Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет12/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   26
часть ночи посвящал отдыху; делам военным

и государственным; третью - музам.


Любимые книги не покидали его в походах,Он вдохно-

влялся то Марком Аврелием, то Плутархом, то Светонием,

то Катоном Цензором. Днем старался исполнить то, о чем

мечтал ночью над книгами.


В то памятное утро, перед Аргенторатским сражением,

услышав зорю, Юлиан поспешно облекся в полное воору-

жение и велел привести коня.
Затем удалился в самое скрытое место палатки. Здесь

было маленькое изваяние Меркурия с кадуцеем, бога дви-

жения, удачи и веселья,-окрыленного, летящего. Юлиан

стал перед ним на колени и бросил на жертвенный тре-

ножник несколько зерен фимиама. По направлению дыма

цезарь, гордившийся познаниями в искусстве прорицате-

лей, старался угадать, счастливый или несчастный день

предстоит. Ночью слышал он трижды крик ворона с пра-

вой стороны - зловещая примета.
Он был так убежден, что его неожиданные военные уда-

чи в Галлии - дело рук не человеческих, что с каждым

днем становился суевернее.
Выходя из шатра, споткнулся о деревянную переклади-

ну, служившую порогом. Лицо его омрачилось. Все пред-

знаменования были неблагоприятные. Втайне он решил от-

ложить сражение до следующего дня.


Войско выступило. Дорога через лес была трудная; на-

валенные стволы преграждали ее.


День обещал быть жарким. Римляне сделали только

половину пути, и до войска варваров, расположенного на

левом берегу Рейна, на большой пустынной равнине близ

города Аргенторатума, оставалось еще двадцать одна ты-

сяча шагов,- когда наступил полдень.

Солдаты утомились.


Как только вышли они из лесу, цезарь собрал их

и расположил кругами, как зрителей в амфитеатре, так что

он сам находился в средоточии кругов, а центурии и когор-

ты расходились от него, как лучи: это был обычный поря-

док, рассчитанный на то, чтобы наибольшее число людей

могло слышать речь полководца.


В простых, кратких словах объяснил он им, что время

дня уже позднее, и утомление может помешать успеху, что

благоразумнее расположиться лагерем в том месте, кото-

рое они заняли, отдохнуть и на следующее утро, со свежи-

ми силами, вступить в сражение.

В войске поднялся ропот. Солдаты ударяли копьями

в щиты, что было знаком нетерпения,- и требовали кри-

ками, чтобы он вел их немедленно в битву. Цезарь по вы-

ражению лиц понял, что не ДОлЖНО противиться. Он чув-

ствовал в толпе тот, знакомый ему, грозный трепет, кото-

рый необходим для побед и, при малейшей неосторожности,

может превратиться в возмущение.


Он вскочил на коня и подал знак: войско снова высту-

пило.
Когда послеполуденное солнце начало склоняться, до-

стигли они равнины Аргенторатума. Между невысокими

холмами светлел Рейн. К югу чернели покрытые лесом

Вогезы. Стрижи носились над поверхностью величествен-

ной и пустынной германской реки; ивы наклоняли к ней

бледные ветви.
Вдруг, на ближнем холме, появились три всадника: то

были варвары.


Римляне остановились и начали строиться в боевой

порядок. Юлиан, окруженный шестьюстами закованных

в железо всадников - клибанариев, предводительствовал

конницей на правом крыле; на левом - старый, опытный

полководец Север, которого молодой цезарь слушался во

всем, управлял пехотою. Против Юлиана варвары выстави-

ли конницу. Во главе был сам аламанский король Хнодо-

мар. Против Севера- молодой Хнодомаров племянник,

Атенарик, с пехотой.
Военные рога, медные трубы, загнутые букцины гряну-

ли; значки, с именами когорт, пурпурные драконы, рим-

ские мерные орлы во главе легионов сдвинулись; впереди,

со спокойными и суровыми лицами, выступали мерными тя-

желыми шагами, от которых земля дрожала и гудела, при-

выкшие к победам, секироносцы и примопиларии.


Вдруг пехота Севера на левом крыле остановилась. Вар-

вары, спрятавшиеся во рву, неожиданно выскочили из за-

сады и напали на римлян. Юлиан издали увидел смятение

и бросился на помощь. Он старался успокоить солдат и об-

ращался то к одной, то к другой когорте, подражая сжато-

му и сильному слогу Юлия Цезаря. Когда произносил он

"exurgamus, viri fortes"

"восстанем, храбрые мужи" (лат.).

или "advenit, socii, ]uslum pugnandi

;am tempus",-

"настало, соратники, время боев справедливых" (лат.).

эTOT двадцатишестилетний юноша думал

с гордостью: "теперь я похож на такого-то или такого

древнего героя!" Он был мысленно, и в самом пылу сра-

жения окружен книгами, радуясь, что все происходит имен-

но так, как описывают Тит Ливий, Плутарх, Саллюстий.

Опытный Север умерял его пыл своим мудрым спокойстви-

ем и, давая цезарю некоторую свободу, не выпускал из рук

своих главного управления войском.
Засвистели стрелы, варварские копья, бросаемые на

длинных арканах, огромные камни из боевых метательных

снарядов.
Римляне увидели, наконец, лицом к лицу этих страш-

ных и таинственных людей севера, обитателей дремучих

зарейнских лесов, о которых ходило столько невероятных

слухов. Здесь были чудовищные вооружения; у некото-

рых громадные голые спины, вместо одежды, покрыты бы-

ли медвежьими шкурами, а вместо шлема - над косматой

головой возвышалась открытая пасть зверя с белыми клы-

КаМИ; у других над касками торчали рога оленей и быков.

Аламаны так презирали смерть, что кидались в битву, со-

вершенно голые, только с мечом и копьем; рыжие волосы

их связывались узлом на макушке и ниспадали сзади, на

шею, огромным чубом или косою, похожей на гриву; белые

усы, выделяясь на красных лицах, висели двумя длинными

концами. Многие были так дики, что, не ведая употребле-

ния железа, сражались копьями с наконечниками из рыбьей

кости, смоченными смертоносным ядом, который делал

их опаснее железа: достаточно было одного укола этих

страшных игл, чтобы человек умер медленной смертью

в невыразимых муках; вместо лат покрыты они были с го-

ловы до ног тонкими роговыми слоями из лошадиных ко-

пыт, крепко пришитыми к льняной ткани; в таком уборе

казались эти неведомые дикари странными чудовищами,

покрытыми птичьими перьями и рыбьей чешуей. Тут был

и сакс с бледно-голубыми глазами: его не устрашало ника-

кое море, но он боялся земли, по которой ступал; и старый

сикамбр: он обстриг себе волосы после поражения в знак

горя и теперь снова их отращивал; и герул, с глазами

мутно-зелеными, почти такого же цвета, как воды океана,

на отдаленном заливе которого он обитал; и бургунд, и ба-

тав, и сармат; и еще-безыменные, полузвери, полулюди:

ужасные лица их римляне видели только перед смертью.
Примопиларии, соединив щиты, образовали медную

сплошную стену, несокрушимую ни для каких ударов, мед-

ленно двигавшуюся. Аламаны бросились на нее, с криками,

подобными реву медведей. Начался рукопашный бой -

грудь с грудью, щит со щитом. Пыль поднялась над равни-

ной, заслоняя солнце.

В это мгновение, на правом крыле войска, железная кон-

ница клибанариев дрогнула и обратилась в бегство. Она

могла растоптать задние легионы. Там, сквозь тучи стрел

и копий, на пыльном солнце сверкала огненная головная

повязка исполинского короля Хнодомара.
Юлиан прискакал туда вовремя. Он понял хитрость:

пехотинцы варваров, нарочно поставленные между конями

всадников, подползали под ноги римских коней и распары-

вали им животы короткими мечами; кони падали и увле-

кали за собой железных катафрактов, которые не могли

подняться, удрученные тяжестью лат.

Юлиан стал поперек дороги, чтобы или остановить бе-

жавшую конницу, или быть ею растоптанным. С конем це-

заря столкнулся конь бежавшего трибуна клибанариев. Он

узнал Юлиана и остановился, бледнея от стыда и страха.

Вся кровь бросилась в лицо Юлиану. Вдруг забыл он свои

книжные правила, наклонился, схватил беглеца за горло

и закричал голосом, который ему самому показался чужим

и диким: "Tpycl"


И цезарь повернул его лицом к врагам.

Тогда все катафракты остановились, узнали разорван-

ного в сражениях цезарского пурпурного дракона-и ус-

тыдились. В одно мгновение железная громада с грохотом

отхлынула и устремилась назад, к варварам.
Все смешалось. Копье ударило Юлиана в грудь; его

спас лишь панцирь; стрела просвистела над ухом, так что

перьями задела ему щеку.
В это мгновение, на помощь слабевшей коннице, Север

послал страшные легионы корнутов и браккатов, полуди-

ких римских союзников. У них был обычай петь военный

гимн - баррит, только в последнем смертном ужасе и опья-

нении битвы.
Корнуты и браккаты затянули песню глухо и жалобно:

первые звуки были тихи, как ночной шелест листьев; но

мало-помалу песня становилась громче, торжественнее

и грознее; наконец, превратилась в неистовый рев, подоб-

ный реву разъяренных волн океана, разбивающихся об

утесы. Этой песней они опьянили себя до исступления.


Юлиан перестал видеть и понимать: чувствовал только

сильную жажду и боль от усталости в правой руке, держав-

шей меч; время для него исчезло. Но Север, не теряя при-

сутствия духа, управлял сражением с мудростью.


С недоумением и отчаянием заметил цезарь огненно-

желтую повязку тучного Хнодомара в самой середине,

в сердце войска: варварская конница врезалась в него кли-

ном. Юлиан подумал: "Кончено -погибло все!" Вспомнил

зловещие предзнаменования утра и обратился с последней

молитвой к богам: "помогите,-ибо если не я, то кто же

восстановит на земле вашу власть, олимпийцы^"

В середине войска были старые воины легиона петулан-

тов - "кипящих", названных так за отвагу; Север рассчи-

тывал на них и не ошибся. Один из петулантов восклик-

нул:

- Viri fortissimi! Мужи храбрейшие! Не выдадим Ри-



ма и цезаря. Умрем за Юлиана1
- Да здравствует цезарь Юлиан! За Рим! За

Рим!


И старики, поседевшие под знаменами, еще раз пошли

на смерть, суровые и спокойные.


Юлиан со слезами восторга бросился к ним, чтобы

умереть вместе с ними. И опять почувствовал он, как сила

простой любви, сила народа подымает его.
Ужас пронесся над полчищами варваров: они дрогнули

и побежали.


И медные орлы легионов с хищными клювами, с рас-

простертыми крыльями, грозно сверкавшими на солнце

сквозь пыль, полетели еще раз, возвещая бегущим племе-

нам победу Вечного Города.


Аламаны и франки умирали, сражаясь до последнего

вздоха.
Варвар, стоя одним коленом в луже крови, все еще по-

дымал ослабелой рукой притупленный меч или обломок

копья; в потухавших глазах не было ни страха, ни отчая-

ния, а только жажда мести.
Даже те, которых считали убитыми, вставили с земли,

полурастоптанные, хватали зубами ноги врагов и впива-

лись в них с такой силой, что римляне волочили их по

земле.


Шесть тысяч северных мужей пало на поле сражения,

или потонуло в Рейне.

В тот вечер, когда цезарь Юлиан стоял на холме, окру-

женный, как ореолом, лучами заходящего солнца, привели

к нему пойманного на правом берегу короля Хнодомара; он

тяжело дышал, тучный, потный и бледный; руки были свя-

заны за спиной; он стал на колени перед своим победите-

лем - и двадцатишестилетний римский цезарь положил

свою маленькую руку на косматую рыжую гриву короля-

варвара.
Было время жатвы винограда. Целый день звучали пес-

ни богу Вакху по веселому побережью Партенопеи.
В любимом загородном месте римлян, Байях близ Неа-

поля, знаменитых своими целебными серными ваннами,

Байях, о которых еще поэты времен Августа пели: "Nullus

in orbe locus Bails praeeucet amoenis",-

"С Байями место любое красой сравниться не может" (лат.).

праздные люди

наслаждались природой, такой же ленивой и сладостраст-

ной, как сами они.


Ни одна тень монашеского века не легла еще на зали-

тое солнцем побережье между Везувием и Мизенским мы-

сом; христианства не отрицали здесь, но отделывались от

него шуткой; блудницы здесь не каялись,- скорее честные

женщины стыдились добродетели своей, как устаревшего

обычая. Когда долетали сюда слухи о пророчествах сивилл,

грозивших кончиной мира, о ханжестве и злодействах Кон-

станция, о персах, надвигавшихся с Востока, о тучах вар-

варов, растущих с севера, о затворниках, потерявших образ

человеческий в пустынях Фиваиды,- счастливые обитате-

ли этих мест, закрыв глаза, вдыхали тонкий аромат фа-

лернских гроздий и утешались эпиграммами, во вкусе Ти-

булла и Проперция, которые посылали друг другу в пода-

рок:


Calet unda, friget aethra,

Sirnue innatet choreis

Amathusium renidens,

Salis arbitra et vaporis

Нагревается волна, мерзнут небеса,

Как только поплывут хороводы

В лучах Венеры,

Моря и туманов повелительница,

Цветок небесный, Диона (лат.).
Что-то старческое и, вместе с тем, ребяческое было на

самых веселых лицах этих последних эпикурейцев. Ни све-

жая соленая вода морских волн, ни кипящие серные струи

Байских источников не давали исцеления дряблым, зяб-

ким телам этих молодых людей, лысых, беззубых в два-

дцать лет, состарившихся от разврата своих предков, пре-

сыщенных словесностью, мудростью, женщинами, древними

подвигами и новыми пороками, остроумных и бессильных,

у которых в жилах была бледная кровь запоздалых поко-

лений.
В одном из самых уютных и цветущих уголков, между

Байями и Путеоли, среди плоских черных вершин южных

сосен, белели мраморные стены виллы.


У открытого окна, выходившего в море, так что из

комнаты не было видно ничего, кроме неба и моря, лежала

на постели Мирра.
Врачи не понимали ее болезни. Арсиноя, видя, как день

ото дня сестра ее чахнет, увезла ее из Рима на берег моря.

Несмотря на болезнь, Мирра, подражая монахиням,

соблюдая строгий пост, сама убирала комнату, носила

воду, даже пробовала мыть белье и стряпать; долго не сог-

лашалась лечь; проводила ночи в молитвах и бдении. Од-

нажды Арсиноя узнала случайно, что больная носит на

голом теле власяницу. Из маленькой спальни своей велела

она вынести все, кроме ложа с простым деревянным кре-

стом в изголовьи. Комната с голыми стенами сделалась по-

хожей на келью. Невозможно было бороться с кротким
упорством больной.
Скука исчезла из жизни Арсинои, от надежды перехо-

дила она к отчаянию, и хотя любила сестру не больше,

чем прежде, но только теперь, казалось ей, под страхом

вечной разлуки, поняла всю силу этой любви.


Иногда смотрела подолгу на тонкое, исхудалое лицо

Мирры, дышавшее неземной прелестью, на маленькое тело

ее, сгоравшее от внутреннего жара. Когда больная упор-

но отказывалась от лекарств и пищи, предписанных врача-

ми, Арсиноя говорила с досадой:

- Разве я не вижу, Мирра? Ты хочешь умереть...

- Не все ли равно, жить или умереть? - отвечала де-

вушка с такой ясностью, что Арсиноя не знала, что отве-

тить,

- Ты не любишь меня!-упрекала она сестру, удер-


живая слезы обиды.
Но Мирра ласкалась к ней с бесконечной нежностью:

- Ты не знаешь, как я тебя люблю. О, если бы ты

только могла!..
Она не договаривала и молча смотрела на нее долгим,

пристальным взором, как будто хотела сказать ей что-то

и не смела. Арсиноя чувствовала в этом взоре непреклон-

ную мольбу и все-таки не говорила с ней о вере, не имела

духа открыть ей свои сомнения, отнять у нее, может быть,

безумную надежду.


Мирра ослабевала с каждым днем, таяла, как воск го-

рящей свечи, но становилась,-- чем слабее, тем радостнее.

Иногда их посещал Ювентин, который бежал из Рима,

боясь преследований матери, и ждал вместе со старцем Ди-

димом в Неаполе отплытия корабля в Александрию.
Он читал Евангелие, рассказывал легенды об отцах-

пустынниках,- о трех женах, которые много лет, не видя ли-

ца человеческого, жили, голые, как в раю, под сенью зеленых

ветвей, на дне оврага, на берегу студеного ключа; вечно ра-

достные, днем и ночью славя Бога, питались они плодами,

приносимыми птицами; зимой не боялись стужи, летом-

зноя; Господь покрывал и грел их Своею благодатью.
С детским весельем слушала Мирра сказание о препо-

добном Герасиме, который жил во львином логове; лев так

подружился с ним, что водил осла его на водопой, лизал

ему руки, когда он гладил его по гриве; и после смерти

Герасима, зверь долго блуждал, тоскуя, испуская жалобный

рев; когда же привели его к могиле святого, обнюхал ее,

лег и уже не вставал с нее, не принимая пищи, пока не издох.
Мирру трогало сказание и о другом отшельнике, исце-

лившем от слепоты щенят гиены, которых мать принесла

в своей пасти к ногам его.
Как хотелось ей - туда, в темные, безмолвные пещеры,

к этим святым людям! Пустыня казалась ей цветущей, как

рай.
Иногда, в жару, томимая жаждою пустыни, следила она

за белыми парусами, исчезавшими в море, и протягивала

к ним свои руки.- О, если бы могла она полететь за ни-

ми, надышаться воздухом пустыни! - Иногда она пробо-

вала встать с постели, уверяя, что ей лучше, что теперь

она уже скоро выздоровеет, и втайне надеясь, что ее отпу-

стят, вместе с Дидимом и Ювентином, когда придет Алек-

сандрийский корабль.


В это время центурион Анатолий жил в Байях.

Он устраивал прогулки на вызолоченных лодках из

Авернского озера в залив, с веселыми товарищами и краси-

выми женщинами; наслаждался видом остроконечных пур-

пурных парусов на зеркале спящего моря,-переливами ве-

черних красок на скалистой Капрее и туманной Исхии, по-

хожих на прозрачные аметисты; радовался насмешкам Дру-

зей над верою в богов, благоуханию вина, продажным

и все-таки сладким лобзаниям блудниц.
Но каждый раз, вступая в монашескую келью Мирры,

чувствовал, что и другая половина жизни доступна ему:

целомудренная прелесть бледного лица ее трогала его;

ему хотелось верить во все, во что она верит; он слушал

рассказы Ювентина об отшельниках - и жизнь их каза-

лась ему блаженною.


Однажды вечером уснула Мирра перед открытым ок-

ном. Проснувшись, сказала она Ювентину с улыбкой:

- Я видела сон.

- Какой?
- Не помню. Только счастливый.- Как ты думаешь,

все ли спасутся?

- Все праведные.


- Праведные, грешные!.. Нет, я думаю,- отвечала

Мирра все с той же радостной и задумчивой улыбкой, как

будто стараясь припомнить сон,- Ювентин, знаешь, я ду-

маю: все, все спасутся, все до единого-и не будет у Бога

ни одного погибшего!
- Так учил Ориген: "Salvator meus laetari nоn potest

donee edo in iniquitate permaneo".- "Спаситель мой не возра-

дуется, пока я пребуду в погибели". Но это - ересь.
- Да, да, так должно быть,- продолжала Мирра, не

слушая.- Я теперь поняла: все спасутся, все до единого!

Бог не попустит, чтобы погибла какая-либо тварь.
- И мне иногда хочется думать так,- проговорил

Ювентин.- Но я боюсь...


- Не надо бояться: если есть любовь, то нет страха.

Я не боюсь.


- А как же -он?- спросил Ювентин.

- Кто?
- Кого не должно называть-непокорный?

- И он, и он! - воскликнула Мирра с бесстрашной

верой.- Пока останется хоть одна душа, не достигшая

спасения, никакое создание не будет блаженно. Если нет

предела любви, то может ли быть иначе? Когда соединит-

ся все в единой любви,-то все будет в Боге и Бог

будет во всем. Милый мой, какая радость - жизнь! Мы

этого пока еще не знаем. Но надо все благословить, по-

нимаешь ли ты, брат мой, что значит - все благосло-

вить?

- А зло?


- Зла нет, если смерти нет.
В окно доносились веселые песни товарищей Анатолия

с пиршественных лодок, блиставших пурпуром и остроко-

нечными парусами на потемневшем вечернем заливе.

Мирра указала на них:


- И это хорошо, и это надо благословить,- молвила

она тихо, как будто про себя.


- Языческие песни? - спросил Ювентин с робким

недоумением.

Мирра наклонила голову:

- Да, да. Все. Все благо, все свято. Красота - свет

Божий. Чего ты боишься, милый? О, какая нужна свобо-

да, чтобы любить. Люби Его и не бойся! Люби все. Ты

еще не знаешь, какое счастье - жизнь.
И глубоко вздохнув, как будто в ожидании великого

отдыха, она прибавила:

- И какое счастье - смерть.
Это была их последняя беседа. Несколько дней лежала

она молча, неподвижно, не открывая глаз; должно быть,

очень страдала: тонкие брови иногда трепетно сжимались,

но тотчас же выступала прежняя, слабая и кроткая улыб-

ка-и ни один стон, ни одна жалоба не вылетали из уст

ее. Раз, в середине ночи, едва слышно позвала она Арси-

ною, сидевшую рядом. Больная с трудом могла говорить.

- День? -спросила она, не открывая глаз.

- Еще ночь; но скоро утро,-отвечала Арсиноя.

- Я не слышу-кто ты?-проговорила Мирра еще

тише.

- Я, Арсиноя.



Больная открыла вдруг глаза и пристально взглянула

на сестру.


- А мне показалось,- произнесла она с усилием,-

что это не ты, что я - одна.


И медленно, с большим трудом, едва двигаясь, сложи-

ла Мирра свои тонкие, прозрачно-бледные руки, ладонь

к ладони, с робкой мольбой; концы губ ее дрогнули; бро-

ви поднялись.


- Не покидай меня, Арсиноя! Когда умру, не думай,

что меня нет...


Сестра наклонилась; но больная была слишком слаба,

чтобы обнять ее шею,- попробовала и не могла. Тогда

Арсиноя приблизила к ее глазам свою щеку, и та тихонько,

пушистыми, длинными ресницами, стала прикасаться к ее

лицу, опуская, подымая их, как будто гладила ее: это была

обычная у них, еще в детстве придуманная Миррой, ласка;

казалось, что на щеке бьется тонкими крыльями бабочка.
Последняя детская ласка эта вдруг напомнила Арсиное

всю их жизнь вместе, всю их любовь. Она упала на коле-

ни и в первый раз, после многих лет, зарыдала вольно

и сладостно; сердце ее, казалось ей, таяло, изливалось

в этих слезах.
- Нет, нет, нет!-рыдала она все неудержимее.-Не

покину тебя; буду с тобой - всегда, везде!..

Глаза умирающей блеснули радостью; она прошептала:

- Значит-ты?..


- Да, верю!.. Хочу и буду верить!-воскликнула

Арсиноя и сама вдруг удивилась этим неожиданным сло-

вам: они показались ей чудом, но не обманом, и она уже

не хотела взять их назад.


- Пойду в пустыню. Мирра, как ты, вместо тебя! -

продолжала она с почти безумным порывом.- И если есть

Бог, Он должен сделать так, чтобы смерти не было, чтобы

мы были вместе- всегда!


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет