Дмитрий Быков и все-все-все (выпуск 2, сборник интервью, 2009)



жүктеу 2.68 Mb.
бет17/24
Дата21.04.2019
өлшемі2.68 Mb.
түріСборник
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   24

Александр Проханов

Как бы я ни относился к отдельным романам, взглядам и эскападам Проханова-прозаика,— как человек он вызывает у меня безоговорочную симпатию. И как политик — тоже, потому что идеализм его для меня несомненен. А уж его взгляд на историю — мистический, конечно, и даже мистериальный, если угодно,— в любом случае глубже и верней материалистических домыслов, будь они марксистскими или кейнсианскими.


Александр Андреевич, вот чего не пойму. Есть у вас вполне нормальные, добротно-реалистические романы вроде недавней «Надписи». И есть гротескные, уродливо-гиперболические, находящиеся, прямо скажем, за гранью вкуса,— вроде только что вышедшего «Политолога». Не спрашиваю, когда вы умудряетесь их писать — по два-три в год, толстенные,— но как в вас уживаются эти две манеры?


— Значит, вношу ясность: за меня пишут два литературных раба-негра. Сам я уже после второй книги литературу оставил, поняв, что нанимать рабочую силу гораздо проще. Один негр — добротный реалист, второй, как вы говорите, уродливый гиперболист. Примирить их невозможно. Причем оба сумасшедшие, и я старательно поддерживаю в них огонь безумия. А агентурные донесения для подпольного патриотического центра пишет третий. А передовицы для «Завтра» — четвертый. Не говоря уже об интервью, которые берет пятый. Или нет. Сенсационное признание. Квачков и Ходорковский берут их друг у друга.
Учтите, я ведь так и напишу.
— Конечно, напишете. Я в вас верю.

Если серьезно — я борюсь со своим безумием, сбрасывая его публике. И пишу много, потому что моя работа — газета — никак не препятствует литературным занятиям. Есть у меня друзья, вынужденные зарабатывать вещами, далекими от их призвания. Футурологи, мыслители, отягощенные поденщиной. К счастью, и газета, и политика в моем случае подпитывают литературу. Я беру от них не столько факты, сколько энергию. Да и потом — нет выше наслаждения, как в событийном хаосе разглядеть готовый сюжет, законченную логическую линию. И без изменений перенести ее в роман.


К вопросу об интервью. Беседы с Ходорковским и Квачковым стали, без преувеличения, сенсациями. Настоящими, а не уткой вроде ваших негров. Как это получалось? Вы все-таки проникали на личные свидания или все делается заочно?
— Нет, конечно, на свидания никто бы меня не пустил. Это только для близких родственников и адвокатов, а я ограничивался передачей вопросов по своим каналам. Иногда — через адвокатов, но не всегда: они слишком сильно рискуют репутацией, на них большая ответственность… Иногда полученные ответы не совпадали с вопросами, приходилось развивать, уточнять, переспрашивать — в общем, тексты путешествовали от меня к моим заочным собеседникам по три раза. После чего визировался готовый текст. Правка Ходорковского внесена от руки, экземпляр у меня хранится. Есть и рукопись Квачкова.
Из беседы с ним так и не ясно, участвовал ли он в покушении на Чубайса. Виновным, по крайней мере, себя не признает. А что вы думаете о мере его участия в том взрыве?
— Мне бы хотелось, чтобы он в этом участвовал, чтобы его затея удалась, чтобы он не понес за это никакой ответственности, а я с одобрением написал бы об этом и остался на свободе. О степени его реального участия в покушении могу только гадать. Сам он отрицает свою вину.
А ведь если бы Чубайс попал в тюрьму, вы бы и у него взяли интервью — разве нет?
— Не исключено. Видите ли, пока человек разбойничает на дороге — с кастетом, с гранатометом, в чалме моджахеда,— он вор и тать, и можно бороться с ним его же оружием. Но едва он попадает под железную пяту государства, как сразу становится жертвой и уже достоин сочувствия. На дороге он вел войну, в этой войне его могли убить, и все было честно. Но попасть в лапы монстра, остаться в них одному — гораздо ужаснее. Ведь отнять у человека свободу — преступление более страшное, чем отобрать кошелек или жизнь. Свобода дана человеку Богом, это вечная возможность выбора, и отнимать ее — значит страшно оскорбить образ Божий.
Интересно получается у вас. Посадить Чубайса — страшней, чем взорвать его?
— В каком-то смысле — да, безусловно. Крестьянки, когда каторжников с наполовину обритыми головами, с вырванными ноздрями, в кандалах гнали по Владимирке, выносили им узелки с хлебом, плакали над их судьбами, хотя и знали, что все это убийцы и воры. Правда, у этих баб обязательно кто-нибудь побывал в тех же кандалах, иногда безвинно. Русский народ всегда чувствовал: лишение свободы — богопротивно.
А покушение, значит, не богопротивно.
— Народ имеет право на восстание. Это во многих международных хартиях записано, хоть я и небольшой знаток хартий… Если народ поставлен на грань выживания — а в нашем случае уже и на грань вымирания,— даже с точки зрения международного права он может восстать. Впрочем, я, наверное, субъективен. Вымирание со скоростью двух миллионов в год — это, наверное, еще не катастрофа. И то, что средний рост людей за пятнадцать лет снижается на десять сантиметров,— тоже еще не катастрофа. И тотальное разрушение народного хозяйства — не вымирание. Может, все это только кажется одной огромной зачисткой, по сравнению с которой ничто все взаимные истребления сербов и хорватов? Ну, тогда, конечно, Чубайса обвинить не в чем. Хотя ни Троцкий, истреблявший казаков, ни Сталин, истреблявший крестьян, не доходили до таких масштабов геноцида.
Но если этот истребитель сядет — вы готовы ему сострадать? Ходорковскому же сострадаете, а он во всем этом целенаправленном геноциде и разграблении, как вы называете постперестроечные процессы, участвовал лично…
— Посмотрим, как сядет Чубайс. Может, он из тюрьмы будет непрерывно вещать: «Вы посадили мое тело, но не мой могучий дух, и этот дух вас проклянет, отомстит, настигнет!» Но тюрьма — великая школа богословия. В ней с человеком происходят непредсказуемые вещи. Лимонов вошел туда чуть ли не хулиганом, а вышел — метафизиком, глубочайшим мыслителем. И с Ходорковским там произошли глубокие моральные перемены, и он, уверяю вас, искренен в своих письмах. Иначе, вероятно, им бы с Квачковым не сойтись, и не услышал бы Ходорковский от полковника ГРУ «До встречи на баррикадах» (в версии Квачкова это было пожелание мужественно бороться). Не исключаю, что и в Чубайсе проснется совесть или литературный дар — и я охотно опубликую беседу с ним в нашей газете.
А с Путиным? Есть какая-нибудь его реакция на ваши романы — в том числе на «Политолога», где он попросту сделан переодетой женщиной? Мне казалось, в начале его правления вы слегка, так сказать, питали иллюзии на его счет…
— Конечно, питал! Он потому и сделан у меня женщиной, что глубоко женственна сама его природа: располагать, очаровывать… У нас были личные встречи. Да, очаровал. Все это прошло после первых же его обращений к граду и миру. Я обнаружил главную тайну его программы: патриотическая надстройка на неолиберальном базисе. Ведь что такое неолиберализм в принципе? Это философия, исключающая всякое дальнейшее развитие государства. Уничтожающая его. И вот Путин использует абсолютно патриотическую фразеологию — для консервативной, государственнической части общества — и строит свою политику на фундаменте столь либеральном, что и при Ельцине такого не было. Это касается и отъема льгот, и окончательного истребления социальных функций государства — всего, словом. В результате убиваются два зайца: раскалывается, во-первых, патриотическое сообщество — половина за Путина, потому что обманута фразами, а половина догадалась, что никакой он не восстановитель страны, и ушла в оппозицию. Во-вторых, размывается так называемая демократическая оппозиция, и по тому же принципу. Поздравляю, это замечательная операция.

А реакция его на мои романы… Ну, что он мне сделает? Газету закроет — рабочий кабинет-то мой не закроет, а главная опасность исходит оттуда… Мне шестьдесят семь лет, Дмитрий. Я не могу себе позволить всерьез думать о реакции Путина. Я на Путина… как это сформулировать, чтобы вы могли напечатать?


Не обращаю внимания.
— Ну, пусть так. Он, правда, обращает: люди из его тогдашнего окружения мне передавали президентскую оценку «Господина гексогена». Высказано было три тезиса: что роман очень интересный, очень вредный — и надо сделать все возможное, чтобы такие книги больше не появлялись.
А вы — для себя — допускаете участие ГБ, ну и Путина тоже, в московских взрывах 1998 года?
— Скажу вам честно: когда Березовский во время разговора со мной спросил: «Кто, по-вашему, это сделал?» — я после секундной паузы ответил: «Вы».
Я так и думал.
— Но он ответил мне вполне убедительно: «Я принимал участие в продвижении Путина на престол, но там действовали два штаба — олигархический и силовой». Я подумал, проанализировал — а что тут недостоверного, в 1996 году штабов тоже было два. Нормальная кремлевская тактика. Они конкурировали, ненавидели друг друга. Один — «Коржакова, Барсукова и духовного отца господина Сосковца». Эта компания предлагала распустить парламент — министр внутренних дел Куликов им не дал. Второй штаб был опять-таки олигархический — он и победил в конце концов: Чубайс плюс олигархический пул. Видимо, аналогичная схема была в 1999 году. Я не говорю прямо, что московские взрывы были устроены чекистами: даже если они и приложили к этому руку, сделано все было, возможно, чеченскими руками, и это логично — зачем самим трудиться, если можно использовать других? Просто, когда реставрируешь ход событий, тебе надо через несколько точек провести линию. И линия эта в моем понимании проходит и через такую точку, как силовой заговор с кровавыми провокациями.
Как складываются ваши отношения с лидерами коммунистов?
— Ну, а как они могут складываться после «Политолога»? Там о красных вождях достаточно резко сказано. Плохие отношения, и уже давно. КПРФ не проявила никаких способностей к обновлению, модернизации, росту — люди там в верхушке довольно ограниченные, конформные. Энергия масс истрачена попусту. Я сейчас ищу союзников в левой, более радикальной среде — лимоновской, в частности. В «Родине», особенно в молодой. Молодежь сейчас радикализируется на глазах.
Это мода.
— Пусть мода. С моды часто начинаются революции.
Это буржуазная мода, уточню я. Буржуазные, благополучные яппи из среднего класса — очень малочисленного, кстати,— поигрывают в революционность. С ними каши не сваришь.
— С буржуа? Почему? Буржуазия — вполне революционная сила. У нас ведь сейчас что?— натуральный феодализм. Посмотрите на его приметы: феодальная раздробленность есть? Налицо! Россия дробится на мелкие княжества, элиты которых враждуют между собой. Институты демократии есть? Отсутствуют в принципе, вытоптаны. Центр относится к регионам как к своим сюзеренам, назначает их, ввергает в опалу… А феодализм обычно и вызывает к жизни буржуазные революции, так что средний класс у нас вполне революционный… За что вы не любите буржуа, Дмитрий?
За буржуазность, Александр Андреевич. Они, кроме пузичка, ничем не дорожат.
— Ну, ради пузичка в истории часто совершались великие дела…
У вас есть прогноз относительно сценария смены власти?
— Какой тут может быть прогноз… Особенность путинцев знаете в чем? Вот, допустим, Иван IV: разогнав своих бояр, он призывает к трону всякую сволочь. Басманова, Малюту… Преторианцев, так сказать. Это царева гвардия, не считающаяся ни с чем, топчущая всех направо и налево, методы у нее самые кровавые, интересы самые низменные. А потом из потомков этой сволочи вырастает русское дворянство — блестящий привилегированный класс, интеллектуальная гордость страны. Дворянство это хиреет, функция его становится чисто представительской, вырождение полным ходом и всяческий декаданс. Тогда приходят пролетарии — среди них, не отрицаю, тоже много людей вроде Малюты или Басманова; и рубят, и топчут, и грабят. Из их детей вырастает элита нового государства — блестящая культура семидесятых годов, интеллектуалы, проектировщики будущего, мыслители, которых я застал. Они создают небывалую военную мощь, лучшую в Европе литературу,— но начинают вырождаться, деградировать, и их-то дети и составляют путинское окружение. Это люди декаданса. Смена правящего класса до сих пор не произошла. Бывшие комсомольцы — дети вырождения — расхватали собственность, вот и вся разница. Когда появятся новые люди — не знаю. По всей вероятности, Путину и команде удастся пропихнуть кого-то своего. Они закрутят гайки, приржавеют к этим гайкам, будут неуклонно деградировать и увлекать за собой страну. Таков наиболее вероятный сценарий.
А есть версия, что Путин поставил на кубанского губернатора Ткачева… Человека радикально-националистических воззрений…
— Чушь по двум причинам. Во-первых, никаких радикально-националистических воззрений у Ткачева нет. Такой же оборотень, как все красные вожди. Во-вторых, даже если путинцы примут Ткачева как компромисс — он, мол, воцаряется и не притесняет их,— эту кандидатуру не утвердит Кондолиза Райс.
Больно много дела Кондолизе Райс и ее команде до российской власти. Сколько говорили: «Запад не позволит»… И когда он чего не позволял?
— До власти там, конечно, никакого дела нет. Но у России есть газовый вентиль, и кто на нем сидит — Америке очень не безразлично. Российская власть — при легальном, подконтрольном варианте ее передачи — будет утверждаться в Штатах, с этим пока ничего не сделаешь.
Знаете, одного вашего противоречия я все-таки не понимаю. Вы говорите о железной пяте государства, о том, как страшно попадать в его клещи,— и при этом выступаете апологетом империи, позитивно высказываетесь о Сталине, в оны времена приглашали оппонентов под фонарь…
— Ну а кто без противоречий? Вы? Робот японский, и тот не лишен внутреннего конфликта… Это противоречие глубже, чем кажется. Почти вся моя семья была при Сталине уничтожена. А двоюродные бабки и деды Сталина принимали, хотя были среди них «смолянки» — знаете Смольный институт? Прежде чем сделаться символом русской революции, он был символом русской аристократии. И многие русские аристократы, кстати, были сторонниками Сталина, даже потерпев от него. Я для себя это объясняю так… Вот вышла недавно замечательная книга Станислава Куняева — о Мандельштаме, Заболоцком и Данииле Андрееве. Три поэта, фактически убитые лагерями и тюрьмами: Мандельштам в лагере умер, Заболоцкий чуть не сошел с ума, Даниил Андреев провел в камере Владимирской тюрьмы двенадцать лет и умер через год после выхода на волю. И все они, как показывает Куняев, сознавали величие того, что с ними происходит. Нет, не прощали, не приветствовали,— но и не ограничивались тем, чтобы проклинать своих тюремщиков. Они чувствовали мощь тектонических сдвигов, которые их поглощают.
«Величие участи» это еще называется.
— Да. Как Эмпедокл, прыгнувший в кратер Этны.
Сомнительное утешение.
— А я и не говорю, что несомненное. Я не поручусь за себя, что на дыбе или на крюке, подвешенный за ребро, мог бы восхищаться тектоническими сдвигами. Но есть разница — гибель в великой катастрофе или жалкая смерть в углу, в подворотне. СССР был государством такого типа, что и жизнь, и смерть, и бытовые унижения в нем приобретали особую подсветку. Это была не просто империя. Это был «советский проект» — самое умозрительное государство в мировой истории. Государство сконструированное. Вот леса — они растут и опадают сами по себе, и так живет большинство стран. А СССР — машина, которая производила особые отношения между людьми. Только машина эта была так устроена… ну, я авиационный инженер по образованию, мне эти сравнения ближе,— представьте себе огромный самолет, который мало того что летит, но еще и постоянно дозаправляется в воздухе и сам себя при этом совершенствует. Сталин был последним авиаконструктором, способным этот самолет на лету перестраивать. После него пришли люди, утратившие навык модернизации. Самолет стал снижаться. Первым признаком этого снижения была Пражская весна — об этом, собственно, «Надпись».

Я помню это умозрительное государство. Я был зачарован им. В нем была иерархия ценностей, была настоящая социальность, выражавшаяся в заботе о человеке; был идеализм. Было и многое другое, что не заслоняет мне величия проекта.


Ну, Америка, которую вы недолюбливаете,— тоже насквозь умозрительный проект. И ничего, летит, не падает.
— Когда она стала умозрительным проектом? Америка научилась моделировать себя и собственную историю только годах в семидесятых XIX века. А до того — обычное было грабительское государство, сначала истребило всех бизонов, потом всех индейцев… То, что придумали отцы-основатели, примерно до Линкольна оставалось пустым звуком. Вот после гражданской войны — очень кровавой и жестокой, кстати,— Америка начала превращаться в проект. И именно с этого времени стала по-настоящему привлекательна для русских, тоже всю жизнь мечтавших об идеальном государстве, общественном договоре… Помните, даже Блок был ею зачарован — «Так над степью пустой загорелась мне Америки новой звезда»… Опять вы сейчас напишете, что я пропитан символистами.
Напишу, конечно. Я ведь отлично вижу, где корни всей вашей литературы. Проза Серебряного века, Сологуб, «Творимая легенда»… Белый отчасти, Зиновьева-Аннибал…
— Я вас разочарую. Я не читал этого всего. Я авиационный инженер, как и было сказано.
Хорошо, поверю на слово. Меня вот что интересует в вашей биографии: сейчас-то легко быть оппозиционером, а в 1987 году, когда вы начали все громче возражать против перестройки? Что вас тогда привело в этот лагерь, заставило создавать газету «День», организовывать «Слово к народу»?
— Думаю, моя беспрецедентная удачливость в советское время.
Очень откровенное объяснение.
— Да нет, не в смысле процветания… У меня было не больше, чем у всех. Удача моя была в том, что я проехал все войны Советского Союза, тайные и явные. Почему я — соловей Генштаба, как меня называете вы и многие ваши остроумные коллеги? Потому что был в Эритрее, в Афганистане (раз шестнадцать), в Камбодже — везде, где воевал или помогал воевать Советский Союз. Я видел взрывы атомных бомб на полигонах. Я был зачарован этой мощью. Я видел весь Союз, все республики, и поныне тянущиеся друг к другу, не могущие перенести искусственного, вымороченного разделения… которого, разумеется, можно было избежать! И видя эту мощь, я уже не мог преодолеть ее очарования. Отсюда и ужас по поводу ее распада. Первые статьи об этом я начал писать в восемьдесят седьмом.
Вам не кажется, что деление на либералов и государственников искусственно, что оно от дьявола? Всякое ведь человеческое сообщество можно расколоть по этому принципу, вбить клин в эту трещину… Американцы сейчас так делятся, только что — немцы, до этого — израильтяне… В мире ведь примерно пополам государственников и либералов.
— Я вообще полагаю, что все бинарные расколы искусственны. Всех поровну — мужчин и женщин, архаистов и новаторов… Нужна сильная, централизованная, цивилизованная и притом просвещенная власть. Централизованная — потому что большая страна иначе не выживет. И с силой, с централизацией у нас все бывало неплохо. С цивилизованностью и просвещением — значительно хуже. Нормальная власть должна уметь просчитывать свое будущее: у Советского Союза такие футурологи были — например, мой покойный друг Ильенков, сильнейший мыслитель. Власть должна разжигать на своей периферии даже революции, потому что без нигилистов, без отрицателей сильное государство не живет. Власть должна быть не просто терпима к оппозиции — она обязана ее формировать. Но этого сочетания силы и интеллекта у нас пока не видно и взять в обозримом будущем негде. Мы все состоим из противоречий, и «цветущая сложность» — любимый термин Константина Леонтьева — как раз в том и состоит, чтобы с этими противоречиями жить. Делать из них не источник раскола, а движущую силу, стимул развития. У нас столько наций, столько швов и шрамов… и все равно червь срастается, разрубленная земля становится единой. Я слышу тоску пространств. У меня есть знаете какая метафора на этот счет? Вот есть река, и по ней плывет огромная льдина. На просторе, когда берегов не видно, она плывет монолитно. В узком месте — дробится, раскалывается, ледяной кашей проходит через горловину. Но потом опять срастается, сливается — так и Россия.
Я не понимаю, когда вы успеваете писать, а потому не спрашиваю о хобби.
— Хобби было до середины восьмидесятых — ружейная охота. Это было любимое мое занятие, но потом я случайно подстрелил журавля. С тех пор охочусь только на бабочек. Бабочки — главное увлечение после литературы и политики.
Да, про это только ленивый не писал. Бабочек не так жалко?
— Не так. Хотя находит на тебя иногда такое восхищение перед всем живым, такое преклонение перед силой жизни, что не только бабочку — вошку на себе убить не можешь! Поймаешь… и бережно пересадишь на другого.
2005 год

Дмитрий Быков





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   24


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет