дядя Ваня” из всех, что мы сыграли. (Москвин отрицательно качает головой.) Где же рюмки?
(Входит Фёкла с подносом.)
НЕМИРОВИЧ: Уже час ночи.
ВСЕ: Не может быть! Неужели так поздно!
ЛИЛИНА: Москва кажется за тысячи километров отсюда.
ЛУЖСКИЙ: (Всхлипывая.) Ах, Москва, Москва!
МОСКВИН: Какая тёплая ночь!
ЛИЛИНА: Сегодня было чудовищно душно на сцене.
БУНИН: Хорошо хоть к вечеру стало прохладнее.
НЕМИРОВИЧ: Да, погода непредсказуема.
ЛУЖСКИЙ: На всё воля Божья.
ГОРЬКИЙ: Почему мы должны с этим мириться?
ЛИЛИНА: Как почему?
ГОРЬКИЙ: С какой стати Бог должен управлять погодой, а человек только безропотно подчиняться такому порядку вещей? Во время шторма на море разве Бог терпит кораблекрушения? Это ведь не Он Сам замерзает досмерти, ловя рыбу, чтобы прокормить свою умирающую с голода семью? Ему не надо заботиться о хлебе насущном. Его кожа не покрывается волдырями в безводной пустыне. А по сему, Он утрачивает свою справедливось и милосердие из-за своего верховного равнодушия. (Немирович дремлет.)
БУНИН: Горький, ты кого угодно можешь довести до бешенства! (Москвин изображает приступ бешенства.)
ЛУЖСКИЙ: Фёкла, у вас не осталось какой-нибудь рыбы, может быть, селёдки? Я что-то проголодался?
ГОРЬКИЙ: Да, рыба - это хорошо.
ЛУЖСКИЙ: (Сцеживает последнюю каплю водки из бутылки.) Всё, водка кончилась. Кто-нибудь хочет ещё?
ЛИЛИНА: Ты.
БУНИН: (Направляется к дому.) Я знаю, где Антон Павлович хранит свои запасы.
ГОРЬКИЙ: Кто-нибудь ещё пьёт бордо? (Горький с Буниным уходят в дом.)
ЛУЖСКИЙ: Я больше не пью.
ВСЕ: Что?
ЛУЖСКИЙ: Да, даже несмотря на то, что у нас есть музыка. Москвин, ты видел, в доме есть фортепиано? Пойди, поиграй.
ЛИЛИНА: Лужский, он устал. Ты думаешь, он дрессированная обезьянка?
(Москвин изображает обезьянку. Уходит. Лужский пожимает плечами и идёт за ним. Лилина пристально разглядывает Немировича. Из дома доносится фортепианная музыка. Лилина собирается уходить.)
НЕМИРОВИЧ: (Хватая её за руку.) У меня кровь закипает, когда я вижу вас.
ЛИЛИНА: Что с вами, Владимир Иванович? Откуда весь этот пыл после стольких лет знакомства.
НЕМИРОВИЧ: Потрогай мой лоб, я весь горю.
(Входит Ольга.)

НЕМИРОВИЧ: Понимаешь, когда шляпа съезжает на брови, лицо становится каким-то невыразительным, а в целом, твои костюмы к Гауптману - превосходные.


ЛИЛИНА: Благодарю вас, Владимир Иванович.
ОЛЬГА: Неужели вы не можете говорить ни о чем, кроме театра?
НЕМИРОВИЧ: Как Антон Павлович?
ОЛЬГА: Всё хорошо. Спасибо Маше.
НЕМИРОВИЧ: Простите, я покину вас, если не возражаете.
(Он уходит. Лилина достаёт своё вышивание, начинает работать.)
ОЛЬГА: Она даже не разрешает мне просто побыть в его комнате, носится с ним как наседка. Стоит уложить человека в больничную койку, и он действительно сделается больным. Со мной он чувствует себя совершенно здоровым.
(Лилина не может скрыть, что она очень расстроена.)
ОЛЬГА: Лилина, что с тобой? Это из-за Немировича, да? Вот змея!

ЛИЛИНА: Нет, всё, всё! Что с нами со всеми будет? Правительство шпионит за нами, кругом выспренные речи о революции. Я ничего не понимаю. И потом, эти беспорядки на прошлой неделе. У меня перед глазами эти трупы на улице.


ОЛЬГА: А на другой день не было хлеба в магазинах.
ЛИЛИНА: Куда всё это приведёт, Ольга? В прошлом месяце толпа пьяных рабочих с Костиной фабрики пришла под окна нашей спальни и выкрикивала чудовищные ругательства. Мне так страшно. Особенно теперь, когда Костя ночует в студии.
ОЛЬГА: Что?
ЛИЛИНА: Вот уже почти полгода.
ОЛЬГА: У него другая женщина?
ЛИЛИНА: Да - его театр. Театр - его любовница. Он думает только о сцене. Моё присутствие его только раздражает. Мне кажется оттого, что я напоминаю ему о том, что он простой смертный. Он хочет, чтобы я ушла со сцены.
ОЛЬГА: Он сам тебе сказал об этом?
ЛИЛИНА: Это читается между строк, что бы он не говорил. Ты же видишь, как он обрушивается на меня с критикой.
ОЛЬГА: Да он всех критикует.
ЛИЛИНА: Вам не надо ходить с ним домой каждый день.
ОЛЬГА: Лилина, посмотри, где ты вышила кружок, прямо на образце.
ЛИЛИНА: (Отпарывая нитки.) Что со мной творится? Всё из рук валится. Такая пустота внутри, и зрители, наверное, уже чувствуют это.
ОЛЬГА: Ты фантазируешь.
ЛИЛИНА: Может быть. Но одно я знаю наверняка - Костя смотрит на меня, как на надоевшую вещь, которую он не может оставить дома в шкафу. Взгляни на меня. Видишь круги под глазами? Интересно, как долго ещё я смогу играть роли инженю?
ОЛЬГА: О чём ты говоришь! Рядом с тобой на сцене невозможно находиться, все смотрят только на тебя! Немирович совершенно очарован тобой.
ЛИЛИНА: Да. Ах, Ольга, я тоже, кажется, немного увлеклась им. Но это невозможно.

ОЛЬГА: Ох, берегись, дорогая. Он обладает поразительным даром чувствовать неудовлетворённость женщины.


(Входит Маша.)
МАША: Спит, как ребёнок, такой спокойный, он так во мне нуждается, Ольга.
ОЛЬГА: Мне кажется, пришло время поболтать с Буниным.
МАША: Да, да!
НЕМИРОВИЧ: (Появляясь в дверях дома.) Не желаете ли присоединиться к нам, дорогие дамы? Без вас мы не можем танцевать. Лилина?
ЛИЛИНА: С удовольствием. (Уходит с Немировичем.)
ОЛЬГА: Итак, Маша, скажи Бунину, что я хочу поговорить с ним.
МАША: Может быть, лучше завтра? Что если он откажет? Я этого не переживу, я покончу с собой, уйду в монастырь!
ОЛЬГА: Хорошо, я не буду говорить с ним.
МАША: Ну, хорошо, хорошо. (Уходит.)
ОЛЬГА: Бедняжка. Какая жестокая судьба - быть такой простушкой. (Находит на скамейке шляпу Чехова.) Ах, если бы это было возможно - надеть твою шляпу и узнать все твои мысли. (Обращаясь к шляпе.) Что ты от меня хочешь? О, Господи, как я устала от всех этих любовных интриг, не наказывай меня ещё раз!
(Из дома доносится смех. Входит Бунин.)
БУНИН: Ольга Леонардовна, что-то случилось?
ОЛЬГА: Что вы имеете ввиду?
БУНИН: Горький успел дойти до середины своего анекдота, когда ко мне подошла Маша и сказала, что вы хотите меня видеть. На ней не было лица. Что это значит?
ОЛЬГА: О, ничего страшного, Иван Алексеевич. Я просто хотела немного поболтать с вами.
БУНИН: Поболтать?
ОЛЬГА: Мне необходимо посоветоваться с вами.

БУНИН: Хорошо, но я должен вас предупредить, что со мной интереснее всего беседовать на отвлечённые темы.


ОЛЬГА: Заранее прошу меня извинить, если я не буду называть имён...но дело в том, что одна моя подруга влюблена в известного нам всем человека...
БУНИН: Подруга?
ОЛЬГА: Но она очень застенчива и не вполне уверена, что этот человек чувствует по отношению к ней.
БУНИН: Зачем вы всё это мне рассказываете?
ОЛЬГА: Я очень ценю ваше мнение. Вы так хорошо разбираетесь в людях. Я это заметила, читая вашу поэзию.
БУНИН: Продолжайте.
ОЛЬГА: Этот человек имеет всё, что только может пожелать женщина: приятную внешность, ум, талант...
БУНИН: А ваша подруга?
ОЛЬГА: Она могла бы стать прекрасной женой, и вообще они бы составили идеальную пару. Если этот человек любит её так же, как она любит его.
БУНИН: Этот загадочный человек писатель?
ОЛЬГА: Я полагаю, вы уже догадались, о ком идёт речь.
БУНИН: О, да, это ведь так очевидно. Но мне трудно поверить, что эта женщина любит его так глубоко, как вы говорите.
ОЛЬГА: Поверьте мне на слово, что это правда, и она должна знать, что он на самом деле о ней думает. Что скажете?
БУНИН: Я думаю, вы совершаете большую ошибку.
ОЛЬГА: Что?
БУНИН: Если Антон на вас женится, он совершит самоубийство.
ОЛЬГА: О, Боже!
БУНИН: Вам известно, насколько серьёзно он болен? Вполне естественно, что он увлёкся такой прекрасной женщиной как вы. Но если он попробует вести ту напряжённую московскую жизнь, вне которой вы себя не мыслите, он погибнет ещё до того, как закончится ваш медовый месяц.
ОЛЬГА: Ох, как зло!
БУНИН: Я откровенен с вами. Вы будете водить его на вечеринки до четырёх часов утра, поощрять его увлечение спиртным, покупать ему сигары...
ОЛЬГА: Что в этом плохого? Со мной в Москве он оживает, вновь начинает радоваться жизни.
БУНИН: И мы привозим его сюда на насилках, харкающим кровью. Неужели вы не понимаете, что сейчас самый тяжёлый период в его жизни...
(Ольга смеётся.)
БУНИН: Я сказал что-то смешное?
ОЛЬГА: Герой моей истории не Антон.
БУНИН: Вы же сказали, он писатель.
ОЛЬГА: Да.
БУНИН: (С изумлением.) Горький?!
ОЛЬГА: Нет.
БУНИН: (Озадаченно.) Ааа...(Пауза.) Уж не хотите ли вы сказать, что вы влюблены в меня?
ОЛЬГА: Я говорила о Маше.
БУНИН: Маша! (Смеётся, затем перестаёт.) Маша.
(В доме слышны возбуждённые голоса - это Антон Павлович спустился к гостям. Входит Чехов в сопровождении Немировича, Лилиной, Лужского, Москвина, Горького и Маши.)
НЕМИРОВИЧ: А что именно вам не понравилось в сегодняшнем спектакле?
МАША: (Ольге шёпотом.) Что он сказал?
ОЛЬГА: Потом.
ЛУЖСКИЙ: Это я во всём виноват! Это я налил водки в самовар! Я разрушил всё! (Ест селёдку.) Антон Павлович, вы же знаете этих провинциалов. Они ходят в театр развлекаться.
ГОРЬКИЙ: А что вы ожидали от этих торгашей в зрительном зале?
ЛУЖСКИЙ: Они не проронили ни слезинки.
ЧЕХОВ: Они и не должны плакать.
ЛУЖСКИЙ: Как не должны? (К Немировичу.) Разве? Но это же так трогательно, когда дядя Ваня стреляет в профессора?
ЧЕХОВ: Это не трогательно. Это смешно.
ЛУЖСКИЙ: Смешно?
ЧЕХОВ: Конечно. Эта пьеса - почти водевиль. Неужели это непонятно? Я же всё там написал. И потом, к чему все эти импровизации?
НЕМИРОВИЧ: Не сердитесь так на Константина Сергеевича. Заучивать реплики - не сильная его сторона.
ЧЕХОВ: Но сегодня, вместо монолога из моей пьесы, он произнёс текст из Гедды Габлер.
НЕМИРОВИЧ: Не может быть!
(Входит Фёкла с подносом бутербродов, спотыкается, падает, роняя поднос. Все начинают поднимать разбросанные бутерброды. Появляется Константин Сергеевич Станиславский. Его никто не замечает, он скрывается, затем появляется снова и покашливает.)
СТАНИСЛАВСКИЙ: Здравствуйте, вот и я.
ЧЕХОВ: Ааа, Константин Сергеевич, мы только что вас вспоминали.
СТАНИСЛАВСКИЙ: Добрым словом, надеюсь. (Посмеиваясь, садится на стул Чехова.) По-моему, сегодня был удачный спектакль. (Пауза.)
ЛИЛИНА: Костя, посмотри, какая красота вокруг!
ОЛЬГА: Антон Павлович сам посадил все эти акации.

СТАНИСЛАВСКИЙ: (Удручённо Чехову.) Вам не понравилось? Вы раньше ушли.


ЧЕХОВ: Мне понравилось. Всё было прекрасно, замечательная игра актёров. (Станиславский воспрянул духом.) Москвин сегодня был в ударе. (Москвин изображает смущение.) Но это не моя пьеса.
СТАНИСЛАВСКИЙ: То есть как? Мы стремились выявить правду, заложенную в вашей пьесе, Антон Павлович. Там всё настоящее: еда, чай.., мы создали подлинную атмосферу дворянской усадьбы с пением птиц, мычанием коров, сверчки...
ЧЕХОВ: Сцена - не скотный двор. Театр не жизнь, а квинтэссенция жизни.
СТАНИСЛАВСКИЙ: Ну не знаю. Я разговаривал сегодня с критиком после спектакля, ему очень понравилось. Я даже запомнил его точные слова. Он сказал буквально следующее: э-э-э...э-э-э...на него произвело огромное впечатление...дайте-ка вспомнить...”настроение сумеречной меланхолии”.
ЧЕХОВ: При чём здесь меланхолия? Там же никто не умер.
СТАНИСЛАВСКИЙ: Антон Павлович, мне кажется, вы даже не подозреваете о масштабе вашего дарования.
ЧЕХОВ: Когда я сажусь за письменный стол, я знаю точно, что хочу написать. “Дядя Ваня” - это комедия.
СТАНИСЛАВСКИЙ: Безусловно, это есть, там есть комические моменты, да, но в целом, по-моему, каждый согласится, что это трагедия.
ЛУЖСКИЙ: Почему бы нам не проголосовать?
СТАНИСЛАВСКИЙ: Впрочем, если я не прав, я всегда первым готов признать свою ошибку. (Москвин свистит.)
ЛУЖСКИЙ: Итак, кто считает, что “Дядя Ваня” - это комедия, прошу поднять руку.
(Чехов, а за ним Горький поднимают руки.)
ГОРЬКИЙ: Художник всегда прав в собственной оценке своего произведения, даже если он и ошибается.
НЕМИРОВИЧ: Антон, давайте попробуем взглянуть на всё с практической точки зрения. Ведь большинство людей ходят в театр чтобы поплакать.
ЧЕХОВ: Пусть плачут на свадьбах и похоронах.
НЕМИРОВИЧ: Если нам удалось заставить их плакать, они расскажут об этом своим друзьям и знакомым, те, в свою очередь, купят билеты и придут к нам. Нет слёз - нет и Московского Художественного театра.
ЧЕХОВ: Но иногда им хочется и посмеяться, не правда ли?
СТАНИСЛАВСКИЙ: Да, но слишком много горькой правды в ваших пьесах.
ЧЕХОВ: Правда может быть не только горькой, но и смешной.
СТАНИСЛАВСКИЙ: Почему же тогда они не смеются?
ЧЕХОВ: Потому что вы заставляете их плакать.
ЛУЖСКИЙ: Это я виноват, мой грех!
СТАНИСЛАВСКИЙ: Ваши пьесы волнуют людей, задевают самые чувствительные струны души человеческой, Антон Павлович. Я помню, когда мы начинали репетировать “Чайку”, признаюсь вам, я, Константин Станиславский, не понимал пьесу. Я думал: “Господи, публика забросает нас гнилыми помидорами уже в конце первого акта!” Только лишь прозорливый гений Немировича и его поддержка не позволили мне окончательно потерять всякую надежду. Ведь само наше существование, в том первом нашем сезоне, зависило от успеха “Чайки”. Мы истратили тогда на спектакль все свои деньги до последней копейки. Наш благородный театральный эксперимент, призванный перевернуть представление человечества о предназначении Театра был под угрозой финансовой катастрофы. И наконец, Маша, которая любит вас так беззаветно и самоотверженно, простите, Маша, если я открою наш маленький секрет. Она посылала нам письма, телеграммы и, наконец, за два дня до премьеры приехала в театр сама. Она едва сдерживала рыдания. Вы были больны, очень больны, она плакала и буквально на коленях умоляла нас отменить премьеру. Она говорила, и это её собственные слова: “Если эта пьеса провалится ещё раз...э-э-э...(Москвин воображаемым молотком забивает гвоздь.)...это забьёт последний гвоздь в гроб Антона.” Но было уже слишком поздно, что-то менять. И вот премьера. Перед открытием занавеса мы в полной панике. Оказалось, что на карту поставлена не только судьба Московского Художественного, но, возможно, и сама жизнь нашего обожаемого Чехова. Подмостки превратились в Голгофу, а все мы в приговорённых к смерти. Всё как будто оборачивалось против нас. Ольга Леонардовна не могла унять бившую её лихорадку, моя бедная Лилина была в полуобморочном состоянии от излишней дозы принятых ею валериановых капель, а я сам вдруг почувствовал такой мышечный зажим, что вынужден был сесть спиной к публике, чтобы хоть как-то расслабиться. Слава Богу, это совпало с мизансценой, как вы помните, я начинал будучи спиной к залу.
ЛУЖСКИЙ: Гениальная находка.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Благодарю вас. В первые пять минут были допущены три серьёзные накладки в шумовом оформлении спектакля. Я хорошо видел Машу в её ложе, нервно теребившую свой носовой платок. Немирович безостановочно ходил взад и вперёд по фойе театра, будучи не в состоянии заставить себя смотреть спектакль. Публика принимала прохладно, сдержанно. Мы продолжали играть несмотря ни на что. Спектакль заканчивается, падает занавес, мёртвая тишина. Мы поняли - это провал. Ольге стало дурно, я упал на свою скамейку, Лужский рухнул на пол, Лилина выбежала вон со сцены, Москвин присев на корточки, зажал голову между колен. И вдруг - гром аплодисментов! Публика в восторге! Они кричат, топают ногами. Занавес поднимается и...застаёт нас в самых нелепых позах. Нас вызывают и вызывают без конца, и скандируют:”Автора! Автора!” И вот наш театр спасён, а Антон Павлович Чехов ещё при жизни провозглашён величайшим драматургом современности! Где же он? (Чехов во время этой речи незаметно вышел прочь.) Разве я сказал что-то не то? (Садится.) Что он имеет против меня? Я не нравлюсь ему как актёр, он не принимает мою режиссуру, мне даже кажется, что он не уважает меня как личность.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет