Дмитрий Быков и все-все-все (выпуск 2, сборник интервью, 2009)



жүктеу 2.68 Mb.
бет13/24
Дата21.04.2019
өлшемі2.68 Mb.
түріСборник
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   24

Ирина Муравьева

У нашего зрителя Ирина Муравьева ассоциируется с праздником, и наоборот.

По итогам опроса, кого читатели «Собеседника» желали бы видеть гостем новогоднего номера, Муравьева победила с хорошим отрывом. Это я и сказал ей прежде всего, склоняя на интервью. Вообще я очень не люблю отечественных звезд, отказывающихся от встреч с журналистами при посредстве стандартной формулы «Не лезьте мне в душу»: когда, сломив кокетливое сопротивление, в душу все-таки проникаешь,— почти всегда оказывается, что без противогаза туда лучше было не соваться. Случай Муравьевой — принципиально иной, о чем я и хочу предупредить сразу. Она человек прямой и честный, беспокоящийся о точности своих формулировок и их передачи. Во время разговора она глядит на вас большими серыми глазами очень прямо. За ее резкостью угадывается большая усталость от чужого вранья. Со своей сквозной героиней — многословной, суетливой, неунывающей — она имеет мало общего.

Я пытаюсь вспомнить, когда вас первый раз видел на сцене. Был такой спектакль, по болгарской сказке, вы играли девушку… Тронку, кажется…


— Бонку. Это спектакль Центрального детского театра, семьдесят второй год. Смотрите, как вас зацепило! Не зря я старалась. Я тогда, выходя на поклоны, всякий раз думала: пионэры! запомните меня!
Господи, семьдесят второй год… Какая древность!
— Это вы обо мне? Спасибо.
Да нет, о себе… Вы, говорят, в новом фильме снимаетесь?
— Это будет российский сериал про женщину-брошенку, было раньше такое слово.
И сейчас есть.
— Сейчас оно устарело. Брошенка — это там я. Как всегда, есть подруга, советующая суетиться, устраиваться, вписываться в новую жизнь… А потом вдруг раздается звонок в дверь, и счастье приходит само.
Знаете, меня всегда смущала эта вилка между вами и большинством ваших героинь. Они всегда одиночки, брошенки, разведенки, бешено пытающиеся устроить свою жизнь. В то время как ваша личная биография вполне идиллична…
— Да, сама удивляюсь. Сегодня ровно двадцать шесть лет с того дня, как я услышала наконец предложение от единственного мужа, с которым живу по сию пору. Он режиссер, как раз и поставил тот спектакль про Бонку, после которого мы поженились. Сейчас я вам это противоречие объясню. Все эти истории — про то, что не надо суетиться, все придет само. Я вот думала: эта женщина моя в «Москва слезам не верит» — она что, так уж хуже алентовской героини? А у Алентовой счастье явилось само, в электричке,— что называется, пришло и село. Несправедливость. Или в «Самой обаятельной и привлекательной», когда героиня мечется, красится, меняется,— а счастье работает за соседним кульманом. Это очень русская мораль: не надо шустрить. Надо заниматься собой, и тогда рано или поздно все твое упадет тебе в руки. Как, собственно, и происходило со мной.
Ну, а в «Карнавале»? Там эта девочка как раз бешено цепляется за Москву, за театр, за карьеру…
— Нет, там другое. Там она все время работает над собой, докапывается до себя. Это нормально, здесь можно напрячься.
Кстати, героини ваши всю жизнь буквально охотятся на мужчин. Это нормально?
— В каком смысле?
В смысле должна ли женщина быть выбираема? Или может выбирать самостоятельно, как говорят современные феминистки?
— Нет, конечно, я думаю, что нас выбирают. Это мужское дело — завоевывать женщину, и получается уродство, когда наоборот. Феминизм — я никого не хочу задеть лично, потому что не знакома ни с одной феминисткой,— по-моему, компенсация комплексов каких-то, это все от неполноценности. Быть замужем — значит быть за мужем. Я никогда ничего не решаю и никому не диктую.
И режиссера слушаетесь?
— Конечно. Я его слушаю с открытым ртом, будучи по природе ведомой.
Даже если он младше вас?
— А если младше, я его особенно боюсь. Потому что он не видел того, что видела я, и весь мой опыт для него ничего не значит. Я же застала совсем другой театр, которого больше нет.
Кстати, среди театральных актеров считается хорошим тоном ругать кино. Театр — искусство, кино — ремесло…
— Ну, не знаю, от кого вы это услышали. Другое дело, что Питер Брук, кажется, или еще кто-то из западных больших режиссеров сказал: плохой актер может хорошо сыграть в кино. То есть хорошо там выглядеть, точнее. Но на сцене, в ансамбле, недостаток таланта вылезет всегда, потому что театр — более живое дело. Если нет контакта с партнером, с залом — все пропало.
Зритель вас полюбил за те фильмы, которые сейчас особенно охотно показывают по праздникам. Их и тогда крутили на какое-нибудь седьмое ноября: все собрались за столом, студень, винегрет, глава семейства позволил себе сто грамм, и тут пошло наше кино. Лирическая комедия. Вам не кажется сейчас ужасно пошлым и то время, и тот зритель, и даже тот кинематограф?
— Время было не столько пошло, сколько серо, скучно… во всяком случае, по сравнению с нашими ожиданиями. Когда мы заканчивали школу, не было сегодняшнего вопроса — как выжить, как не оказаться на улице… Я, например, задавалась вопросом: как мне послужить людям? Как мне, при моих способностях, принести максимум пользы? Вы смеетесь, а ведь над этим смеяться грешно.
Я же не над вами!
— А все равно! Это был не худший вариант. И вот после этого я, желая делать что-то серьезное, возвышать и просвещать,— играю какую-то развлекуху. Было время, когда я ненавидела эти фильмы, когда слова «обаятельная и привлекательная» вызывали у меня такой стыд, что я краснела не только лицом, но, кажется, всем телом. И в конце восьмидесятых у меня был серьезный кризис, я стала отказываться от ролей, потому что хотела другого. Хотела хоть раз попасть в серьезное, авторское кино,— потому что невозможно же продолжать в прежнем духе, когда явился, например, Сокуров! А потом деньги стали стремительно таять, инфляция съедала заработки за день, дети растут,— я стала соглашаться на предложения. Честно говоря, я надеялась, что никто этих фильмов не увидит: тогда был пик всеобщего отмывания денег, и кино снимали люди, которые в принципе никогда, ни при каких обстоятельствах не должны этого делать… Тогда показывали сценарий и сразу же — на пальцах — толщину денежной пачки, которую выдадут в качестве гонорара. И я снялась в нескольких фильмах, как другой человек стал бы мыть машину: пряча лицо, надеясь, что никто из знакомых не заметит… К сожалению, эти фильмы вышли, и кто-то их видел. Так что ни один наш позор не остается незамеченным.

Ну вот, и после всего этого — и после кризиса авторского кино, которое в массе своей оказалось очень скучным и претенциозным,— мне случилось пересмотреть ненавидимую когда-то «Обаятельную и привлекательную». Вы знаете, ничего. Даже мило. Я думаю, пусть будет. Пусть развлекает людей, дает им посильную отдушину. Тем более что зрители, о которых вы говорите, в массе своей были вовсе не так примитивны. Это был настоящий средний класс, который, кстати, потому и не вписался в нынешние перемены, что не склонен суетливо выживать и поспешно меняться. Если я кого-то из них развеселила — от души благодарю.



И потом, я смотрю сейчас то кино уже не просто как кино, но как свидетельство. Тогда же снимали не бесконечные искусственные конструкции, не умозрения, а жизнь, какой она была. Иногда она случайно попадала в кадр — какая-то улица, какой-то завод… Мне, кстати, сейчас и производственная драма была бы интереснее, чем фильм из жизни киллера.
Правильно, потому что в производственной драме есть свои законы, правила игры. А киллер лупит в белый свет…
— Да. Не говоря уже о том, что раньше на профессионализм как-то не обращали внимания: хороший монтаж или звук подразумевались сами собой. Теперь и на это смотришь с умилением.
Скажите наконец правду: когда делалась «Москва слезам не верит», пародия на советский китч имелась в виду или угадывается только теперь, задним числом? Потому что Черных утверждает, что с самого начала писал пародийную историю, заведомо нереальную.
— Меньшов человек очень непростой, очень далеко заглядывающий. Мы страшно веселились на съемках, к середине их я уж начала сомневаться, получится ли что-то вообще,— столько было веселья. В результате Меньшов точно рассчитал эффект. Кстати, тогда он каждый день очень торопился закончить съемки к началу программы «Время». Помню, я над ним хохотала: ну кем надо быть, чтобы каждый день смотреть, как двое манекенов рассказывают: завод такой-то отлил то-то… тогда все отливали, если помните… А теперь выясняется, что Меньшов осенью запустился с новой картиной «Зависть богов», как раз про диктора программы «Время». Представляете? Это он в то время понимал, что когда-нибудь все это превратится в умилительное ретро, и копил материал, загадывая на двадцать лет вперед! Да кто бы мог подумать, что та жизнь вообще кончится!
А вы не думали?
— Я? Никогда. Мне казалось, что это все незыблемо, что Ленин так и будет… вечно живой.
Не любите вы Ленина.
— А вы любите?
Идеальный политик, по-моему. Чистый прагматик. Положил свою жизнь, можно сказать, на алтарь борьбы и никогда не был счастлив.
— Так это все можно и про Гитлера сказать. Они все были несчастны. Если бы это еще оправдывало кого-нибудь!
Вы вообще политику не любите?
— Не люблю и не понимаю совсем.
Что ж, и на выборы не пойдете?
— Не-а. Из кого выбирать, если все одинаковые…
Слушайте, а почему вам никогда не пришлось сыграть стерву? Все время приличные такие женщины, добрые, в крайнем случае взбалмошные…
— А мне нельзя играть стерв, я от этого больна делаюсь. Была пьеса Леонида Зорина «Максим в конце тысячелетия». Ничего не имею против пьесы, и автор замечательный, но вот мне дали там играть образцовую стерву, коммунистку такую упертую,— и я заболевала за три дня до спектакля, а уж после вообще лежала пластом. Мне с отрицательными героинями связываться противопоказано.
Вообще вы всегда выглядите умнее своих этих баб замечательных. Почему вам никогда не дали сыграть умную, трезвую селф-мейд-вумен? По-моему, вполне ваш типаж…
— Бессмысленный вопрос совершенно. Что значит — не дали? Есть амплуа, я им довольна и, кажется, честно в нем работала. Одна девочка, желая меня уязвить, надменно спросила: ну что ж вы — все служанок играете? королев не дают? Она думала, что я страшно обижусь. Но мы же не в детском саду, когда можно реветь перед утренником: королеву не дали, опять служанку-у-у… Профессия есть профессия.
И тем не менее, в театре у вас сейчас сплошь классические роли: Гурмыжская, Аркадина, Раневская… Неужели зритель способен еще воспринимать «Волков и овец» как живую пьесу? По-моему, все это сейчас совершенно музейное искусство. Особенно в Малом.
— Ничего подобного. Вы спектакли видели?
Ну видел, видел… Я же должен вас немного провоцировать!
— А, это у вас — как это?— журналистский прием? Хорошо, я сейчас разгорячусь и живо отреагирую. Если же серьезно, эти вещи могли восприниматься как музейные лет двадцать назад, когда слова «вексель» или «банкрот» залу ничего не говорили. Сегодня как раз зритель реагирует очень живо, многие спрашивают, не дописали ли мы реплики для новой редакции спектакля: настолько все современно. Нет, не дописали. Сейчас самое время смотреть «Волков и овец», потому что все опять разделились на волков и овец, третьего не дано.
Почему же? Вы, например, не волк и не овца…
— С точки зрения настоящего волка я безусловная овца. Что и играю в этой роли. Или возьмите «Вишневый сад» — самая, наверное, актуальная пьеса текущего репертуара. Пришла новая жизнь. То есть старая уже кончилась, а правила новой еще не устоялись, они непонятны. И далеко не все могут и хотят в них вписываться.
И вы с сочувствием играете Раневскую? Довольно, в общем, гнусную бабенку, которая думает только о парижском любовнике, пока сад с молотка идет?
— Сад идет с молотка потому, что она не хочет продавать его под дачные участки и деревья рубить. И уверяю вас, она уедет к этому любовнику и будет счастлива с ним без сада, потому что лучше все бросить, чем приноравливаться. Для нее, по крайней мере.

Я скажу вам страшную вещь: для меня все чеховские герои очень долго были на одно лицо. Пока не стала играть в его вещах, путала Треплева с Тузенбахом, не помнила — кто откуда. Можно очень не любить чеховские пьесы, но есть таинственная закономерность: играя их, становишься лучше. Не как актер — как человек. Это вам любой артист подтвердит.


А по-моему, он был брюзга и человеконенавистник.
— Бывает, что и так кажется. Но вам стоит начать его играть, и вы делаетесь милосерднее. Загадка.
Мы встречаемся в канун Нового года. Есть люди, ненавидящие этот праздник: бессонная ночь, утром тоска, еще один год прожили…
— Нет, в детстве это был главный праздник. Мама пекла удивительные пироги, мы с сестрой помогали, все готовились, и я каждый Новый год думала, что начинается новая жизнь. И все представляла, как я всё, всё начну по-новому! Сейчас ничего подобного нет, конечно. Хотя на Новый год я все равно поеду к папе с мамой, все мы соберемся… Но дети уже уходят праздновать в гости. Я в детстве не понимала, как это можно отпраздновать Новый год не дома. Сейчас гляжу — и мои оба убегают, и племянница уходит… А без них не то, все не то. И новой жизни, конечно, не хочу никакой. Ее и не бывает.
У вас оба мальчики?
— Да. Старший закончил школу, младший — еще нет.
Вы их к театральной карьере не подталкиваете?
— Никуда не подталкиваю. Правда, старший снялся в роли моего сына в фильме «Эта женщина в окне». Я себе там не нравлюсь.
А по-моему, очень милое кино как раз.
— Тоже муж снял.
Интересно, вы к детям строги?
— Думаю, да.
А надо ли? Я вот хорошо учился, но учили такой ерунде, которая мне не пригодилась ни разу.
— Надо, надо. Выучиться можно всему, но самодисциплина — вещь нелишняя.
Ну ладно, никакого особенного праздника вы на Новый год не ждете. Но разве вас не приводят в трепет эти три нуля?
— Знаете, не приводят. Столько всего уже должно было состояться в двухтысячном году, что когда он наконец пришел, никакого ощущения новой эры не осталось. Сначала нам в школе объясняли, что в двухтысячном году будем жить при коммунизме. Никто не понимал, как это — не будет денег. Что, сколько хочешь можно будет брать? Да, сознательность станет такова, что человек придет в магазин, отрежет себе хлеба сколько надо… Мы думали: как интересно будет жить при коммунизме! Потом я играла в ЦДТ первую свою роль, меня сразу на нее ввели, как я туда пришла,— в пьесе Михалкова, которая так и называлась: «2001 год». Я была пионэр, Федя Дружинин. Он командует детским космическим экипажем,— Михалков полагал, что в две тысячи первом году у нас дети в космос полетят. Я была мальчик серьезный, вдумчивый, с большими проблемами, напряженной внутренней жизнью… Ответить на все вопросы и исправить свои недостатки мне помогал старенький положительный космонавт. Что еще должно было случиться в двухтысячном? Всем квартиры отдельные… Короче, магия трех нулей не действует на меня. Потому что и так уже действовала на всех слишком долго.
А коммунизма не будет?
— Никогда. Ни в двухтысячном,— ни-ког-да.
Я все время хочу вам задать вопрос, который вообще главнее всего, о чем тут говорилось. Мне кажется, для сильной и трезвой женщины вашего типа религия не должна играть большой роли…
— С чего вы взяли? Слушать смешно…
Вы опираетесь на себя, по-моему. Не думаю, что женщина вашего склада может верить в загробную жизнь.
— Ну, на эту тему я не буду беседовать даже с «Собеседником». Вера — такая вещь, о которой не говорят в интервью. Одно вам скажу: этот вопрос действительно неизмеримо важнее всего, о чем мы сейчас с вами говорили. Кроме него, ничто не имеет значения.
Кажется, я понял. Но разве вы не склонны уважать атеистов? У которых нет ни надежды на воздаяние, ни страха возмездия, ни стимула делать добро?
— Материализм — ужасная чушь. Сострадать материалисту, так безмерно обеднившему свою жизнь, я могу, уважать — нет.
Следовательно, спрашивать вас об ожиданиях, связанных с годом дракона, вообще бессмысленно…
— Ну мы же с вами православные! Какой японский календарь, какой дракон?
Вы же понимаете, что это игра такая…
— Я так не играю.
Но по крайней мере елку вы планируете нарядить?
— Это — всегда.
Искусственную?
— Настоящую.
Да ведь сыплется настоящая-то…
— Если выбрать хорошую — ничто не сыплется.
Хорошо, Ирина Вадимовна. Завтра я вам представлю текст на визу.
— Вообще, знаете, я вас боюсь. Вы с вашими журналистскими провокациями можете такого там написать… Так что будьте готовы к тому, что я могу завернуть все. И тогда получится, что вы полтора часа провели впустую.
Уже не впустую. Кстати, а вам ведь сейчас гримироваться, да? Я тогда пойду…
— Да, сейчас раскрашусь. Лицо я всегда гримирую сама, рисую так называемый «грим второй молодости». Потом парик… Правда, не знаю, как он на меня влезет,— постриглась только.
А вы сейчас своего естественного цвета?
— Да, светло-рыжая.
Как же я вас завтра поймаю… Вы в одиннадцать утра не спите?
— Я в восемь встаю каждый день.
Может, я факс дам? Чем возить-то?
— Нет у меня факса, нет. Только фейс.
2000 год

Дмитрий Быков





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   24


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет