Дмитрий Быков и все-все-все (выпуск 2, сборник интервью, 2009)



жүктеу 2.68 Mb.
бет11/24
Дата21.04.2019
өлшемі2.68 Mb.
түріСборник
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   24

Илья Кормильцев

Это интервью взято при первом знакомстве с Ильей Кормильцевым (1959–2007). Здесь мы еще на вы и вообще мало друг о друге знаем. Впоследствии мы общались тесно и говорили о вещах куда более важных, но мне дорог именно этот первый разговор, опубликованный в «Собеседнике» под названием «Нонконформильцев». Здесь еще слышно придыхание и чуть ли не благоговение — которого я, впрочем, не утратил и потом.


Тексты «НАУ» — почти бред, абсурд, подсознание, но именно это выражало абсурдную действительность — нет, не нашу, вообще разорванное, истерзанное сознание конца XX века. Вам не кажется, что здесь — разгадка успеха?


— Нет, бредом я не назвал бы это. Это может показаться бредом только так называемому нормальному человеку, который на самом деле просто не сознает всей своей ущербности. Тексты настоящих сумасшедших, как правило, скучно читать — они совершенно бессвязны и с миром никак не соотносятся. А в моих стихах просто несколько сдвигаются понятия, в остальном же там действуют строгие логические законы, которыми и мир управляется. В научность и строгость этих законов я верю абсолютно, потому что сам получил «химическое» образование и на мир во многом смотрю как естественник.
Видимо, именно из-за этих текстов о вас ходит множество слухов.
— У меня совершенно тривиальная биография. Я родился в 1959 году в Свердловске и прожил там всю жизнь, кроме тех двух лет, когда учился на химфаке Ленинградского университета. Все страсти и гиперболы, которые присутствуют в моих стихах,— это, видимо, компенсация того, что сам я веду очень тихую и совершенно нормальную жизнь. «Я хочу быть с тобой» выросло целиком из того, что однажды кто-то вовремя не позвонил (не позвонила). Все остальное я вывел из этого, наращивая напряжение. Русский рок вообще целиком держится не просто на энергетике текста, но на образности. Мне менее всего интересны политические прокламации в роке, и даже в западном — например, англосаксонская политическая партия «Пинк Флойд». Даже в «Стене» — все это только продолжение Хаксли и Оруэлла, и в этом есть фальшь, потому что «Пинк Флойд» при тоталитаризме не жили, а мы жили и чувствуем это иначе. Рок едва ли должен быть против чего-то. Вот Бутусову недавно предложили участвовать в фестивале «Рок против полицейского террора», а он сказал: если я буду участвовать в каком-либо подобном мероприятии, то только в «Рок против тараканов».

…А «Делон» вообще списан с натуры. Я тогда переводил с итальянского (профессия — технический перевод) в семидесятитысячном уральском городе Ревда. Итальянцы строили завод, я переводил и глядел на город глазами его обитателей, глазами итальянцев и еще — собственными. Из этих трех взглядов на вполне конкретное существо образовался «Делон». Мои дети теперь играют в «Алена Делона — французского шпиона», который, само собой, одеколона не пьет.


Что предопределило эту мрачную, жутковатую образность «Помпилиуса», не Свердловск ли? Я бывал там — это мрачный город, как почти вся русская провинция…
— Я никогда не ощущал Свердловск провинцией и никогда не чувствовал себя в нем плохо. Он раскрывается не сразу и ключ отдает нелегко. Мой рецепт выживания в нем элементарен: родиться там… и в России тоже: родиться и жить в ней. Пока ты ее чувствуешь своей — можешь вынести все, как только это чувство пропадает и ты начинаешь ее рассматривать как что-то, существующее вне тебя,— кончено, остается только выезд. Я люблю цитировать своих друзей, и вот Мейнерт, ведущий рок-н-ролльных программ Эстонского радио, сказал однажды: «Секрет популярности «НАУ» в том, что эта группа никогда не противопоставляла себя обстоятельствам, иначе говоря — не искала причины трагедии где-то вовне». Все набитые тобою шишки на самом деле предопределены твоей личностью, характером — этим можно утешаться: чужие шишки на тебя никогда не свалятся, если ты не будешь уж слишком усердно подставлять под них голову. Все, что с тобой происходит, может произойти с тобой одним, потому что ты — всему причина.
Значит, каждый наказывается по делам?
— Наказание — понятие условное, просто каждый поступок вызывает следствие. Надо быть к этому готовым. Тут действуют одни и те же законы, почти физические и общие для всех, потому что с точки зрения биологии все люди одинаковы. Покажите мне хоть одного человека, который ни разу не хотел убить. Говорит, что не хотел? Врет, обязательно хоть раз думал об этом. Я смотрю на человека как на существо биологическое, почти как на животное, и мое настольное чтение сейчас — книги Лоренца по этологии.2
Но значит, мы по самой природе своей — эгоисты…
— Зачем придумывать слово «эгоист», когда уже есть слово «человек»? Это просто некорректный термин. Мы ведь и добрые дела совершаем ради себя — или из прямой выгоды, или для очистки совести…
Как тогда быть с нравственностью? С религией?
— К религии я отношусь достаточно сложно, особенно сейчас, когда вокруг столько поповщины. Всем этим я старательно переболел в отрочестве и юности. «Нравственность» — тоже неточное слово. Это та часть законов космоса, по которым мы живем, часть, постигнутая нами. Не постигнутого еще больше. Просто это та часть объективных законов, по которым естественно жить в обществе. А значит, и удобно. Поскольку зло вызывает цепочку следствий и чаще всего возвращается к своему носителю — просто удобнее быть добрым, вот и все. Религия предписывает это нормативно, приводя часто к насилию над собой…
То, что вы говорите, отчасти перекликается с Ницше…
— Я очень хорошо к нему отношусь, но в России он не понят. Чтобы оценить русские интерпретации Ницше, достаточно взглянуть на усы Максима Горького. Он их отращивал в подражание Ницше, кумиру своей юности (это ему уже на Капри объяснили, что Фридрих был плох). Сравни усы Ницше и усищи Пешкова. Русские тексты Ницше — это набор ложных красивостей. В оригинале — это кристальная четкость. Да, он перегибал палку, утверждая, что сострадание только множит страдание, и прочая, и прочая… Сострадание, разумеется, нужно, но лишь в той степени, в которой помогает страдающему встать на ноги и не отчаяться. Ницше можно понять: палку слишком долго перегибали в другом направлении — религия предписывала человеку в определенных ситуациях испытывать определенные чувства, да и вообще во многом диктовала, предписывала, насиловала. С этим я отчасти связываю и общемировой кризис культуры, который, на мой взгляд, продолжается на протяжении всей новой эры. То есть почти сразу после античности.
Но если вы смотрите на жизнь как на чисто биологический процесс, то вы должны радостно принять и свою гибель в естественном отборе, если она неизбежна и найдутся сильные?
— Я всякую минуту к этому готов и удивляюсь, как это до сих пор не случилось. Это не снимает моего чисто эмоционального страха перед смертью, главного страха всякого человека, и это страх тем сильнее, чем спокойнее я осознаю разумом всю неизбежность конца. Но что я ее осознаю, в этом нет никаких сомнений. Что касается естественного отбора, наверное, величайшим революционером в науке прошлого века был не Маркс, а Дарвин.
То есть выбор на самом деле между коммунизмом и дарвинизмом?
— Да, человечество поверило в коммунизм и сильно ошиблось, от естественного отбора в обществе никуда не деться. Есть один парадокс. У человека эволюция протекает на уровне культуры, а отбор — на биологическом, животном, нормальном уровне. То есть эволюция отстает от отбора. Волк один раз попер на ружье, оно выстрелило, он скуля убежал, и у него рефлекс. А человек пошел по тупиковому пути — и опять по нему пойдет, и других поведет, и так много раз, пока у него не выработается новая адаптация. Это ведь и есть эволюция — появление новых адаптаций. Федоров, автор «Философии общего дела», совершенно гениально заметил: психология и душевные свойства человека не изменятся, пока качественно не изменится сам биологический носитель. То есть пока, например, человек не станет бессмертным, он останется прежним.
А он станет бессмертным? Вы верите в это?
— Никаких технических препятствий этому в ближайшие 2-3 века я не вижу. Мы, естественно, не доживем, нам уж придется быть такими, какие мы есть. У меня был рассказик о человеке, который знает, что сегодня умрет, а назавтра уже будет достигнуто бессмертие. Ему очень обидно.
Вы что, рассказы теперь пишете?
— Да, в основном прозу, издаю в Свердловске журнал «Микс» («Мы и культура сегодня» — для средневысоколобых, сказал бы я), пишу роман…
А стихи вы совсем забросили?
— Для себя почти ничего не пишу, но для «НАУ» продолжаю писать тексты, на них написан весь новый альбом «Наугад» в новом составе. Больше ни для кого, кроме «НАУ», писать не хочу и не буду — так, знаете, жена говорит, что после развода никогда больше не выйдет замуж. Моим словам, видимо, верить можно настолько же.
Чем вы отличаетесь от основной массы ваших слушателей, то есть от нынешних двадцати-двадцатитрехлетних?
— О, мы счастливое поколение! Нам повезло: мы дважды разочарованы. И в левых, и в правых. Мы уже понимали, что слушать пленум или слушать «Свободу» — это не такая уж принципиальная разница… Так что мы не отравлены никакой догмой. Мы можем думать сами и учить этому своих детей. А их у меня трое: сын от первого брака, сын и дочь — от второго.
Рок в глубоком кризисе. Каким вы видите его будущее?
— Мне кажется, он опять уйдет в подполье, причем это произойдет не нарочито, а просто потому, что его никто не будет слушать и он прогорит. Подполье в него опять привнесет элемент игры. Говорят, что рок сгубила массовая культура,— не думаю, он и сам по себе массовая культура. Культура вообще не нуждается в эпитетах. Культура для меня — все, что претендует на обобщение. Это не качественное понятие, а какая-то субстанция: либо ее нет, либо она есть. Это закон.
А вы еще могли бы назвать какие-то из признаваемых вами законов? О возвращающемся зле мы уже говорили, и о поступке и следствии, и об эгоизме…
— Да я пишу обо всем этом. Но есть еще один закон, на котором я настаиваю абсолютно: ни одну истину нельзя абсолютизировать. Избегайте оголтелости, ничего хуже оголтелости нет. Вот мы иногда в отчаянии говорим: любви нет. Чушь! Или: гармония с собой недостижима. Опять-таки чушь: она достижима, но не абсолютно, а, как бы сказать, точечно. Надо принимать жизнь такой, какая она есть. Но мы вольны смотреть на нее собственным взглядом и по-своему выбирать. Выбора во всякой ситуации как минимум два. Так что приемлемый вариант в большинстве случаев отыскивается.
P.S.: Чуть не забыл!
Илья, год назад вы отказались от премии Ленинского комсомола…
— Ну да… потому что у нас совершенно нет традиции веселых политических шоу. Если бы можно было заказать лауреатский знак в форме шестиконечной звезды и чтобы председатель комитета по этим премиям Анатолий Иванов ее вручал… А так…
1990 год

Дмитрий Быков





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   24


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет