Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет13/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   26

Мирра, слушая сестру, с улыбкой бесконечного успо-

коения закрыла глаза.


- Теперь хорошо. Я усну,- прошептала она.

И с тех пор уже не открывала глаз, не говорила. Лицо

ее было спокойно и строго, как у мертвых. Но она еще ды-

шала несколько дней.


Когда к закрытым губам ее подносили чашу с вином,

она глотала несколько капель.


Если же дыхание становилось неровным и тяжелым,

Ювентин, наклонившись, вполголоса читал молитву или

пел церковный гимн; и Мирра опять начинала дышать ти-

ше, ровнее, как будто убаюканная.


Однажды, в ясный вечер, когда солнце превратило Ис-

хию и Капрею в прозрачные аметисты,- неподвижное мо-

ре сливалось с небом, и первая звезда еще не мерцала,

а только предчувствовалась в высоте недосягаемой,-

Ювентин запел вечерний гимн над умирающей:
Deus, creator omnium

Polique rector vestiens

Diem decore lurnitie,

Noctem sopora gratia...

Бог, Творец всего сущего,

Царь небес, одевающий

Дни лучами прекрасными,

Ночи сонною прелестью,

Чтоб возвратить утомленные

Члены труду, после отдыха,

Дух укрепить слабеющий,

Скорбь разрешить боязливую...


Под звуки этой песни Мирра испустила последний

вздох. Никто не заметил, как она перестала дышать.

Жизнь и смерть были для нее одно и то же: жизнь сли-

лась с вечностью, как теплота вечера - с ночною све-

жестью.
Арсиноя похоронила сестру в катакомбах и собствен-

ной рукой вывела на мраморной плите: "Mirra vivis -

Мирра, ты жива".
Она почти не плакала; в душе ее было бесстрастие,

презрение к миру и, подобная отчаянию, решимость, если

не поверить в Бога, то, по крайней мере, сделать все, что-

бы в Него поверить.


Она хотела, раздав имение, пойти в пустыню.

В тот самый день, как Арсиноя, к негодованию опеку-

на своего, Гортензия, сказала ему об этом,- получила она

загадочное и краткое письмо из Галлии от цезаря

Юлиана:
"Юлиан благороднейшей Арсиное - радоваться.

Помнишь ли, что говорили мы с тобой в Афинах, пе-

ред изваянием Артемиды-Охотницы? Помнишь ли союз

наш? - Сильна моя ненависть, еще сильнее любовь. Мо-

жет быть, скоро лев сбросит ослиную шкуру. А пока бу-

дем чисты, как голуби, мудры, как змеи, по слову Гали-

леянина".
Придворные сочинители эпиграмм, называвшие некогда

Юлиана "victorinus", "победительчик", теперь с удивле-

нием получали известия о победах цезаря в Галлии. Смеш-

ное превращалось в страшное. Многие говорили о магии,

о таинственных силах, помогающих другу Максима Эфес-

ского.
Юлиан отвоевал и возвратил Империи - Аргентора-

тум, Брокомагум, Три Таверны, Сализон, Немэт, Ванги-

он, Могунтиак.


Солдаты боготворили его. С каждым шагом все больше

убеждался он, что боги Олимпа ему покровительствуют.

Но продолжал посещать церкви христианские, и в городе

Виэнне, на реке Родане, участвовал нарочно в торжествен-

ном богослужении.
В середине декабря победоносный цезарь возвращался,

после долгого похода, на зимние квартиры в излюбленный

им маленький городок паризиев, на реке Сене, Лютецию-

Париж.
Был вечер. Северное небо удивляло жителей юга стран-

ным бледно-зеленым отливом. Только что выпавший снег

хрустел под ногами воинов.


Париж-Лютеция, расположенный посерздине реки на

маленьком острове, со всех сторон окружен был водой.

Два деревянных моста соединяли город с берегами. Дома

были особого галло-римского зодчества, со стеклянными

обширными сеня1МИ, заменявшими открытые портики юж-

ных стран. Столбы дыма из множества труб подымались

над городом. Деревья были увешены инеем. В садах,

у стен, обращенных к полдню, как южные з, зябкие дети,

жались редкие, привезенные сюда римлянами, фиговые

деревья, тщательно обвитые соломой для предохранения

от морозов. В тот год зима стояла суровая, несмотря на

западные ветры с океана, приносящие оттепель. Огром-

ные белые льдины, сталкиваясь и с треском ломаясь, плы-

ли по Сене. Римские и греческие воины смотрели на них

с удивлением. Юлиан, любуясь на прозрачные, не то го-

лубые, не то зеленые глыбы, сравнивал их с плитами

фригийского белого мрамора, слегка подернутого зелены-

ми жилками.


Что-то было во всей печальной, таинственной прелести

севера, что пленяло и трогало сердце его, как воспомина-

ние о далекой родине.
Подъехали ко дворцу - огромному зданию, черневшему

тяжелыми кирпичными дугами и башнями на вечернем

светлом небе.
Юлиан вошел в книгохранилище. Здесь было сыро

и холодно. Развели огонь в огромном очаге.


Ему подали несколько писем, полученных в Лютеции,

во время его отсутствия; одно-из Малой Азии от Боже-

ственного Ямвлика.
Поднялась метель. Ветер выл в трубе очага. Казалось,

что в закрытые ставни стучатся. Юлиан прочел письмо

Ямвлика. На него пахнуло югом, Элладой; он закрыл гла-

за, и ему казалось, что мраморные Пропилеи, объятые

тьмой, проносятся и тают перед ним, как видения, как зо-

лотые облака на небе.


Он вздрогнул и встал. Огонь потух. Мышь грызла

пергаментный свиток. Ему захотелось увидеть живое лицо

человеческое. Вдруг вспомнил о своей жене, и странная

усмешка искривила губы его.


Это была родственница императрицы Евсевии, по име-

ни Елена, которую император насильно выдал замуж за

Юлиана, незадолго до его отъезда в Галлию. Он ее не

любил; несмотря на то, что со дня их свадьбы прошло

более года, почти не видел и не знал ее: она оставалась

девственницей. С отроческих лет мечтала Елена сделаться

"невестой Христовой"; мысль о браке внушала ей ужас;

выйдя замуж, считала себя погибшей. Но потом, видя, что

Юлиан не требует супружеских ласк, успокоилась и стала

жить во дворце, как монахиня, всегда одинокая, бледная,

тихая, закутанная с головы до ног в черные христианские

одежды. В своих тайных молитвах дала она обет цело-

мудрия.

Злое любопытство заставило его в ту ночь направиться



по темным, пустынным проходам к башне дворца, где жи-

ла Елена.


Он открыл дверь, не постучавшись, и вошел в слабо

освещенную келью. Девушка стояла на коленях, перед

аналоем и большим крестом.
Он подошел к ней, закрывая рукою пламя лампады,

и некоторое время смотрел молча. Она так погружена бы-

ла в молитву, что не заметила его. Он произнес:

- Елена!
Она вскрикнула и обернула к нему бледное лицо.

Он устремил долгий,

евангелие, аналой:

- Все молишься?
- Да, молюсь - и за тебя, боголюбивейший цезарь...

- И за меня? Вот как. Ты считаешь меня великим


грешником, Елена?

Она потупила глаза, не отвечая. Он опять усмехнулся


все той же странною, тихою усмешкою.
- Не бойся. Говори. Не думаешь ли ты, что я в чем-

нибудь особенно грешен?

Он подошел к ней и заглянул ей прямо в глаза. Она
произнесла чуть слышно:
- Особенно? Да. Я думаю - не сердись на меня...

- Скажи, в чем. Я покаюсь.

- Не смейся,- промолвила она еще тише и строже,
не подымая глаз.- Я дам ответ за душу твою перед
Богом.
- Ты - за меня?

- Мы навеки связаны.

- Чем?

- Таинством.



- Церковным браком? Но ведь мы пока чужие,

Елена?


- Я боюсь за душу твою, Юлиан,-повторила она,

смотря прямо в глаза его своими ясными, невинными гла-

зами.
Положив руку на плечо ее, взглянул он с усмешкой на

бескровное лицо монахини. Девственным холодом веяло

от этого лица; только нежно-розовые губы очень красиво-

го, маленького рта, полуоткрытого с выражением детского

страха и вопроса, странно выделялись на нем.
Он вдруг наклонился и, прежде чем она успела опом-

ниться, поцеловал ее в губы.


Она вскочила, бросилась в противоположный угол

кельи и закрыла лицо руками; потом отвела их медленно

и, взглянув на него глазами, обезумевшими от страха,

вдруг начала торопливо крестить себя и его:


- Прочь, прочь, прочь, Окаянный! Место наше свя-

то! Именем честного Креста заклинаю - сгинь, пропади!

Да воскреснет Бог и расточатся враги Его!..
Злость овладела им. Он подошел к двери, запер ее на

ключ. Потом снова вернулся к жене:


- Успокойся, Елена. Ты приняла меня за другого, но

я такой же человек, как ты. Дух плоти и костей не имеет,

как видишь у меня. Я муж твой. Церковь Христова благо-

словила наш союз.


Медленно провела она рукой по глазам.

- Прости... Мне почудилось. Ты вошел так внезапно.

Мне уже были видения. Он бродит здесь по ночам. Я его

видела два раза; он говорил мне о тебе. С тех пор я бо-

юсь. Он говорил, что на лице твоем... зачем ты так смот-

ришь, Юлиан?


Как пойманная птица, дрожала она, прижимаясь к сте-

не. Он подошел и обнял ее.

- Что ты, что ты?.. Оставь!..

Она пробовала закричать, позвать служанку:

- Елевферия! Елевферия!

- Глупая! Разве я не муж твой?..

Она вдруг тихо и беспомощно заплакала:

- Брат мой! этого не должно быть. Я дала обет Бо-

гу: я - невеста Христова. Я думала, что ты. .
- Невеста римского цезаря не может быть невестой

Христовой!


- Юлиан, если веришь в Него...

Он засмеялся.


С последним усилием пыталась она оттолкнуть его:

- Прочь, дьявол, дьявол!.. Зачем Ты покинул меня,

Господи?..
Продолжая смеяться, он покрывал ее белую тонкую

шею, там, где начинались волосы, злыми, жадными поце-

луями.
Ему казалось, что он совершает убийство. Она так

ослабела, что едва сопротивлялась ему, но все еще шепта-

ла с бесконечной мольбой: "сжалься, сжалься, брат мой!"

Кощунственными руками срывал он черные христиан-

ские одежды. Душа его была объята ужасом, но никогда

в жизни не испытывал он такого упоения. Вдруг, сквозь

разорванную ткань, сверкнула нагота. Тогда, с усмешкой

и вызовом, римский цезарь посмотрел в противополож-

ный угол кельи, где лампада мерцала на молитвенном ана-

лое, перед черным Крестом.


Прошло более года со времени победы при Аргентора-

туме. Юлиан освободил Галлию от варваров.


Ранней весной, еще на зимних квартирах, в Лютеции,

получил он важное письмо от императора, привезенное

трибуном нотариев, Деценцием.
Каждая победа в Галлии оскорбляла Констанция, бы-

ла новым ударом его тщеславию: этот мальчишка, эта

"болтливая сорока", "обезьяна в пурпуре", смешной "по-

бедительчик", к негодованию придворных шутников, пре-

вращался в настоящего грозного победителя.
Констанций завидовал Юлиану и в то же время сам

терпел поражение за поражением, в азиатских провинци-

ях, от персов.
Он худел, не спал, терял охоту к пище. Два раза де-

лалось у него разлитие желчи. Придворные врачи были

в тревоге.
Иногда, в бессонные ночи, с открытыми глазами лежал

он на своем великолепном ложе под священной Констан-

тиновой Хоругвью, Лабарумом, и думал:
"Евсевия обманула меня. Если бы не она, я исполнил

бы совет Павла и Меркурия, придушил бы этого мальчиш-

ку, змееныша из дома Флавиев. Глупец! Сам отогрел его

на груди своей. И кто знает, может быть, Евсевия была

его любовницей!.."
Запоздалая ревность делала зависть его еще более

жгучей: отомстить Евсевии он уже не мог-она умерла;

вторая супруга его, Фаустина, была глупенькой красивой

девочкой, которую он презирал.


Констанций хватался в темноте за жидкие волосы, так

тщательно подвиваемые каждое утро цирюльником, и пла-

кал злыми слезами.
Он ли не защищал Церкви, не заботился об искорене-

нии всех ересей? Он ли не строил и не украшал церквей,

не творил каждое утро, каждый вечер установленных мо-

литв и коленопреклонений? И что же? Какая награда?

Первый раз в жизни владыка земной возмущался против

Владыки Небесного. Молитва замирала на устах его.


Чтобы утолить хоть немного свою зависть, решил он

прибегнуть к чрезвычайному средству. По всем большим

городам Империи разосланы были "триумфальные" пись-
ма, обвитые лаврами, возвещавшие о победах, дарованных

Божьей милостью императору Констанцию; письма чита-

лись на площадях. Судя по этим письмам, можно было

думать, что четыре раза переходил Рейн не Юлиан,

а Констанций, который однако, в это же самое время, на

другом краю света терпел поражения в бесславных битвах

с персами; что не Юлиан был ранен при Аргенторатуме

и взял в плен короля Хнодомара, а Констанций; не Юли-

ан проходил болота и дремучие леса, прорывал дороги,

осаждал крепости, терпел голод, жажду, зной, уставал

больше простых солдат, спал меньше их, а Констанций.

Не упоминалось даже имени Юлиана в этих лавровенчан-

ных посланиях, как будто никакого цезаря вовсе не было.

Народ приветствовал победителя Галлии - Констанция,

и во всех церквах пресвитеры, епископы, патриархи служи-

ли молебны, испрашивая долгоденствия и здравия импера-

тору, благодаря Бога за победы над варварами, дарован-

ные Констанцию.


Но зависть, пожиравшая сердце императора, не утоли-

лась.
Тогда задумал он отнять у Юлиана лучший цвет ле-

гионов,- незаметно, исподволь обессилить его, как некогда

Галла, завлечь тихонько в сети свои и потом уже безоруж-

ному нанести последний удар.
С этой целью послан был в Лютецию опытный чинов-

ник, трибун нотариев, Деценций, который должен был не-

медленно извлечь из цезаревых войск лучшие вспомога-

тельные легионы-герулов, батавов, петулантов, кель-

тов-и направить их в Азию, к императору; кроме того,

предоставлено ему было выбрать из каждого легиона по

триста самых храбрых воинов; а трибун Синтула получил

приказание, соединив отборных щитоносцев и гентилей,

стать во главе их и также вести к императору.
Юлиан, предостерегая Деценция, указывал на опас-

ность бунта среди легионов, состоявших из варваров, ко-

торые скорее согласились бы умереть, чем покинуть роди-

ну. Деценций не обратил внимания на эти предостереже-

ния, сохраняя невозмутимую чиновничью важность на

бритом и желтом хитром лице.


Около одного из деревянных мостов, соединявших ост-

ров Лютецию с берегом, тянулось длинное здание глав-

ных казарм.
Волнение в войске распространялось с утра. Только

строгий порядок, введенный Юлианом, еще сдерживал

солдат.

Первые когорты петулантов и герулов выступили но-



чью. Братья их, кельты и батавы, также собирались в путь.
Синтула отдавал приказания уверенным голосом, когда

вдруг послышался ропот. Одного непокорного солдата уже

засекли розгами до полусмерти. Всюду шнырял Деценций

с пером за ухом, с бумагами в руках.


На дворе и на дороге, под вечерним пасмурным небом,

стояли крытые полотнами повозки с огромными колесами,

для солдатских жен и детей. Женщины причитали, проща-

ясь с родиной. Иные протягивали руки к дремучим лесам

и пустынным равнинам; иные падали на землю и с жа-

лобным воем целовали ее, называли своей матерью, скор-

бели о том, что кости их сгниют в чужой земле; иные,

в покорном и молчаливом горе, завязывали в тряпочку

горсть родной земли на память. Тощая сука, с ребрами,

выступавшими от худобы, лизала колесную ось, смазан-

ную салом, Вдруг, отойдя в сторону и уткнув морду

в пыль, она завыла. Все, обернувшись, вздрогнули. Легио-

нер сердито ударил ее ногой. Поджав хвост, с визгом убе-

жала она в поле, и там, остановившись, завыла еще жалоб-

нее, еще громче. И страшен был в чуткой тишине пас-

мурного вечера этот протяжный вой.


Сармат Арагарий принадлежал к числу тех, которые

должны были покинуть Север. Он прощался со своим

верным другом Стромбиком.
- Дядюшка, миленький, на кого ты меня покида-

ешь!..-хныкал Стромбик, глотая солдатскую похлебку;

ему уступил ее Арагарий, который от горя не мог есть;

у Стромбика лились слезы в похлебку, но все-таки он ел

ее с жадностью.
- Ну, ну, молчи, дурак,- утешал его Арагарий, по

своему обыкновению, презрительной и в то же время ла-

сковой руганью.-И без тебя довольно бабьего воя!.. Луч-

ше скажи-ка мне толком - ведь ты из тамошних мест -

что за лес в этих странах, дубовый больше, или бере-

зовый?
- Что ты, дядюшка? Бог с тобой! Какой там лес?

Песок да камень!
- Ну? Куда же от солнца прячутся люди?

- Некуда, дядюшка, и спрятаться. Одно слово - пу-

стыня. Жарко - примерно сказать - как над плитою.

И воды нет.


- Как нет воды? Ну, а пиво есть?

- Какое пиво! И не слыхали о пиве.

- Врешь!
- Лопни глаза мои, дядюшка, если во всей Азии,

Месопотамии, Сирии найдешь ты хоть один бочонок пи-

ва или меда!
- Ну, брат, плохо! Жарко, да еще ни воды, ни пива,

ни меда. Гонят нас видно на край света, как быков на

убой.
- К черту на рога, дядюшка, прямо к черту на рога.

И Стромбик захныкал еще жалобнее.


В это время послышался далекий шум и гул голосов.

Оба Друга выбежали из казарм.


На остров Лютецию через пловучий мост бежали тол-

пы солдат. Крики приближались. Тревога охватила казар-

мы. Воины выходили на дорогу, собирались и кричали,

несмотря на приказания, угрозы, даже удары центурионов.


- Что случилось? - спрашивал ветеран, который нес

в солдатскую поварню вязанку хвороста.

- Еще, говорят, двадцать человек засекли.

- Какой двадцать - сто!


- Всех по очереди сечь будут-такой приказ!

Вдруг в толпу вбежал солдат в разорванной одежде,

с бледным, обезумевшим лицом, и закричал:

- Бегите, бегите во дворец! Юлиана зарезали!

Слова эти упали, как искра в сухую солому. Давно

тлевшее пламя бунта вспыхнуло неудержимо. Лица сдела-

лись зверскими. Никто ничего не понимал, никто никого

не слушал. Все вместе кричали:

- Где злодеи?

- Бейте мерзавцев!

- Кого?
- Посланных императора Констанция!

- Долой императора!


- Эх вы, трусы,- такого вождя предали!

Двух первых попавшихся, ни в чем неповинных центу-

рионов повалили на землю, растоптали ногами, хотели ра-

зорвать на части. Брызнула кровь, и при виде ее солдаты

рассвирепели еще больше.
Толпа, хлынувшая через мост, приближалась к зданию

казарм. Вдруг сделался явственным оглушительный крик:

- Слава императору Юлиану, слава Августу Юлиану!

- Убили! Убили!

- Молчите, дураки! Август жив-сами только что
видели!
- Цезарь жив?

- Не цезарь,- император!

- Кто же сказал, что убили?

- Где же негодяй?

- Хотели убить!

- Кто хотел?

- Констанций!
- Долой Констанция! Долой проклятых евнухов!

Кто-то на коне проскакал в сумерках так быстро, что

едва успели его узнать.

- Деценций! Деценций! Ловите разбойника!


Канцелярское перо все еще торчало у него за ухом, по-

ходная чернильница болталась за поясом. Провожаемый

хохотом и руганью, он исчез.
Толпа росла. В темноте вечера бунтующее войско гроз-

но волновалось и гудело. Ярость сменилась ребяческим

восторгом, когда увидели, что легиоЗы герулов и петулан-

тов, отправленных утром, повернули назад, тоже возмутив-

шись. Многие обнимали земляков, жен и детей, как после

долгой разлуки. Иные плакали от радости. Другие, с Кри-

ком, ударяли мечами в звонкие щиты. Разложили костры.

Явились ораторы. Стромбик, бывший в молодости бала-

ганным шутом в Антиохии, почувствовал прилив вдохно-

вения. Товарищи подняли его на руки, и, делая театральные

движения руками, он начал: "Nos quidem ad orbis terrarum

extrema ut noxii pellimur et damnati,- нас отсылают на край

света, как осужденных, как злодеев; семьи наши, которые

ценою крови мы выкупили из рабства, снова подпадут под

иго аламанов".
Не успел он кончить, как из казарм послышались

пронзительные вопли, как будто резали поросенка, и вме-

сте с ними хорошо знакомые солдатам удары лозы по го-

лому телу: воины секли ненавистного центуриона Cedo

Alteram. Солдат, бивший своего начальника, отбросил

окровавленную лозу и, при всеобщем хохоте, закричал,

подражая веселому голосу центуриона: "Давай новую!"-

"Cedo Alteram!"


- Во дворец! Во дворец!-загудела толпа.-Провоз-

гласим Юлиана августом, венчаем диадемой!


Все устремились, бросив на дворе полумертвого центу-

риона, лежавшего в луже крови.- Редкие звезды мерца-

ли сквозь тучи. Сухой, порывистый ветер подымал

пыль.
Ворота, двери, ставни дворца были наглухо заперты:

здание казалось необитаемым.
Предчувствуя бунт, Юлиан никуда не выходил, почти

не показывался солдатам и был занят гаданиями. Два

дня, две ночи ждал чудес и явлений.

В длинной, белой одежде пифагорейцев, с лампадой

в руках, он подымался по узкой лестнице на самую высо-

кую башню дворца. Там уже стоял, наблюдая звезды,

в остроконечной, войлочной тиаре, персидский маг, помощ-

ник Максима Эфесского, посланный им Юлиану, тот са-

мый Ногодарес, который некогда, в кабачке Сиракса, у по-

дошвы Аргейской горы, предсказал трибуну Скудило его

судьбу.
- Ну, что?-спросил Юлиан с тревогою, обозревая

темный свод неба.


- Не видно,- отвечал Ногодарес,- облака мешают.

Юлиан сделал рукою нетерпеливое движение:

- Ни одного знамения! Точно небо и земля сговори-

лись...
Промелькнула летучая мышь.


- Смотри, смотри,- может быть, по ее полету ты

что-нибудь предскажешь.


Она почти коснулась лица Юлиана холодным, таинст-

венным крылом и скрылась.


- Душа, тебе родная,- прошептал Ногодарес,- пом-

ни: сегодня ночью должно совершиться великое...


Послышались крики войска, неясные,- ветер заглу-

шал их.
- Если что-нибудь узнаешь, приходи,- сказал Юлиан

и спустился в книгохранилище.
Он начал ходить по огромной зале, из угла в угол,

быстрыми неровными шагами. Иногда останавливался, на-

сторожившись. Ему казалось, что кто-то следует за ним,

и странный сверхъестественный холод в темноте веял ему

в затылок. Он быстро оборачивался - никого не было;

только тяжело и смутно волновавшаяся кровь стучала

в виски. Опять начинал ходить - и опять казалось ему,

что кто-то быстро, быстро шепчет ему на ухо слова, кото-

рые не успевает он разобрать.
Вошел слуга с известием, что старик, приехавший из

Афин по очень важному делу, желает видеть его. Юлиан,

вскрикнув от радости, бросился навстречу. Он думал, что

это-Максим, но ошибся: то был великий иерофант Елев-

синских таинств, которого он также с нетерпением ждал.

- Отец,- воскликнул цезарь,- спаси меня! Я должен

знать волю богов. Пойдем скорее - все готово.
В это мгновение вокруг дворца раздались уже близкие,

подобно раскату грома, оглушительные крики войска; ста-

рые кирпичные стены дрогнули.

Вбежал трибун придворных щитоносцев, бледный от

ужаса:
- Бунт! Солдаты ломают ворота!

Юлиан сделал повелительный знак рукою.

- Не бойтесь! Потом, потом! Не впускать сюда ни-

кого!..
И, схватив иерофанта за руку, повлек его по крутой

лестнице в темный погреб и запер за собой тяжелую ко-

ваную дверь.


В погребе готово было все: светочи, пламя которых от-

ражалось в серебряном изваянии Гелиоса-Митры, бога

Солнца; курильницы, священные сосуды с водою, вином

и медом для возлияния, с мукою и солью для посыпания

жертв; в клетках-различные птицы для гадания: утки,

голуби, куры, гуси, орел; белый ягненок, связанный, жа-

лобно блеявший.
- Скорее! Скорее! Я должен знать волю богов,- то-

ропил Юлиан иерофанта, подавая остро отточенный нож.


Запыхавшийся старик совершил наскоро молитвы

и возлияния. Заколол ягненка; часть мяса и жира поло-

жил на угли жертвенника и с таинственными заклинания-

ми начал осматривать внутренности; привычными руками

вынимал окровавленную печень, сердце, легкие, исследуя

их со всех сторон.


- Сильный будет низвержен,-проговорил иерофант,

указывая на сердце ягненка, еще теплое.-Страшная

смерть...
- Кто?-спрашивал Юлиан.-Я или он?

- Не знаю.

-И ты не знаешь?..
- Цезарь,- произнес старик,- не торопись. Сегодня

ночью не решайся ни на что. Подожди до утра: предназна-

менования сомнительны - и даже...
Не договорив, принялся он за другую жертву-за гу-

ся, потом за орла. Сверху доносился шум толпы, подоб-

ный шуму наводнения. Раздавались удары лома по желез-

ным воротам. Юлиан ничего не слышал и с жадным лю-

бопытством рассматривал окровавленные внутренности: в

почках зарезанной курицы надеялся увидеть тайны богов.

Старый жрец, качая головой, повторил:

- Ни на что не решайся: боги молчат.

- Что это значит? - воскликнул цезарь с негодова-

нием.- Нашли время молчать!..

Вошел Ногодарес, с торжествующим видом:

- Юлиан, радуйся! Эта ночь решит судьбу твою. Спе-

ши, дерзай - иначе будет поздно...

Маг взглянул на иерофанта, иерофант на мага.

- Берегись!-проговорил елевсинский жрец, нахму-

рившись.


- Дерзай! - молвил Ногодарес.

Юлиан, стоя между ними, смотрел то на того, то на

другого в недоумении. Лица обоих авгуров были непро-

ницаемы; они ревновали его друг к другу.


- Что же делать? Что же делать?-прошептал

Юлиан.
Вдруг о чем-то вспомнил и обрадовался:

- Подождите, у меня есть древняя сибиллова книга -

О противоречии в ауспициях. Справимся!


Он побежал наверх в книгохранилище. В одном из про-

ходов встретился ему епископ Дорофей в облачении, с кре-

стом и Св. Дарами.
- Что это? - спросил Юлиан, невольно отступая.

- Св. Тайны умирающей жене твоей, цезарь.

Дорофей пристально взглянул на пифагорейскую одеж-

ду Юлиана, на бледное лицо его с горящими глазами

и окровавленные руки.
- Твоя супруга,- продолжал епископ,- желала бы

видеть тебя перед смертью.


- Хорошо, хорошо - только не сейчас - потом...

О, боги! Еще дурное знамение. И в такую минуту. Все,

что делает она,- некстати!..
Он вбежал в книгохранилище, начал шарить в пыль-

ных свитках. Вдруг послышалось ему, что чей-то голос яв-

ственно прошелестел ему в ухо: "дерзай! дерзай! дерзай!"

- Максим! Ты?-вскрикнул Юлиан и обернулся.

В темной комнате не было никого. Сердце его так силь-

но билось, что он приложил к нему руку; холодный пот

выступил на лбу.
- Вот чего я ждал,- проговорил Юлиан.- Это был

голос его. Теперь иду. Все кончено. Жребий брошен!


Железные ворота рухнули с оглушающим грохотом.

Солдаты ворвались в атриум. Слышался рев толпы, подоб-

ный реву зверя, и топот бесчисленных ног. Багровый свет

факелов блеснул сквозь щели ставней, как зарево. Нельзя

было медлить. Юлиан сбросил белую пифагорейскую

одежду, облекся в броню, в цезарский палудаментум,

шлем, подвязал меч, побежал по главной лестнице к вы-

ходным дверям, открыл их и вдруг явился перед войском

с торжественно ясным лицом.

Все сомнения исчезли: в действии воля его окрепла;

никогда еще в жизни не испытывал он такой внутренней

силы, ясности духа и трезвости. Толпа это сразу почувст-

вовала. Бледное лицо его казалось царственным и страш-

ным. Он подал знак рукою - все притихли.


Он говорил: убеждал солдат успокоиться, уверял, что

не покинет их, не позволит увести на чужбину, умолит

своего "достолюбезного брата", императора Констанция.
- Долой Констанция!-перебили солдаты дружным

криком.-Долой братоубийцу! Ты-император, не хотим

Другого. Слава Юлиану-Августу-Непобедимому!
Он искусно разыграл роль человека, изумленного, даже

испуганного: потупил глаза, отвернул лицо в сторону

и выставил руки вперед, подняв ладони, как будто оттал-

кивая преступный дар и защищаясь от него. Крики уси-

лились.
- Что вы делаете? - воскликнул Юлиан, с притвор-

ным ужасом.- Не губите себя и меня! Неужели думаете,

что я могу изменить Благочестивому?..
- Убийца твоего отца, убийца Галла! - кричали сол-

даты.
- Молчите, молчите! - замахал он руками и вдруг по

ступеням лестницы бросился в толпу.- Или вы не знае-

те? Пред лицом самого Бога клялись мы...


Каждое движение Юлиана было хитрым, глубоким при-

творством. Солдаты окружили его. Он вырвал меч из но-

жен, поднял его и направил против собственной груди:
- Мужи храбрейшие! Цезарь умрет скорее, чем из-

менит...
Они схватили его за руки, насильно отняли меч. Мно-

гие падали к ногам его, обнимали их со слезами и прика-

сались к своей груди обнаженным острием меча.

- Умрем,- кричали они,- умрем за тебя!

Другие протягивали к нему руки, с жалобным воплем:

- Помилуй нас, помилуй нас, отец!
Седые ветераны становились на колени и, хватая руки

вождя, как будто желая поцеловать их, вкладывали его

пальцы в свой рот, заставляли щупать беззубые десны;

они говорили о несказанной усталости, о непосильных тру-

дах, перенесенных за долгую службу; многие снимали пла-

тье и показывали ему голое старческое тело, раны, полу-

ченные в сражениях, спины с ужасными рубцами от розог.

- Сжалься! Сжалься! Будь нашим августом!

На глазах Юлиана навернулись искренние слезы: он

любил эти грубые лица, этот знакомый казарменный воз-


дух, этот необузданный восторг, в котором чувствовал

свою силу. Что бунт опасный - заметил он по особому

признаку: солдаты не перебивали Друг друга, а кричали

все сразу, вместе, как будто сговорившись, и так же сразу

умолкали: то раздавался дружный крик, то наступала вне-

запная тишина.


Наконец, как будто неохотно, побежденный насилием,

произнес он тихо:


- Братья возлюбленные! Дети мои! Видите-я ваш

на жизнь и смерть; не могу ни в чем отказать...


- Венчать его, венчать диадемой!-закричали они,

торжествуя.


Но диадемы не было. Находчивый Стромбик предло-

жил:


- Пусть август велит принести одно из жемчужных
ожерелий супруги своей.
Юлиан возразил, что женское украшение непристой-

но и было бы дурным знаком для начала нового прав-

ления.
Солдаты не унимались: им непременно нужно было ви-

деть блестящее украшение на голове избранника, чтобы

поверить, что он - император.
Тогда грубый легионер сорвал с боевого коня нагруд-

ник из медных блях-фалеру, и предложил венчать ав-

густа ею.
Это не понравилось: от кожи нагрудника пахло потом

лошадиным.


Все стали нетерпеливо искать другого украшения. Зна-

меносец легиона петулантов, сармат Арагарий, снял

с шеи медную чешуйчатую цепь, присвоенную званию его.

Юлиан два раза обернул ее вокруг головы: эта цепь сде-

лала его римским августом.

- На щит, на щит! - кричали солдаты.

Арагарий подставил ему круглый щит, и сотни рук

подняли императора. Он увидел море голов в медных шле-

мах, услышал подобный буре торжественный крик:
- Да здравствует август Юлиан, август Божест-

венный! Divus Augustus!

Ему казалось, что совершается воля рока.

Факелы померкли. На востоке появились бледные по-

лосы. Неуклюжие кирпичные башни дворца чернели угрю-

мо. Только в одном окне краснел огонь. Юлиан догадался,

что это окно тех покоев, где умирала жена его, Елена.
Когда на рассвете утомленное войско утихло, он пошел

к ней.
Было поздно. Усопшая лежала на узкой девичьей по-

стели. Все стояли на коленях. Губы ее были строго сжаты.

От высохшего монашеского тела веяло целомудренным хо-

лодом. Юлиан, без угрызения, но с тяжелым любопыт-

ством, посмотрел на бледное, успокоенное лицо жены сво-

ей и подумал: "Зачем желала она видеть меня перед

смертью? Что хотела, что могла она сказать мне?"


Император Констанций проводил печальные дни в Ан-

тиохии. Все ждали недоброго.


По ночам видел он страшные сны: в опочивальне до

зари горели пять или шесть ярких лампад,- и все-таки

боялся он мрака. Долгие часы просиживал один, в непо-

движной задумчивости, оборачиваясь и вздрагивая от вся-

кого шороха.
Однажды приснился ему отец его, Константин Вели-

кий, державший на руках дитя, злое и сильное; Констан-

ций, будто бы, взяв от него ребенка, посадил его на пра-

вую руку свою, в левой стараясь удержать огромный стек-

лянный шар; но злое дитя столкнуло шар-он упал, раз-

бился, и колючие иглы стекла, с невыносимой болью, ста-

ли впиваться в тело Констанция - в глаза, в сердце,

в мозг-сверкали, звенели, трескались, жгли.


Император проснулся в ужасе, обливаясь холодным

потом.
Он стал советоваться с прорицателями, знаменитыми

волшебниками, угадчиками снов.
В Антиохию собраны были войска, и делались при-

готовления к походу против Юлиана. Иногда императо-

ром, после долгой неподвижности, овладевала жажда дей-

ствия. Многие при дворе находили поспешность его нера-

зумной; шепотом поверяли друг другу слухи о новых по-

дозрительных странностях и причудах Кесаря.

Была поздняя осень, когда он выступил из Антиохии.

В полдень, на дороге, в трех тысячах шагах от города,

близ деревни, называвшейся Гиппокефаль, увидел импера-

тор обезглавленный труп неизвестного человека; тело, об-

ращенное к западу, оказалось лежащим по правую руку

от Констанция, ехавшего на коне; голова отделена была

от туловища. Кесарь побледнел и отвернулся. Никто из

приближенных не сказал ни слова, но все подумали, что

это дурная примета.
В городе Тарсе Киликийском он почувствовал легкий

озноб и слабость, но не обратил на них внимания и даже


с врачами не посоветовался, надеясь, что верховая езда по

трудным горным дорогам на солнечном припеке вызовет

испарину.
Он направился к небольшому городу, Мопсукренам,

расположенному у подножия Тавра,-последней стоянке

при выезде из Киликии.
Несколько раз, во время дороги, делалось у него силь-

ное головокружение. Наконец, он должен был сойти с ко-

ня и сесть в носилки. Впоследствии евнух Евсевий расска-

зывал, что, лежа в носилках, император вынимал из-под

одежды драгоценный камень с вырезанным на нем изобра-

жением покойной императрицы, Евсевий Аврелии, и цело-

вал его с нежностью.
На одном из перекрестков он спросил, куда ведет дру-

гой путь; ему отвечали, что это дорога в покинутый дво-

рец каппадокийских царей - Мацеллум.

При этом имени Констанций нахмурился.

В Мопсукрены приехали ввечеру. Он был утомлен

и пасмурен.


Только что вошел в приготовленный дом, как один из

придворных, по неосторожности, несмотря на запрет Евсе-

вия, сообщил императору, что его ожидают два вестника

из западных провинций.

Констанций велел их привести.
Евсевий умолял отложить дело до утра. Но император

возразил, что ему лучше,-озноб прошел, и он чувствует

теперь только легкую боль в затылке.

Впустили первого вестника, дрожащего и бледного.

- Говори сразу!-воскликнул Констанций, испуган-

ный выражением лица его.


Вестник рассказал о неслыханной дерзости Юлиана:

цезарь перед войсками разорвал августейшее письмо; Гал-

лия, Паннония, Аквитания передались ему; изменники вы-

ступили против Констанция со всеми легионами, располо-

женными в этих странах.
Император вскочил, с лицом, искаженным яростью,

бросился на вестника, повалил его и схватил за горло:


- Лжешь, лжешь, лжешь, мерзавец! Есть еще Бог,

Царь Небесный, покровитель земных царей. Он не до-

пустит,- слышите вы все, изменники,- не допустит

Он...
Вдруг ослабел и закрыл глаза рукою. Вестник, ни жи-

вой, ни мертвый, успел юркнуть в дверь.

- Завтра,- бормотал Констанций глухо и растерян-

но,-завтра в путь... прямо, через горы... ускоренным хо-

дом, в Константинополь!..


Евсевий, подойдя к нему, склонился раболепно:

- Блаженный Август, Господь даровал тебе, Своему

помазаннику, одоление над всеми врагами и супостатами:

ты победил буйного Максенция, Констана, Ветраниона,

Галла. Ты победишь и богопротивного...
Но Констанций, не слушая, прошептал, качая головой,

с бессмысленной улыбкой:


- Значит, нет Бога. Если только все это правда, зна-

чит, Бога нет; я - один. Пусть кто-нибудь осмелится ска-

зать, что Он есть, когда творятся такие дела на земле.

Я уже давно об этом думал...


Вопросительно обвел он всех мутными глазами и при-

бавил бессвязно:

- Позвать другого.
К нему приступил врач, придворный щеголь с бритым

розовым наглым лицом, с бегающими рысьими глазками,

еврей, притворявшийся римским патрицием. Подобостраст-

но заметил он императору, что чрезмерное волнение мо-

жет быть ему вредно, что необходим отдых. Констан-

ций только отмахнулся от него, как от надоедливой

мухи.
Ввели другого вестника. Это был трибун цезарских ко-

нюшен, Синтула, бежавший из Лютеции. Он сообщил еще

более страшную весть: ворота города Сирмиум открылись

перед Юлианом, и жители приняли его радостно, как спа-

сителя отечества; через два дня он должен выйти на боль-

шую римскую дорогу в Константинополь.


Последних слов вестника император как будто не рас-

слышал или не понял. Лицо его сделалось странно непо-

движным. Он подал знак, чтобы все удалились. Остался

Евсевий, с которым хотел он заняться делами.


Через некоторое время, почувствовав утомление, при-

казал, чтобы отвели его в спальню, и сделал несколько

шагов. Но вдруг тихо простонал, поднес обе руки к затыл-

ку, как будто почувствовал сильную мгновенную боль,

и пошатнулся. Придворные едва успели его поддержать.
Он не потерял сознания: по лицу, по всем движениям,

по жилам, напрягавшимся на лбу, заметно было, что он

делает неимоверные усилия, чтобы говорить; наконец, про-

изнес медленно, выговаривая каждое слово шепотом, как

будто сдавили ему горло:

- Хочу говорить... и не... могу...


То были последние слова его: он лишился языка; удар

поразил всю правую сторону тела; правая рука и нога без-

жизненно повисли.

Его перенесли на постель.


В глазах была тревога и напряженная, непотухавшая

мысль. Он усиливался сказать что-то, отдать, может быть,

важное приказание, но из губ вырывались неясные звуки,

походившие на слабое непрерывное мычание. Никто не мог

понять, что он хочет, и больной поочередно обводил всех

ясными глазами. Евнухи, придворные, военачальники, ра-

бы толпились вокруг умирающего, хотели и не знали, чем

услужить ему в последний раз.


Порою злоба вспыхивала в разумном пристальном взо-

ре; тогда мычание казалось сердитым.


Наконец, Евсевий догадался и принес навощенные до-

щечки. Радость блеснула в глазах императора. Крепко

и неуклюже, как маленькие дети, левою рукой ухватился

он за медный стилос. После долгих усилий удалось ему вы-

вести на мягком слое желтого воска несколько каракуль.

Придворные с трудом разобрали слово: "креститься".


Он устремил на Евсевия неподвижный взор. Все уди-

вились, что раньше не поняли: императору угодно было

креститься перед смертью, так как, по примеру отца свое-

го Константина Равноапостольного, откладывал он вели-

кое таинство до последней минуты, веря, что оно может сра-

зу очистить душу от всех грехов - "обелить ее паче снега".


Бросились отыскивать епископа. Оказалось, что в Моп-

сукренах епископа нет. Позвали арианского пресвитера

бедной городской базилики. Это был робкий, забитый че-

ловек, с птичьим лицом, острым красным носом, похожим

на клюв, и острой бородкой. Когда пришли за ним, отец

Нимфидиан - так звали его - приступал к десятому куб-

ку дешевого красного вина и казался слишком веселым.

Никак не могли ему втолковать в чем дело; он думал, что

над ним смеются. Но когда убедили его, что предстоит

крестить императора, он едва не лишился рассудка.


Пресвитер вошел в комнату больного. Император взгля-

нул на бледного, растерянного и дрожащего отца Нимфи-

диана таким радостным, смиренным взором, каким еще не

смотрел ни на одного человека во всю свою жизнь. Поня-

ли, что он боится умереть и торопит совершение таинства.

По городу искали золотой или, по крайней мере, сереб-

ряной купели, но не нашли; правда, был роскошный со-

суд, с драгоценными каменьями, но весьма подозрительно-

го употребления: предполагали, что он служил для вакхи-

ческих таинств бога Диониса. Предпочли все-таки несом-

ненную христианскую купель, хотя старую, медную, с гру-

бо вдавленными краями.


Купель приставили к ложу; влили теплой воды, причем

врач-еврей хотел попробовать ее рукою; император сделал

яростное движение и замычал: должно быть, боялся он,

что еврей опоганит воду.


С умирающего сняли нижнюю тунику. Сильные моло-

дые щитоносцы легко, как ребенка, подняли его на руки

и погрузили в воду.
Теперь он, без всякого умиления, с осунувшимся, без-

жизненным лицом, смотрел широко открытыми неподвиж-

ными глазами на ярко блестевший крест из драгоценных

камней над золотой Константиновой хоругвью, Лабару-

мом; взор был пристальный, бессмысленный, как у груд-

ных детей, когда они смотрят на блестящий предмет и не

могут оторвать глаз.
Обряд, по-видимому, не успокоил больного; он как

будто забыл о нем. В последний раз воля вспыхнула

в глазах его, когда Евсевий опять подал ему дощечки

и стилос. Констанций не мог писать - он только вывел

первые буквы имени "Юлиан".
Что это значило? Хотел ли он простить врага, или за-

вещал месть?


Он мучился в продолжение трех дней. Придворные ше-

потом говорили друг другу, что он хочет и не может поме-

реть, что это - особое наказание Божие. Впрочем, все

еще, по старой привычке, называли они умирающего "бла-

женным Августом", "Святостью", "Вечностью".
Должно быть, он страдал. Мычание превратилось

в долгий, ни днем, ни ночью не прекращавшийся, хрип.

Звуки эти были такие ровные, непрерывные, что, каза-

лось, не могли вылетать из человеческой груди.

Придворные приходили и уходили, ожидая конца.

Только евнух Евсевий ни днем, ни ночью не покидал

умирающего.
Сановник августейшей опочивальни лицом и нравом

походил на старую, сварливую, злую и хитрую бабу; на

совести его было много злодейств: все запутанные нити

доносов, предательств, церковных распрей и придворных

происков сходились в руках его; -но, может быть, он один

во всем дворце любил своего повелителя, как верный раб.

По ночам, когда все засыпали или расходились, утом-

ленные видом слишком долгих страданий, Евсевий не от-

ходил от ложа; поправлял подушку, смачивал засыхавшие
губы больного ледяным напитком; порой становился на

колени в ногах императора и, должно быть, молился. Ког-

да никто не видел, Евсевий, тихонько отворачивая край

пурпурного одеяла, со слезами целовал жалкие, бледные,

окоченелые ноги умирающего Кесаря.
Раз показалось ему, что Констанций заметил эту ласку

и отвечал на нее взором: что-то братское и нежное пронес-

лось между этими людьми - злыми, .несчастными и оди-

нокими.
Евсевий закрыл глаза императору и увидал, как на ли-

це его, на котором столько лет было мнимое величие вла-

сти, воцарилось истинное величие смерти.


Над Констанцием должны были прозвучать слова, ко-

торые, по обычаю. Церковь возглашала перед опусканием

в могилу останков римских императоров:
"Восстань, о, царь земли-гряди на зов Царя царей,

да судит Он тебя".


Недалеко от горных теснин Суккос, на границе между

Иллирией и Фракией, в буковом лесу, по узкой дороге,

ночью, шли два человека. То были император Юлиан

и волшебник Максим.


Полная луна сияла в ясном небе и странным светом

озаряла осеннее золото и пурпур листьев. Изредка, с ше-

лестом, падал желтый лист. Веяло особенной сыростью,

запахом поздней осени, невыразимо сладостным, свежим

и, вместе с тем, унылым, напоминающим с ерть. Мягкие

сухие листья шуршали под ногами путников. Кругом

в тихом лесу царило пышное похоронное великолепие.
- Учитель,- проговорил Юлиан,- отчего нет у меня

божественной легкости жизни - этого веселья, которое де-

лает такими прекрасными мужей Эллады?

- Ты не эллин!

Юлиан вздохнул.
- Увы! Предки наши - дикие варвары, мидийцы.

В жилах моих тяжелая, северная кровь. Я не сын Эл-

лады...
- Друг, Эллады никогда не было,- промолвил Мак-

сим, со своей обычной, двусмысленной улыбкой.

- Что это значит?
- Не было той Эллады, которую ты любишь.

- Вера моя тщетна?

- Верить,- отвечал Максим,- можно только в то,

чего нет, но что будет. Твоя Эллада будет, будет царство

богоподобных людей.
- Учитель, ты обладаешь могучими чарами - освобо-

ди мою душу от страха!

- Перед чем?
- Не знаю... Я с детства боюсь, боюсь всего: жизни,

смерти, самого себя, тайны, которая везде,- мрака. У ме-

ня была старая няня Лабда, похожая на Парку; она мне

рассказывала страшные предания о доме Флавиев: она за-

пугала меня. Глупые бабьи сказки все звучат с тех пор

в ушах моих по ночам, когда я один; глупые, страшные

сказки погубят меня... Я хочу быть радостным, как древ-

ние мужи Эллады,- и не могу! Мне кажется иногда, что

я трус.- Учитель! Учитель! спаси меня. Освободи меня

от этого вечного мрака и ужаса!


- Пойдем. Я знаю, что тебе нужно,- произнес Мак-

сим торжественно.- Я очищу тебя от галилейского тле-

на, от тени Голгофы лучезарным сиянием Митры; я со-

грею тебя от воды Крещения горячею кровью Бога-Солн-

ца. О, сын мой, радуйся,- я дам тебе великую свободу

и веселье, каких еще ни один человек не имел на земле.


Они вышли из лесу и вступили на узкую каменистую

тропинку, высеченную в скале, над пропастью. Внизу шу-

мел поток. Камень иногда срывался из-под ноги и, про-

буждая грозное, сонное эхо, падал в бездну. Снега белели

на вершине Родопа.
Юлиан и Максим вошли в пещеру. Это был храм

Митры, где совершались таинства, воспрещенные римски-

ми законами. Здесь не было роскоши, только в голых ка-

менных стенах изваяны были таинственные знаки Зоро-

астровой мудрости - треугольники, созвездья, крылатые

чудовища, переплетающиеся круги. Факелы горели туск-

ло, и жрецы-иерофанты в длинных странных одеждах дви-

гались, как тени.


Юлиана также облекли в олимпийскую столу - одеж-

ду с вышитыми индейскими драконами, звездами, солнца-

ми и гиперборейскими грифонами; в правую руку дали

ему факел.


Максим предупредил его об установленных обрядных

словах, которыми посвящаемый должен отвечать на вопро-

сы иерофанта. Юлиан, приготовляясь к мистерии, выучил

ответы наизусть, хотя значение их должно было открыть-

ся ему только во время самого таинства,
По ступеням, вырытым в земле, спустились в глубокую

и узкую, продолговатую яму; в ней было душно и сыро;

сверху прикрывалась она крепким деревянным помостом,

со многими отверстиями, как в решете.


Раздался стук копыт по дереву: жрецы поставили на

помост трех черных, трех белых тельцов и одного огненно-

рыжего, с позолоченными рогами и копытами. Иерофанты

запели гимн. К нему присоединилось жалобное мычание

животных, поражаемых двуострыми секирами. Они падали

на колени, издыхали, и помост дрожал под их тяжестью.

Своды пещеры гудели от рева огнецветного быка, которо-

го жрецы называли богом Митрой.


Кровь, просачиваясь в скважины деревянного решета,

падала на Юлиана алой теплой росой.


Это было величайшее из языческих таинств - Тавро-

болия, заклание быков, посвященных Солнцу.


Юлиан сбросил верхнюю одежду и подставил нижнюю

белую тунику, голову, руки, лицо, грудь, все члены под

струившуюся кровь, под капли живого страшного дождя.
Тогда Максим, верховный жрец, потрясая факелом,

произнес:


- Душа твоя омывается искупительной кровью Бога-

Солнца, чистейшею кровью вечно-радостного сердца Бога-

Солнца, вечерним и утренним сиянием Бога-Солнца.- Бо-

ишься ли ты чего-нибудь, смертный?

- Боюсь жизни,- ответил Юлиан.
- Душа твоя освобождается,- продолжал Максим,-

от всякой тени, от всякого ужаса, от всякого рабства ви-

ном божественных веселий, красным вином буйных веселий

Митры-Диониса.-Боишься ли ты чего-нибудь, смертный?

- Боюсь смерти.
- Душа твоя становится частью Бога-Солнца,- вос-

кликнул иерофант.- Митра неизреченный, неуловимый,

усыновляет тебя - кровь от крови, плоть от плоти, дух от

духа, свет от света.- Боишься ли ты чего-нибудь, смерт-

ный?
- Я ничего не боюсь,- отвечал Юлиан, с ног до голо-

вы окровавленный.- Я - как Он.


- Прими же радостный венец,-и Максим бросил

ему острием меча на голову аканфовый венок.

- Только Солнце-мой венец!
Растоптал его ногами и, в третий раз, подымая руки

к небу, воскликнул:


- Отныне и до смерти, только Солнце - мой венец!

Таинство было кончено. Максим обнял посвященного.

На губах старика скользила все та же двусмысленная, не-

верная улыбка.

Когда они возвращались по лесной дороге, император

обратился к волшебнику:


- Максим, мне кажется иногда, что о самом главном

ты молчишь...


И он обернул свое лицо, бледное, с красными пятнами

таинственной крови, которую, по обычаю, нельзя было

стирать.
- Что ты хочешь знать, Юлиан?

- Что будет со мною?

- Ты победишь.

- А Констанций?

- Констанция нет.

- Что ты говоришь?..

- Подожди. Солнце озарит твою славу.

Юлиан не посмел расспрашивать. Они молча верну-

лись в лагерь.
В палатке Юлиана ожидал вестник из Малой Азии.

То был трибун Синтула.


Он стал на колени и поцеловал край императорского

полудаментума.


- Слава блаженному августу Юлиану!

- Ты от Констанция, Синтула?

- Констанция нет.

- Как?
Юлиан вздрогнул и взглянул на Максима, сохранявше-

го невозмутимое спокойствие.
- Изволением Божьего Промысла,- продолжал Син-

тула,- твой враг скончался в городе Мопсукренах, недале-

ко от Мацеллума.
На следующий день вечером собраны были войска.

Они уже знали о смерти Констанция.


Август Клавдий Флавий Юлиан взошел на обрыв,

так что все войска могли его видеть,- без венца, без ме-

ча и брони, облеченный только в пурпур с головы до ног;

чтобы скрыть следы крови, которую не должно было смы-

вать, пурпур натянут был на голову, падал на лицо.

В этой странной одежде походил он скорее на первосвя-

щенника, чем на императора.
За ним, по склону Гама, начинаясь с того обрыва, где

он стоял, краснел увядающий лес; над самой головой им-

ператора пожелтевший клен в голубых небесах шелестел

и блестел, как золотая хоругвь.


До самого края неба распростиралась равнина Фракий-

ская; по ней шла древняя римская дорога, выложенная


широкими плитами белого мрамора,- ровная, залитая

солнцем, как будто триумфальная, бежала она до самых

волн Пропонтиды, до Константинополя, второго Рима.
Юлиан смотрел на войско. Когда легионы двигались,

по медным шлемам, броням и орлам, от заходящего солн-

ца, вспыхивали багровые молнии, концы копий над когор-

тами теплились, как свечи.


Рядом с императором стоял Максим. Наклонившись

к уху Юлиана, шепнул ему:

- Смотри, какая слава! Твой час пришел. Не медли!

Он указал на христианское знамя, Лабарум, Священ-

ную хоругвь, сделанную для римского воинства по образу

того огненного знамени, с надписью Сим победиши, кото-

рое Константин Равноапостольный видел на небе.

Трубы умолкли. Юлиан произнес громким голосом:

- Дети мои! Труды наши кончены. Благодарите олим-

пийцев, даровавших нам победу.


Слова эти расслышали только первые ряды войска, где

было много христиан; среди них произошло смятение.


- Слышали? Не Господа благодарит, а богов олим-

пийских,- говорил один солдат.


- Видишь-старик с белой бородой?-указывал

другой товарищу.

- Кто это?
- Сам дьявол в образе Максима-волхва: он-то и со-

блазнил императора.


Но отдельные голоса христианских воинов были толь-

ко шепотом. Из дальних когорт, стоявших сзади, не

расслышавших слов Юлиана, подымался восторженный

крик:
- Слава божественному августу, слава, слава!

И все громче и громче, с четырех концов равнины, по-

крытой легионами, подымался крик:

- Слава! Слава! Слава!
Горы, земля, воздух, лес дрогнули от голоса толпы.

- Смотрите, смотрите, наклоняют Лабарум,- ужаса-

лись христиане.

- Что это? Что это?


Древнюю военную хоругвь, одну из тех, которые были

освящены Константином Великим,- склонили к ногам им-

ператора.
Из лесу вышел солдат-кузнец, с походной жаровней,

закоптелыми щипцами и котелком, в котором носили

олово; все это, с неизвестной целью, приготовлено было

заранее.


Император, бледный, несмотря на отблеск пурпура

и солнца, сорвал с древка Лабарума золотой крест и мо-

нограмму Христа из драгоценных каменьев. Войско за-

мерло. Жемчужины, изумруды, рубины рассыпались, и

тонкий крест, вдавленный в сырую землю, погнулся под

сандалией римского Кесаря.


Максим вынул из великолепного ковчежца обернутое

в шелковые голубые пелены маленькое серебряное извая-

ние бога Солнца, Митры-Гелиоса.
Кузнец подошел, в несколько мгновений искусно вы-

правил щипцами погнувшиеся крючки на древке Лабарума

и припаял оловом изваяние Митры.
Прежде чем войска опомнились от ужаса, Священная

хоругвь Константина зашелестела и взвилась над головой

императора, увенчанная кумиром Аполлона.
Старый воин, набожный христианин, отвернулся и за-

крыл глаза рукою, чтобы не видеть этой мерзости.

- Кощунство! - пролепетал он, бледнея.

- Горе! - шепнул третий на ухо товарищу.- Импера-

тор отступил от церкви Христовой.
Юлиан стал на колени перед знаменем и, простирая

руки к серебряному изваянию, воскликнул:


- Слава непобедимому Солнцу, владыке богов! Ныне

поклоняется август вечному Гелиосу, Богу света. Богу

разума. Богу веселия и красоты олимпийской!
Последние лучи солнца отразились на беспощадном

лике Дельфийского идола; голова его окружена была се-

ребряными острыми лучами; он улыбался.
Легионы безмолвствовали. Наступила такая тишина,

что слышно было, как в лесу, шелестя, один за другим,

падают мертвые листья.
И в кровавом отблеске вечера, и в багрянице последне-

го жреца, и в пурпуре увядшего леса - во всем была зло-

вещая, похоронная пышность, великолепие смерти.
Кто-то из солдат, в передних рядах, произнес так яв-

ственно, что Юлиан услышал и вздрогнул:

- Антихрист!


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет