Дмитрий Быков и все-все-все (выпуск 2, сборник интервью, 2009)



жүктеу 2.68 Mb.
бет2/24
Дата21.04.2019
өлшемі2.68 Mb.
түріСборник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Аркадий Арканов

Арканов известен как сатирик, телеведущий и светский персонаж, но это, конечно, безмерное обеднение. Он прежде всего прекрасный, элегический фантаст, автор грустных сказок «Кафе «Аттракцион»», «Рукописи не возвращаются», «И снится мне карнавал», сочинитель странных историй о несчастной, но взаимной любви — бывает и такое, и он один из немногих, кто умеет про это писать. Думаю, что вся пелевинская «Жизнь насекомых» выросла из его рассказа «В этом мире много миров». Вдобавок он врач — и, как все хорошие врачи, снисходителен к человеческой природе.


Аркадий Михайлович, одна столичная газета уже написала, что вы закончили роман. Жанр вроде не ваш. И почему от лица женщины?


— Это не роман, хотя по сюжету и страстям даст фору многим художественным текстам. Это книга о Михаиле Тале и его любви.

Я не набиваюсь к Талю в друзья, в отличие от многих и многих, с которыми он общался в разное время и которые — по искрометности и щедрости его натуры — принимали это за дружбу. Нет, мы были в ровных, хороших отношениях на протяжении всей его жизни. Я познакомился с ним в 1960 году, когда ему принадлежал абсолютный возрастной рекорд среди чемпионов мира: он стал чемпионом в двадцать четыре года, и обогнал его только Каспаров почти тридцать лет спустя. Таль тогда не расставался со своей прелестной молодой женой Салли Ландау, их дитя лежало в колыбели.

Их брак делился на активный и пассивный периоды: вместе они прожили первые пять лет, затем формально оставались мужем и женой еще семь. Бесчисленные увлечения были у него, огромным успехом пользовалась она. Потом он женился на Геле, Салли эмигрировала в Германию, забрала с собой сына… Сын не выдержал прессинга заграничной жизни, и Таль сумел выбить ему разрешение на въезд в СССР. Въехать обратно за всю историю Советского Союза удалось двум людям: дочери Сталина и сыну Таля. Потом этот мальчик все равно уехал, уже в Израиль, и там теперь держит стоматологическую клинику.

И все это время у Таля и Салли сохранялась самая настоящая связь.


То есть духовная?
— Нет, это были… отнюдь не братско-сестринские отношения! Это продолжалось до конца жизни Таля. Я думаю, они с Салли были на всю жизнь друг другом ранены. Есть возраст — на взлете жизни, в начале ее,— в котором эти стрелы не извлекаются. Как жало пчелы. И потом, может быть, они как-то особенно подходили друг к другу… Вот такой цепочкой они были связаны тридцать лет, и Салли не случайно была одержима идеей написать о Тале. С этим предложением она подошла ко мне в Тилбурге, куда я поехал с шахматистами на турнир.
Играть?!
— Я — в Тилбурге? Что вы! У меня первый разряд, и только. Я любитель. Поехал с друзьями.

И вот Салли предложила работать вместе: я приехал к ней в Антверпен, включил магнитофон, и она рассказала все, что сочла нужным. Что-то добавил сын. Я приехал в Москву, стал расшифровывать пленку — и поразился: передо мной был роман о двух невероятных, фантастических жизнях! Это не просто романизированная биография, вроде тех, какие так популярны в Штатах: это невероятно бурная, красивая, сложная история! Конечно, я прослаивал ее воспоминания отчетами о матчах, разбором партий, цитатами из газет… Иногда сопоставлял: вот здесь она говорит, что в качестве шахматной музы Таля помогла ему на таком-то турнире выиграть пять партий. Я сверяю: пять ли? Если правда, комментирую восторженно, если преувеличение — еще более восторженно… Мне думалось, что эта работа займет у меня четыре месяца. Она заняла полтора года. Получилась книга о любви, книга на триста пятьдесят страниц, одна из самых поразительных историй двадцатого века… Таль ведь был исключителен во всем. Загадка.


А в чем его исключительность? Почему вы вообще взялись о нем писать?
— Это был шахматный гений, которого называли колдуном, инопланетянином, гипнотизером. Я никогда не садился с ним играть, потому что для гроссмейстера доска — минное поле, каждая клетка заминирована, а любитель ходит по этому полю, как муха, не замечая опасности, не видя мин… Таль возродил романтический стиль игры — откуда-то из восемнадцатого, девятнадцатого века. Он любил жертвовать на ровном месте. А потом выяснялось, что после этой жертвы он матует в пять ходов или немедленно громит все фигуры противника. Это было всегда неожиданно, потом все голову ломали и находили защиту. Но — задним числом! Действительно как гипноз: есть же очевидный вариант, при котором Таль проигрывает! Но никто, как правило, этого варианта не видел.

Потом, он был феноменально обаятельный человек. Любивший женщин, выпивку…


Последнее, я слышал,— до страсти.
— Нет, того, что называется «геном алкоголизма», там не было. Он мог неплохо напиться вечером (оставаясь блестящим собеседником и не впадая в свинство), а наутро играть с абсолютно свежей головой. Вообще он в детстве, буквально в грудном возрасте, перенес тяжелый менингит. И старый врач сказал его матери: либо он вырастет гением, либо идиотом. Я сам врач и подтверждаю такой прогноз: в детстве у менингита два именно таких исхода. Талю повезло. Но болел он всю жизнь: во-первых, родился без двух пальцев на руке. Во-вторых, долго страдал от заболевания почки, диагноз вовремя не поставили, и когда эту почку удалили, она была уже ни на что не похожа… Боли сильнейшие, играть его выпускали под морфием и пантопоном. Началось привыкание, пошли слухи, что он наркоман,— об этом тоже есть в книжке… Он умер летом 1992 года в возрасте пятидесяти шести лет, совсем молодым человеком, и до последнего был любимцем женщин, кумиром друзей… В общем, написать о таком человеке, попытаться понять его тайну, да еще и получить уникальные воспоминания его жены,— это увлекательнейшая задача для писателя.
Вы собираетесь выпускать книгу под своей фамилией?
— Скорее всего, под двумя. Я готов был бы просто написать в подзаголовке: «История жизни Михаила Таля, пересказанная Аркадием Аркановым». Пусть главным будет имя Салли,— но если рядом будет стоять мое, книгу купят на лотке уже не двадцать, а пятьдесят человек. Я говорю это не потому, что так хорошо к себе отношусь,— просто есть имя. Сейчас мы печатаем фрагменты, а издательство «Олимп» рассматривает книгу в целом. Если не опубликует, я ее издам за свой счет. Мы только не определились с названием. Мое предложение — «Я была королевой Михаила Таля», что вполне соответствует действительности,— Салли отвергла: оно кажется ей нескромным. «Я была спутником планеты Таль» или «Мой Таль» — эти варианты мы сейчас рассматриваем. Я подчеркиваю: это не книга о шахматисте, это любовный роман, в котором все — правда.
А собственные рассказы вы забросили?
— У меня сейчас период накопления, я не пишу ни фантастики, ни сатиры. Зато собираюсь продолжить «От Ильича до лампочки». Трудность в том, что я уложил сто двадцать лет русской истории — от рождения Ленина до ГКЧП — в шесть печатных листов. Чтобы писать новую главу, я должен быть уверен, что происходящее сегодня в России достойно моей летописи. А кто будет помнить Коржакова через полгода? Если к двухтысячному он не станет кандидатом в президенты или, не дай Бог, кем-нибудь похуже? Происходит масса всего, но уверяю вас, это только сегодня нам кажется, что при нас творится история. Совсем другое творится.
Вы решили писать свою историю в подражание сатириконцам?
— Да, это была золотая жила, которую никто отчего-то не разрабатывал. Была гениальная книжка — «Всеобщая история, сочиненная «Сатириконом»». Цвет тогдашней юмористики, от Аверченко и Тэффи до Бухова и Д'Ора, написали всемирную историю листах, по-моему, на двенадцати… Я специально опросил всех коллег: есть у них в столах что-то подобное? Ни у кого не было. Я взялся сам, предварительно поискав издателя, чтобы не работать в стол. В России никто не заинтересовался, в Америке владелец издательства «Либерти» прочел начало и сразу решился издавать. Так вышло, что книга впервые появилась в Америке, хотя по-русски. Этот Илья Левков, возглавляющий «Либерти»,— славный малый, но он абсолютно не умеет продавать книгу. Напечатал пять тысяч, хотя разошлось бы и пятнадцать. И — ни с места. Я стал ее реализовывать на выступлениях,— он сначала не верил, но постепенно у меня на концертах раскупили весь тираж. Только тогда зашевелились в России: книжку напечатало частное издательство «Куншт». Гонорар мне отдали экземплярами книги: я получил полторы тысячи своих «Лампочек» и неплохо продал.
Что, не осталось?
— Подарю, не беспокойтесь.
Я не могу не спросить, на что вы живете: большинство писателей сетует на то, что гонорарами — даже за самые раскупаемые книжки — едва-едва можно прокормиться…
— Во-первых, я живу на гонорары, но охотно пишу по заказам, так что в итоге мне хватило бы. На самое необходимое. И я никогда бы не пожаловался на нехватку того-то и того-то. Хотя мне и сейчас многого не хватает. Но я могу себе позволить какие-то вещи, которые мне внутренне необходимы. Вот, издал книгу памяти Котика Певзнера, руководителя ансамбля «Орэро». Я его любил, собрал воспоминания о нем и выпустил. Могу себе позволить книгу о любимом друге.

А платили мне за публикации — кто бы ни заказывал, если мне это интересно, я соглашаюсь. Конечно, N денег получать не так приятно, как 10N. Но если меня устраивают заказчик и тема, я пишу. Вот устраивал меня «Обозреватель» — я вел там полосу под названием «Извините, если что не так». Потом «Микродин», которому «Обозреватель» принадлежал, внезапно грохнулся,— видимо, не сумев переварить купленный им «ЗИЛ», который тут же сожрал все деньги, туда вложенные. Как и должно было получиться. Теперь «Микродин» не живет, а существует, и журнала он себе уже не позволяет, так что я пишу для других изданий. Вторая статья доходов — выступления. Меня часто зовут выступать, потому что я человек востребованный.


Почему?
— Не знаю. Наверное, потому, что я положил жизнь на одно — оставаться самим собой. Не принадлежать ни к тем, ни к этим и не особенно часто мелькать. Возможно, это привлекает.
Вы стали персонажем светской хроники — при всем своем нежелании мелькать. Вас это радует?
— Не радует, потому что, в общем, я совсем не похож на этих персонажей. Я не принадлежу к их числу. Знаете, как бы я охарактеризовал светскую тусовку? Это люди без оглядки. Они думают, что так будет всегда. Их никогда не возили лицом по асфальту, а надо быть к этому готовым.
Вас возили?
— Неоднократно.
За публикацию в «Метрополе»?
— И не только.
Но мы же все ждали, пока вырастет поколение свободных людей… без страха в генах…
— До западной свободы в генах нам еще очень далеко. У нас гораздо уместнее иметь в генах вот эту готовность проехаться мордой по асфальту. Это не самая плохая готовность, она приучает как-то, знаете, трудиться, готовиться к худшему, правильно строить свою жизнь, чтобы не только порхать по светским мероприятиям, а еще и немножечко что-то такое писать, печатать… Они же все совершенно невосприимчивы к критике. Им кажется, что их должны носить на руках. Их и носят. А скажи что-нибудь плохое — человек встает на дыбы, даже будучи абсолютным ничтожеством, пустым местом… Я поэтому и не говорю о них ничего плохого. Вот выступали мы с Окуджавой в одном вечере, лет десять тому назад,— из зала приходят записки: что вы думаете о таком-то поэте, таком-то прозаике? Я начинаю рубить рукой воздух: бездарный, лживый… разное, короче. Окуджава же говорит: один поэт может быть лучше, другой хуже, но в целом все они замечательные люди… И мне потом говорит: что ты нервничаешь? Береги нервы! Все равно ведь ты никого не изменишь! Вот и я теперь. Берегу нервы. А то люди от критики на стену лезут: я как-то раз что-то не совсем восхищенное сказал о моем друге Винокуре, который исполнял мои тексты и часто бывает в этом доме,— и то человек возмутился: «Михалыч!» А что Михалыч? Сказать уже нельзя?
Вы упомянули «ген алкоголизма». Есть, наверное, какой-то ген полигамии, непременного многоженства,— и у Таля, и у вас… Вы ведь сейчас в третьем браке?
— Да, мою третью жену зовут Наташа Высоцкая. Мы поженились шесть лет назад. Она тогда работала в музыкальной редакции телевидения…
Прямо заповедник невест эта музыкальная редакция: Козаков там же нашел четвертую жену…
— Ну, я-то с Наташей познакомился пораньше, чем он с Аней. А что касается гена полигамии… да, есть такой. Почти наверняка. Дело ведь вот в чем: человеку отпущено очень мало жизни. Я не первый до этого додумался, но понял с особой остротой: сколько там наш активный век? От двадцати до шестидесяти, максимум до семидесяти. Почему надо останавливаться, укорачивать и без того короткую жизнь человеческую? Вот тигр: он и в восемь лет тигр, и в пятнадцать играет с восьмилетней тигрицей, не получая от этого ничего, кроме удовольствия.
И что, у вас с женой именно такая разница?
— Не совсем такая, ей сорок восемь, она большая девочка, а мне в июне — если все будет хорошо — исполнится шестьдесят четыре.
Батюшки, я думал, вы ровесник Горина…
— Нет, он младше меня на семь лет. Так вот о тиграх: человек, я думаю, до самой смерти не должен говорить, что такая-то женщина была в его жизни лучшей. А вдруг завтра будет другая?
И вы применительно к себе не исключаете такого варианта?
— Не исключаю.
А жена, по крайней мере, будет в числе претендентов на звание лучшей?
— Думаю, что она в первой тройке.
Впервые вы женились, насколько я помню, очень рано…
— Ну, не совсем рано. В двадцать четыре года. Пятьдесят седьмой, страшно подумать. На начинающей певице Майе Кристалинской. Активный брак продолжался месяцев семь-восемь, пассивный — еще пять лет.
А сын у вас от второго брака?
— От второго. Васька — удивительный человек, человек девятнадцатого века. Страшно талантливый — это не только я говорю, он замечательно пишет. Его мать умерла четыре года назад, умирала долго, мучительно, от рака, и перед смертью завещала, чтобы он уехал из России: она боялась за него. Я все время был около нее тогда, и он тоже, он не вполне еще оправился от этого удара и, наверное, не оправится никогда… Он ее завещание выполнил. И живет сейчас в Бостоне. И работает в банке, который вытягивает из него все силы, но совершенно не дает заниматься его настоящим делом,— писать. Хотя его там все любят, потому что он парень дельный и обаятельный. Но я знаю, что ему там тяжело. Останавливаюсь у него — и вижу это. Вот брат мой, врач, там хорошо себя чувствует…
А вам медицинское образование хоть раз помогло?
— Я думаю, если писатель и должен что изучать, так это анатомию и физиологию человека.
Но первую помощь вы, вероятно, давно уже не оказываете?
— Пару раз в жизни приходилось. Тем не менее, нас учили настоящие светила, врачи высочайшего класса, и я по сию пору остаюсь неплохим диагностом.
Пять лет назад в интервью я попросил вас поставить диагноз России. Вы тогда назвали очень много всего — от мании величия до астенического синдрома, и все это с трофическими язвами…
— Вообще состояние здоровья страны очень похоже на состояние здоровья ее власти. Сейчас страна больна тем же, что и президент. Ему предстоит «операция выбора» — и стране тоже.
Что такое «операция выбора»?
— В медицинской терминологии это операция буквального выбора между жизнью и смертью. Без операции он мог бы жить, конечно,— но очень плохо. Ведь шунтирование нужно, когда сосуд перестает быть гибким, плохо пропускает кровь,— как русло заросшей реки. Если человек не хочет медленно загибаться — он соглашается на операцию. Ельцин согласился. Может, и страна прочистит наконец свои каналы…
Но и у него, и у страны еще анемия…
— Это последствия плохого состояния сосудов. После шунтирования у него все придет в норму, я уверен.
Несмотря на всероссийскую анемию, вы сумели получить весьма привлекательную квартиру в престижном районе, на Сивцевом Вражке…
— Это последняя моя удача при советской власти. Не все еще рухнуло, не начался обвал цен,— мы с Наташей решили съехаться и вложили в это все свои сбережения советских времен. Мы успели их потратить. У нее была крошечная квартирка за Войковской, а у меня такая же крошечная, тоже однокомнатная,— на улице Чехова. Мы доплатили очень мало и переехали хоть и на первый этаж, но на Сивцев Вражек.
Пока мы разговариваем, у вас в квартире убирается женщина,— видимо, домработница…
— Да, она приходит два раза в неделю.
Вам не бывает неловко перед ней? Нечто вроде комплекса?
— В каком смысле неловко?
Ну вот я, например, всегда испытываю жгучую неловкость, когда в гостинице, за границей, меня обслуживает кто-то… типа лакея…
— А, вот вы о чем! Эта женщина давно — как член семьи. Она приходит ко мне двенадцать лет. И тогда приходила, когда я жил на Чеховской, и у Васи порядок наводила… Мы у нее тоже в гостях часто бываем. На семейных торжествах. Я никогда не относился к ней как к прислуге. Она приходит мне помогать, делать за меня то, что я не умею.
А песни вы продолжаете писать?
— Пишу. Исключительно для себя, а не для эстрады. Это мое развлечение, если оно еще кому-то доставляет удовольствие — слава Богу. Я хочу сделать большой творческий вечер, на котором буду читать и петь. Вот недавно Алена Свиридова написала песню на мои стихи, мы поем ее вместе. «Прощайте, девочки, прощайте, мальчики»…
О чем она?
— О том, что не надо грустить, отчаиваться, разочаровываться в жизни… Будет другая жизнь, в которой все будет хорошо. В другой жизни всегда все будет хорошо.
Вы и сами так думаете?
— У меня было несколько жизней. И я всегда так думал. Не скажу, чтобы мне это мешало.
1999 год

Дмитрий Быков





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет