Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет14/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Рядом с конюшнями, в ипподроме Константинополя

находилось помещение, вроде уборной, для конюхов, на-

ездниц, мимов и кучеров. Здесь, даже днем, коптели под-

вешенные к сводам лампады. Удушливый воздух, пропи-

танный запахом навоза, веял теплотой конюшен.
Когда завеса на дверях откидывалась, врывался осле-

пительный свет утра. В солнечной дали виднелись пустые

скамьи для зрителей, величественная лестница, соединяв-

шая императорскую ложу с внутренними покоями Кон-

стантинова дворца, каменные стрелы египетских обелисков

и, посреди желтого, гладкого песка, исполинский жертвен-

ник из трех перевившихся медных змей: плоские головы

их поддерживали дельфийский треножник великолепной

работы.
Иногда с арены доносилось хлопанье бича, крики на-

ездников, фырканье разгоряченных коней и шуршание ко-

лес по мягкому песку, подобное шуршанию крыльев.
Это была не скачка, а только подготовительное упраж-

нение к настоящим играм, назначенным на ипподроме че-

рез несколько дней.
В одном углу конюшни голый атлет, натертый маслом,

покрытый гимнастической пылью, с кожаным поясом по

бедрам, подымал и опускал железные гири; закидывая

курчавую голову, он так выгибал спину, что кости в су-

ставах трещали, лицо синело, и бычачьи жилы напряга-

лись на толстой шее.


Сопутствуемая рабынями, подошла к нему молодая

женщина в нарядной утренней столе, натянутой на голо-

ву, опущенной складками на тонкое родовитое и уже от-

цветавшее лицо. Это была усердная христианка,-любимая

всеми клириками и монахами за щедрые вклады в мона-

стыри, за обильные милостыни,- приезжая из Александ-

рии вдова римского сенатора. Сперва скрывала она свои

похождения, но скоро увидела, что соединять любовь

к церкви с любовью к цирку считается новым светским

изяществом. Все знали, что Стратоника ненавидит кон-

стантинопольских щеголей, завитых и нарумяненных, из-

неженных, прихотливых, как она сама. Такова была ее

природа: она соединяла драгоценнейшие аравийские духи

с раздражающей теплотой конюшни и цирка; после горя-

чих слез раскаяния, после потрясающей исповеди искус-

ных духовников, этой маленькой женщине, хрупкой, как

вещица, выточенная из слоновой кости, нужны были гру-

бые ласки прославленного конюха.


Стратоника смотрела на упражнения атлета с видом

тонкой ценительницы. Сохраняя тупоумную важность на

бычачьем лице, гимнаст не обращал на нее внимания. Она

что-то шептала рабыне на ухо и с простодушным удивле-

нием, заглядевшись на могучую голую спину атлета, лю-

бовалась тем, как страшные геркулесовские мускулы дви-

гаются под жесткой красно-коричневой кожей на огром-

ных плечах, когда, разгибаясь и медленно вбирая воздух в

легкие, как в кузнечные мехи, подымал он железные гири

над звероподобной, бессмысленно красивой головой.


Занавеска откинулась, толпа зрителей отхлынула, и две

молодые каппадокийские кобылы, белая и черная, впорхну-

ли в конюшню, вместе с молодой наездницей, которая лов-

ко, с особенным гортанным криком, перепрыгивала с од-

ной лошади на другую. В последний раз перевернулась

она в воздухе и соскочила на землю-такая же крепкая,

гладкая, веселая, как ее кобылицы; на голом теле видне-

лись маленькие капли пота. К ней подскочил с любезно-

стью молодой щегольски одетый иподиакон из базилики

св. Апостолов, Зефирин, большой любитель цирка, знаток

лошадей и завсегдатай скачек, ставивший огромные закла-

ды за партию "голубых" против "зеленых". У него были

сафьянные скрипучие полусапожки на красных каблуках.

С подведенными глазами, набеленный и тщательно зави-

той, Зефирин более походил на молодую девушку, чем на

церковнослужителя. За ним стоял раб, нагруженный все-

возможными свертками, узелками, ящиками тканей - по-

купками из модных лавок.


- Крокала, вот те самые духи, которые ты третьего

дня просила.


С вежливым поклоном подал иподиакон наезднице

изящную баночку, запечатанную голубым воском.


- Целое утро бегал по лавкам. Едва нашел. Чистей-

ший нард! Вчера привезли из Апамеи.


- А это что за покупки?-полюбопытствовала Кро-

кала.
- Шелк с модным рисунком - разные дамские безде-

лушки.

- Все для твоей?..


- Да, да, все для моей благочестивой сестры, для на-

божной матроны Блезиллы. Надо же помогать ближним.

Она полагается на мой вкус при выборе тканей. С рассве-

та бегаю по ее поручениям. Совсем с ног сбился. Но не

ропщу,- нет, нет, не ропщу. Блезилла такая, право, доб-

рая, такая, можно сказать, святая женщина!..


- Да, но, к сожалению, старая,- засмеялась Крока-

ла.-Эй, мальчик, вытри поскорее пот с вороной кобылы

свежими фиговыми листьями.
- И у старости есть свои преимущества,- возразил

иподиакон, самодовольно потирая белые холеные руки

с драгоценными перстнями; 'потом спросил ее шепотом, на

ухо:


- Сегодня вечером?..
- Не знаю, право. Может быть... А ты мне хочешь

что-нибудь принести?


- Не бойся, Крокала: не приду с пустыми руками.

Есть кусочек тирского лилового пурпура. Что за узор, ес-

ли бы ты знала!
Он зажмурился, поднес к губам два пальца, поцеловал

их и причмокнул:

- Ну, просто загляденье!

- Где взял?


- Конечно, в лавке Сирмика у Констанциевых Бань -

за кого ты меня принимаешь? -Можно бы сделать из

этого длинный тарантинидион. Ты только представь себе,

что вышито на подоле! Ну, как ты думаешь, что?

- Почем я знаю. Цветы, звери?..
- Не цветы и не звери, а золотом с разноцветными

шелками - вся история циника Диогена, нищего мудреца,

жившего в бочке.
- Ах, должно быть, красиво!-воскликнула наезд-

ница.- Приходи, приходи непременно. Буду ждать.


Зефирин взглянул на водяные часы - клепсидру, сто-

явшую в углублении стены, и заторопился.


- Опоздал! Еще забежать к ростовщику по делу мат-

роны, к ювелиру, к патриарху, в церковь, на службу.-

Прощай, Крокала!
- Смотри же, не обмани,- закричала она ему вслед

и погрозила пальцем:- шалун!

Иподиакон, со своим рабом, нагруженным покупками,

исчез, поскрипывая сафьянными полусапожками.


Вбежала толпа конюхов, наездников, танцовщиц, гим-

настов, кулачных бойцов, укротителей хищных зверей.

С железной сеткой на лице, гладиатор Мирмиллон нака-

ливал на жаровне толстый железный прут для укрощения

только что полученного африканского льва; из-за стены

слышалось рыканье зверя.


- Доведешь ты меня до гроба, внучка, и себя до веч-

ной погибели.- О-хо-хо, поясница болит! Мочи нет!


- Это ты, дедушка Гнифон? Чего ты все хнычешь? -

промолвила Крокала с досадою.


Гнифон был старичок, с хитрыми слезящимися глазка-

ми, сверкавшими из-под седых бровей, которые шевели-

лись, как две белые мыши,- с носом темно-сизым, как

спелая слива; на ногах у него пестрели заплатанные ли-

дийские штаны; на голове болталась фригийская войлоч-

ная шапка, в виде колпака, с перегнутой наперед остроко-

нечной верхушкой и двумя лопастями для ушей.
- За деньгами приплелся? - сердилась Крокала.-

Опять пьян!


- Грех тебе так говорить, внучка. Ты за мою душу

ответ Богу дашь. Подумай только, до чего ты меня дове-

ла! Живу я теперь в предместье Смоковниц, нанимаю под-

вальчик у делателя идолов. Каждый день вижу, как из

мрамора высекает он, прости Господи, образины окаян-

ные. Думаешь, легко это для доброго христианина? А?

Утром глаз не продерешь,-уж слышишь: тук, тук, тук,-

колотит хозяин молотком по камню - и выходят, одни за

другими, гнусные белые черти, проклятые боги - точно

смеются надо мной, корчат бесстыдные хари! Как же тут

не согрешить, с горя в кабак не зайти да не вылить?

О-хо-хо! Господи, помилуй нас грешных! Валяюсь я

в скверне языческой, как свинья во гноище. И ведь знаю,

все с нас взыщется, все до последнего кадранта. А кто,

спрашивается, виноват? Ты! У тебя, внучка, куры денег

не клюют, а ты для бедного старика...


- Врешь, Гнифон,- возразила девушка,- вовсе ты не

беден, скряга! У тебя под кроватью кубышка...

Гнифон в ужасе замахал руками:

- Молчи, молчи!


- Знаешь ли, куда я иду?-прибавил он, чтобы пе-

ременить разговор.

- Должно быть, опять в кабак...

- А вот и не в кабак, кое-куда похуже,- в капище


самого Диониса! Храм, со времени блаженного Константи-

на, завален мусором. А завтра, по августейшему повеле-

нию кесаря Юлиана, открывается вновь. Я и нанялся чи-

стить. Знаю, что душу погублю и ввержен буду в геену.

А все-таки соблазнился. Потому наг семь и нищ, и гладей.

Поддержки от собственной внучки не имею. Вот до чего

дожил!
- Отстань, Гнифон, надоел, вот на-и убирайся.

Не смей больше приходить ко мне пьяным!


Она бросила ему несколько мелких монет, потом вско-

чила на рыжего полудикого иллирийского жеребца и, стоя

на спине его, хлопая длинным бичом, снова полетела на

ипподром.


Гнифон, указывая на нее и прищелкивая языком от

удовольствия, воскликнул гордо:

- Сам своими руками вспоил и вскормил!

Крепкое голое тело наездницы сверкало на утреннем

солнце, и развевающиеся длинные волосы были такого же

цвета, как шерсть жеребца.


- Эй, Зотик,- крикнул Гнифон старому рабу, подби-

равшему навоз в плетеную корзину,- пойдем-ка со мной

чистить храм Диониса. Ты в этом деле мастер. Три обола

дам.
- Пожалуй, пойдем,- отвечал Зотик,- только вот

сейчас я лампадку богине заправлю.
Это была Гиппона, богиня конюхов, конюшен и навоза.

Грубо высеченная из дерева, закоптелая, безобразная, по-

хожая на обрубок, стояла она в сыром темном углублении

стены. Раб Зотик, выросший среди лошадей, чтил ее свя-

то, молился ей со слезами, украшал ее грубые черные но-

ги свежими фиалками, верил, что она исцеляет все его не-

дуги, сохранит его в жизни и смерти.
Гнифон и Зотик вышли на площадь - Форум Кон-

стантина, круглый, с двойными рядами столбов и триум-

фальными воротами. Посреди площади, на мраморном под-

ножии, возвышался исполинский порфировый столб; на

вершине его, на высоте более чем сто двадцать локтей,

сверкало бронзовое изваяние Аполлона, произведение Фи-

дия, похищенное из одного города Фригии. Голова древ-

него бога Солнца была отбитая, с варварским безвкуси-

ем, к туловищу эллинского идола приставили голову хри-

стианского императора Константина Равноапостольного;

чело его окружал венец из золотых лучей; в правой руке

Аполлон-Константин держал скипетр, в левой - державу.

У подножия колосса виднелась маленькая христианская

часовня, вроде Палладиума. Еще недавно, при Констан-

ции, совершалось в ней богослужение. Христиане оправ-

дывались тем, что в бронзовом туловище Аполлона, в са-

мой груди солнечного бога, заключен талисман, кусок

Честнейшего Креста Господня, привезенного св. Еле-

ной из Иерусалима. Император Юлиан закрыл эту ча-

совню.
Зотик и Гнифон вступили в узкую длинную улицу, ко-

торая вела прямо к Халкедонским Лестницам, недалеко

от гавани. Многие здания еще строились, другие пере-

страивались, потому что были воздвигнуты, из угоды Кон-

стантину, строителю города, с такой поспешностью, что

обвалились. Внизу сновали прохожие, толпились у лавок

покупатели, рабы, носильщики; гремели колесницы.

А вверху, на деревянных плотничьих лесах, стучали мо-

лотки, скрипели блоки, визжали острые пилы по твердому

белому камню; рабочие на веревках подымали огромные

бревна или четырехугольяые глыбы проконезского, бли-

стающего в лазури, мрамора; пахло сыростью новых до-

мов, невысохшей известкой; на головы сыпалась мелкая

белая пыль; и кое-где, среди ослепительно ярких, залитых

солнцем, только что выбеленных сТен, искрились вдали,

в глубине переулков, воздушно-голубые смеющиеся волны

Пропонтиды, с парусами, подобными крыльям чаек.


Гнифон услышал мимоходом отрывок из разговора

двух рабочих, с ног до головы запачканных алебастровой

замазкой, которую месили они в большом чане.
- Зачем ты принял веру галилеян? -спрашивал

один.
- Сам посуди,- ответил товарищ,- у христиан не

вдвое, а впятеро больше праздников. Никто себе не враг.

И тебе советую. С христианами- куда вольнее!


На перекрестке толпа народа прижала Гнифона и Зо-

тика к стене. Посредине улицы столпились колесницы,

и не было ни проезда, ни прохода; слышались брань, кри-

ки, хлопание бичей, понукание погонщиков. Двадцать пар

сильных волов, сгибая головы под ярмом, тащили на ог-

ромной повозке с тяжелыми каменными колесами, похо-

жими на жернова, яшмовую колонну. От грохота земля

гудела.
- Куда везете? - спросил Гнифон.


- Из базилики св. Павла во храм богини Геры. Хри-

стиане похитили эту колонну; теперь возвращают ее на

старое место.

Гнифон оглянулся на грязную стену, у которой стоял;


уличные мальчишки из язычников нарисовали на ней уг-

лем кощунственную карикатуру на христиан: человека

с ослиной головой, распятого на кресте.

Гнифон с негодованием плюнул.


Близ одного многолюдного рынка заметили они на сте-

не изображение Юлиана, со всеми знаками кесарской вла-

сти; из облаков спускался к нему крылатый бог Гермес

с кадуцеем; картина была новая - краски еще не вы-

сохли.
По римскому закону, каждый, кто проходил мимо свя-

щенного изображения Августа, должен был почтить его

склонением головы.
Рыночный надзиратель, агораном, задержал старушку

с корзиной свеклы и капусты.


- Я богам не кланяюсь,- плакала старушка.- Еще

отец и мать мои были христианами...


- Ты должна была поклониться не богу, а кесарю,-

возражал надзиратель.


- Да ведь кесарь вместе с богом. Как же я ему покло-

нюсь отдельно?


- А мне какое дело! Сказано - кланяйся. И богу по-

клонишься,- голова не отвалится.

Гнифон потащил Зотика скорее прочь.

- Бесовская хитрость!-ворчал старик.-Либо ока-

янному Гермесу поклоняйся, либо повинным будь в ос-

корблении величества. Ни туда, ни сюда. О-хо-хо, антих-

ристовы времена! Воздвигает дьявол бурю гонения люто-

го. Того и гляди, согрешишь... Смотрю я на тебя, Зо-

тик,- и зависть берет: живешь ты со своей навозной

богиней Гиппоной, и горя тебе мало.


Они подошли к Дионисову храму. Рядом с капищем

находилась обитель христианских монахов, у которой окна

и ворота заперты были наглухо замками и железными за-

совами, как будто перед нашествием врагов; язычники об-

виняли монахов в разграблении и осквернении храма.
Гнифон и Зотик, когда вступили в него,- увидели

слесарей, плотников, каменщиков, занятых очисткой и по-

правкой поврежденных частей здания.
Ломали полусгнившие доски, которыми заколочено бы-

ло четырехугольное отверстие в крыше. Солнечный луч

упал в темный воздух.
- Паутины, смотрите, паутины-то сколько!

Между коринфскими венцами мраморных столбов ви-

сели целые сети прозрачной пыльно-серой ткани. Насади-

ли метлы на длинные шесты и начали сметать паутину.

Потревоженная летучая мышь выпорхнула из щели и за-

металась, не зная, куда спрятаться от света, тыкаясь во

все углы, шурша голыми крыльями.
Зотик разгребал на полу кучи мусора и выносил его

в плетеной корзине.


- Вишь ты, проклятые, какой пакости навалили! -

ворчал старик себе под нос, браня христиан, оскверните-

лей храма.
Принесли связку тяжелых заржавленных ключей и от-

перли сокровищницу. Все ценное разграбили монахи; доро-

гие камни с жертвенных чаш были вынуты; золотые

и пурпурные нашивки сорваны с оДЬжд. Когда развернули

одну великолепную жреческую ризу, туча золотисто-соло-

менной моли вылетела из складок. На дне железной ку-

рильницы увидел Гнифон горсть пепла - остаток мирры,

сожженной, до победы Галилеянина, последним жрецом,

во время последнего жертвоприношения. От всей этой свя-

щенной рухляди - бедных тряпок и сломанных сосудов -

веяло запахом смерти, вековою плесенью и еще каким-то

нежным, грустным благоуханием - фимиамом обесчещен-

ных богов. Сладкое уныние проникло в сердце Гнифона:

он что-то вспомнил и улыбнулся; может быть, вспомнил

детство, вкусные ячменные лепешки с медом и тмином,

белые полевые маргаритки и желтые одуванчики, которые

приносил со своей матерью на скромный алтарь деревен-

ской богини; вспомнил лепетание детских молитв не дале-

кому небесному Богу, а маленьким, земным, лоснящимся

от прикосновения рук человеческих, выточенным из про-

стого букового дерева, домашним, родимым Пенатам.

И жаль ему стало умерших богов: он тяжело вздохнул.

Но тотчас опомнился и прошептал крестясь: "наваждение

бесовское!"


Рабочие принесли тяжелую мраморную плиту, древний

барельеф, похищенный много лет назад и найденный в со-

седней лачуге еврейского сапожника. Барельеф, вставлен-

ный среди кирпичей, послужил сапожнику для поправки

полуразвалившейся кухонной печи. Старая Филумена, же-

на соседнего суконщика, набожная христианка, ненавидела

жену сапожника: проклятая жидовка то и дело пускала

осла своего в капустный огород суконщицы. Много лет

продолжалась война между соседками. Наконец, христиан-

ка победила: по ее указанию, рабочие ворвались в дом са-

пожника и, чтобы вынуть барельеф из кухонного очага,

должны были сломать печь. Это был жестокий удар для

сапожницы. Бедная стряпуха, потрясая ухватом, призыва-
ла мщение Иеговы на нечестивых, рвала себе жидкие се-

дые волосы и жалобно выла над опрокинутыми кастрюля-

ми и разрушенным очагом. Жиденята пищали, как птенцы

в разоренном гнезде. Но барельеф перенесли все-таки на

прежнее место.
Филумена мыла его; он весь почернел от зловонной ко-

поти; жирные струи еврейских похлебок оскверняли белый

пентеликонский мрамор. Суконщица усердно терла мокрой

тряпкой нежный камень-и мало-помалу, из-под смрад-

ной кухонной сажи, выступали строгие божественные лики

древнего изваяния: Дионис, юный, нагой, девственный,

полулежа, опустил руку с чашей, как будто утомленный

пиршеством; пантера лизала остатки вина; и бог, дарую-

щий всему живому веселье, с благосклонной и мудрой

улыбкой, взирал, как силу дикого зверя укрощает святая

сила вина.
Каменщики подымали на веревках плиту, чтобы укре-

пить ее на прежнем месте.


Перед самым кумиром Диониса, на складной деревян-

ной лестнице, стоял золотых дел мастер и в темные глаз-

ные впадины на лице бога вставлял два прозрачно-голу-

бых сапфира: то были глаза Диониса.


- Что это? - спросил Гнифон с робким любопыт-

ством.
- Разве не видишь? Глаза.

- Так, так... А откуда же эти камешки?

- Из монастыря.

- Да как же монахи позволили?
- Еще бы не позволить! Сам блаженный Август

Юлиан повелел. Светлые очи бога служили украшением

одежде Распятого. То-то и есть: толкуют о милосердии,

о справедливости, а сами же - первые разбойники.-

Смотри-ка, камешки точь-в-точь пришлись на старое

место!
Прозревший бог взглянул на Гнифона блестящими

сапфирными очами. Старик отошел и перекрестился, охва-

ченный ужасом. Раскаяние мучило его. Сметая пыль, по

старой привычке, разговаривал он сам с собой:
- Гнифон, Гнифон, жалкий ты человечишка, пес не-

потребный! Ну что ты с собою сделал на старости лет?

За что себя погубил? Попутал Лукавый, соблазнил окаян-

ною модою. И пойдешь ты в огонь вечный, и нет тебе

больше спасения. Осквернил ты свое тело и душу, Гнифон,

идольскою мерзостью. Лучше бы тебе и света Божьего не

видеть!..

- Чего ты ворчишь, дедушка? - спросила его сукон-

щица Филумена.

- Скорбит мое сердце, ох, скорбит!

- Христианин, что ли?
- Какой христианин, хуже всякого жида,- не хри-

стианин я, а христопродавец!


Но он все-таки продолжал с усердием сметать пыль.

- А хочешь, я с тебя грех сниму, и не будет на тебе

никакой скверны? Я ведь и сама христианка,-а вот не

боюсь. Разве пошла бы на такое дело, если бы не знала,

как очиститься?
Гнифон посмотрел на нее с недоверием.

Суконщица оглянулась и, убедившись, что их никто не

услышит, прошептала с таинственным видом:
- Есть такое средство! Да. Надо тебе сказать, что

некий старец святой подарил мне кусочек египетского дре-

ва, именуемого персис; растет сие древо в Гермополисе

Фиваидском. Когда младенец Иисус с Пресвятою Девою

на ослице въезжали в городские ворота, древо персис

склонилось перед ними до земли, и с тех пор стало оно

чудотворным - исцеляет болящих. От оного древа есть

у меня малая щепочка, и от щепочки той отделю я тебе

порошинку. Такая в нем благодать, такая благодать, что

как положишь на ночь самый маленький кусочек в боль-

шой чан воды,- к утру вся вода освятится, и будет в ней

сила чудодейственная. Той водицею вымоешься с ног до

головы, и мерзости идольской на тебе как не бывало; во

всех суставах почувствуешь легкость и чистоту.- И в Пи-

сании сказано: очистишься банею водною и убедишься па-

че снега.


-Благодетельница!-возопил Гнифон.-Спаси ме-

ня, окаянного, дай ты мне этого древа!


- Только оно дорогое. Ну, да уж куда ни шло, уступ-

лю тебе за драхму.


- Что ты, мать моя, помилосердствуй! У меня отроду

не водилось драхмы. Хочешь за пять оболов?


- Эх ты, скряга!-с негодованием плюнула сукон-

щица.- Драхмы пожалел. Неужели душа твоя драхмы не

стоит?
- Да полно, очищусь ли? - усумнился Гнифон.-

Может быть, скверна так прилипла, что уже не отстанет?

- Очистишься!-возразила старуха с несокрушимой

уверенностью.- Теперь ты как смрадный пес. А брыз-

нешь на себя святою водицею,- струпья с души твоей

спадут, и просияет она чистотою голубиною.


Юлиан устроил в Константинополе вакхическое шест-

вие. Он сидел на колеснице, запряженной белыми коня-

ми; в одной руке его был золотой тирс, увенчанный кед-

ровою шишкой, символом плодородия, в другой - чаша,

обвитая плющом; солнечные лучи, падая на хрустальное

дно, отражались ослепительно, и казалось, что чаша до

краев полна, как вином, солнечным светом. Рядом с колес-

ницей шли ручные пантеры, присланные ему с острова Се-

рендиба. Вакханки пели, ударяя в тимпаны, потрясая заж-

женными факелами; сквозь облако дыма видно было, как

юноши с приставленными ко лбу козлиными рогами фав-

нов наливали в чаши вино из кувшинов; они толкали друг

друга, смеясь; и часто алая струя, падая мимо кубка на

голое круглое плечо вакханки, разлеталась брызгами. На


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет