Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет15/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   26

осле ехал толстобрюхий старик, придворный казначей,

большой плут и взяточник, изображавший Силена.

Вакханки пели, указывая на молодого императора:
Вакх, ты сидишь окруженный

Облаком вечно блестящим.


Тысячи голосов подхватывали песнь хора из "Анти-

гоны":
К нам, о, чадо Зевеса!

к нам, о, бог-предводитель

Пламенеющих хоров

Полуночных светил]

С шумом, песнями, криком

И с безумной толпою

Дев, объятых восторгом,

Вакха славящих пляской,-

К нам, о радостный бог.


Вдруг Юлиан услышал смех, женский визг и дребез-

жащий старческий голос.

- Ах ты, цыпочка моя!..
Это жрец, шаловливый старичок, ущипнул хорошень-

кую вакханку за голый белый локоть. Юлиан нахмурился

и подозвал к себе старого шута. Тот подбежал к нему,

подплясывая и прихрамывая.


- Друг мой,- шепнул Юлиан ему на ухо,- сохраняй

пристойную важность, как возрасту и сану твоему прили-

чествует.
Но жрец посмотрел на него с таким удивленным выра-

жением, что Юлиан невольно умолк.


- Я человек простой, неученый,- осмелюсь доложить

твоему величеству, философию мало разумею. Но богов

чту. Спроси, кого угодно. Во дни лютых гонений христиан-

ских остался я верен богам. Ну, уж зато, хэ, хэ, хэ! как

увижу хорошенькую девочку,-не могу, вся кровь взыгра-

ет! -Я ведь старый козел...


Видя недовольное лицо императора, он вдруг остано-

вился, принял важный вид и сделался еще глупее.

- Кто эта девушка?-спросил Юлиан.

- Та, что несет корзину со священными сосудами на

голове?
- Да.
- Гетера из Халкедонского предместья.

- Как? Ужели допустил ты, чtoбы блудница касалась

нечистыми руками священнейших сосудов бога?
- Но ведь ты же сам, благочестивый Август, повелел

устроить шествие. Кого было взять? Все знатные женщи-

ны - галилеянки. И ни одна из них не согласилась бы

идти полуголой на такое игрище.

- Так, значит,- все они?..
- Нет, нет, как можно! Здесь есть и плясуньи, и ко-

медиантки, и наездницы из ипподрома. Посмотри, какие

веселые,- и не стыдятся! Народ это любит. Уж ты мне

поверь, старику! Им только этого и нужно... А вот

и знатная.
Это была христианка, старая дева, искавшая женихов.

На голове ее возвышался парик, в виде шлема галерион,

из знаменитых в то время германских волос, пересыпан-

ных золотою пудрою; вся, как идол, увешанная драгоцен-

ными каменьями, натягивала она тигровую шкуру на свою

иссохшую старушечью грудь, бесстыдно набеленную, и

улыбалась жеманно.
Юлиан с отвращением всматривался в лица.

Канатные плясуны, пьяные легионеры, продажные жен-

щины, конюхи из цирка, акробаты, кулачные бойцы, ми-

мы - бесновались вокруг него.


Шествие вступило в переулок. Одна из вакханок забе-

жала по дороге в грязную харчевню; оттуда пахнуло тяже-

лым запахом рыбы, жареной на прогорклом масле. Вакхан-

ка вынесла из харчевни на три обола жирных лепешек

и начала их есть с жадностью, облизываясь; потом, окон-

чив, вытерла руки о пурпурный шелк одежды, выданной

для празднества из придворной сокровищницы.
Хор Софокла надоел. Хриплые голоса затянули пло-

щадную песню.

Юлиану все это казалось гадким и глупым сном.
Пьяный кельт споткнулся и упал; товарищи стали его

подымать. В толпе изловили двух карманных воришек, ко-

торые отлично разыгрывали роль фавнов; воришки защи-

щались; началась драка. Лучше всех вели себя пантеры,

и они были красивее всех.
Наконец шествие приблизилось к храму. Юлиан сошел

с колесницы.


"Неужели,- подумал он,- предстану я перед жертвен-

ник бога со всей этой сволочью?"


Холод отвращения пробегал по его телу. Он смотрел

на зверские лица, одичалые, истощенные развратом, казав-

шиеся мертвыми сквозь белила и румяна, на жалкую наго-

ту человеческих тел, обезображенных малокровием, золо-

тухой, постами, ужасом христианского ада; воздух лупана-

ров и кабаков окружал его; в лицо ему веяло, сквозь аро-

мат курений, дыхание черни, пропитанное запахом вяленой

рыбы и кислого вина. Просители со всех сторон протяги-

вали к нему папирусные свитки.
- Обещали место конюха,- я отрекся от Христа и не

получил!
- Не покидай нас, блаженный кесарь, защити, поми-

луй! Мы отступили от веры отцов, чтобы тебе угодить.

Если покинешь, куда пойдем?


- Попали к черту в лапы!-завопил кто-то в от-

чаянии.
- Молчи, дурак, чего глотку дерешь!

А хор снова запел:
С шумом, песнями, криком,

И с безумной толпою

Дев, объятых восторгом,

Вакха славящих пляской,-

К нам, о радостный бог!
Юлиан вошел в храм и взглянул на мраморное извая-

ние Диониса: глаза его отдохнули от человеческого урод-

ства на чистом облике божественного тела.
Он уже не замечал толпы; ему казалось, что он один,

как человек, попавший в стадо зверей.


Император приступил к жертвоприношению. Народ

смотрел с удивлением, как римский кесарь. Великий Пер-

восвященник, Pontifex Maximus, из усердия делал то,

что должны делать слуги и рабы: колол дрова, носил

вязанки хвороста на плечах, черпал воду в роднике, чи-

стил жертвенник, выгребал золу, раздувал огонь.

Канатный плясун заметил шепотом на ухо соседу:

- Смотри, как суетится. Любит своих богов!

- Еще бы,- заметил кулачный боец, переодетый в са-

тира, поправляя козлиные рога на лбу,- иной отца с ма-

терью так не любит, как он - богов.
- Видите, раздувает огонь, щеки надул,- тихонько

смеялся другой.- Дуй, дуй, голубчик, ничего не выйдет.

Поздно: твой дядюшка Константин потушил!
Пламя вспыхнуло и озарило лицо императора. Обмак-

нув священное кропило из конских волос в серебряную

плоскую чашу, брызнул он в толпу жертвенной водою.

Многие поморщились, иные вздрогнули, почувствовав на

лице холодные капли.
Когда все обряды были кончены, он вспомнил, что при-

готовил для народа философскую проповедь.


- Люди!-начал он.-Бог Дионис-великое начало

свободы в наших сердцах. Дионис расторгает все цепи

земные, смеется над сильными, освобождает рабов.
Но он увидел на лицах такое недоумение, такую ску-

ку, что слова замерли на губах его; в сердце подымалась

смертельная тошнота и отвращение.
Он подал знак, чтобы копьеносцы окружили его. Тол-

па расходилась, недовольная.


- Пойду прямо в церковь и покаюсь! Может быть,

простят,- говорил один из фавнов, срывая со злостью

приклеенную бороду и рога.
- Не за что было и душу губить!-заметила блудни-

ца с негодованием.


- Кому-то душа твоя нужна,- трех оболов за нее не

Дадут.
-Обманули!-завопил какой-то пьяница.-Только

по губам помазали. У, черти окаянные!
В сокровищнице храма император умыл лицо, руки,

сбросил великолепный наряд Диониса и оделся в простую

свежую белую, как снег, тунику пифагорейцев.
Солнце заходило. Он ожидал, когда стемнеет, чтобы

незамеченным вернуться во дворец.


Из задних дверей храма Юлиан вошел в заповедную

рощу Диониса. Здесь царствовала тишина; жужжали толь-

ко пчелы, звенела тонкая струйка ключа.
Послышались шаги. Юлиан обернулся. То был Друг

его, один из любимых учеников Максима, молодой алек-

сандрийский врач Орибазий. Они пошли вместе по зарос-

шей тропинке. Солнце пронизывало широкие золотистые

листья винограда.
- Посмотри,- сказал Юлиан с улыбкой,- здесь еще

жив великий Пан.


Потом он прибавил тише, опуская голову:

- Орибазий, ты видел?..


- Да,- ответил врач,- но, может быть, ты сам вино-

ват, Юлиан? Чего ты хотел?

Император молчал.
Они подошли к обвитой плющом развалине: это был

маленький, разрушенный христианами, храм Силена. Об-

ломки валялись в густой траве. Уцелела лишь одна неоп-

рокинутая колонна, с нежной капителью, похожей на белую

лилию. Отблеск заходящего солнца потухал на ней.
Они сели на плиты. Благоухали мята, полынь и тмин.

Юлиан раздвинул травы и указал на древний сломанный

барельеф:
- Орибазий, вот чего я хотел!..
На барельефе была изображена древняя эллинская

феория - священное праздничное шествие афинян.


- Вот чего я хотел-этой красоты! Почему, день ото

дня, люди становятся все безобразнее? Где они, где эти

богоподобные старцы, суровые мужи, гордые отроки, чи-

стые жены в белых развевающихся одеяниях? Где эта си-

ла и радость? Галилеяне! Галилеяне! Что вы сделали?..
Глазами, полными бесконечной грусти и любви, он

смотрел на барельеф, раздвинув густые травы.


- Юлиан,- спросил Орибазий тихо,- ты веришь

Максиму?


- Верю.

- Во всем?

- Что ты хочешь сказать?

Юлиан поднял на него удивленные глаза.

- Я всегда думал, Юлиан, что ты страдаешь той же

самой болезнью, как и враги твои, христиане.

- Какою?

- Верою в чудеса.

Юлиан покачал головой:
- Если нет ни чудес, ни богов, вся моя жизнь безу-

мие.- Но не будем говорить об этом. А за мою любовь

к обрядам и гаданиям древности не суди меня слишком

строго. Как тебе это объяснить, не знаю. Старые, глупые

песни трогают меня до слез. Я люблю вечер больше утра,

осень - больше весны. Я люблю все уходящее. Я люблю

благоухание умирающих цветов. Что же делать, друг мой?

Таким меня создали боги. Мне нужна эта сладкая грусть,

этот золотистый и волшебный сумрак. Там, в далекой

древности, есть что-то несказанно прекрасное и милое, че-

го я больше нигде не нахожу. Там-сияние вечернего

солнца на пожелтевшем от старости мраморе. Не отнимай

у меня этой безумной любви к тому, чего нет! То, что бы-

ло, прекраснее всего, что есть. Над моею душою воспоми-

нание имеет большую власть, чем надежда.
Он умолк и задумчиво, с нежной улыбкой, смотрел

вдаль, опираясь головой на уцелевшую колонну с нежной

капителью, похожей на сломанную белую лилию; на ней

уже потух последний луч.


- Ты говоришь, как художник,- ответил Орибазий.-

Но грезы поэта опасны, когда судьбы мира в руках его.

Тот, кто царствует над людьми, не должен ли быть боль-

ше, чем поэт?

- Что может быть больше?

- Создатель новой жизни.


- Новое, новое! - воскликнул Юлиан.- Право, я

иногда боюсь вашего нового! Оно кажется мне холодным'

и жестоким, как смерть. Я говорю тебе, в старом - мое

сердце! Галилеяне тоже ищут нового, попирая древние

святыни. Верь мне - новое только в старом, но не ста-

реющем, в умершем, но бессмертном, в поруганном -

в прекрасном!
Он поднялся во весь рост, с бледным и гордым лицом,

с горящими глазами:


- Они думают-Эллада умерла! Вот, со всех концов

света, черные монахи, как вороны, слетаются на белое мра-

морное тело Эллады и жадно клюют его, как падаль, и ве-

селятся, и каркают:-"Эллада умерла!"-Но Эллада не

может умереть. Эллада - здесь, в наших сердцах. Элла-

да - богоподобная красота человека на земле. Она прос-

нется-и горе тогда галилейским воронам!
- Юлиан,- проговорил Орибазий,- мне страшно за

тебя: ты хочешь совершить невозможное. Живого тела

вороны не клюют, а мертвые не воскресают. Кесарь, что,

если чудо не совершится?


- Я ничего не боюсь: гибель моя будет торжеством

моим,- воскликнул император с такою радостью, что Ори-

базий невольно содрогнулся, как будто чудо готово быЛо

совершиться.- Слава отверженным, слава побежденным!


- Но перед тем, чтобы погибнуть,- прибавил он

с высокомерной улыбкой,-мы еще поборемся! Я хотел

бы, чтобы враги мои были достойны моей ненависти, а не

презрения. Воистину люблю я врагов моих за то, что мо-

гу побеждать их. В сердце моем Дионисова радость. Ныне

восстает древний титан и разрывает цепи, и еще раз Про-

метеев огонь зажигается на земле. Титан - против Гали-

леянина. Вот я иду, чтобы дать людям такую свободу, та-

кое веселие, о каких они и мечтать не дерзали. Галилея-

нин, царство твое исчезает, как тень. Радуйтесь, племена

и народы земные. Я-вестник жизни, я-освободитель,

я - Антихрист!


В соседнем монастыре, с наглухо запертыми ставнями

и воротами, раздавались моления иноков; издали доносил-

ся гул вакхического веселья: чтобы заглушить его, монахи

соединяли голоса в жалобный вопль.


"Векую, Боже, отринул еси до конца, разгневася ярость

Твоя на овцы пажити Твоея".


"Положил еси нас в пререкание и поношение соседом

нашим, в притчу во языцех, в поругание всем человеком".


Новый, неожиданный смысл принимали древние слова

пророка Даниила: "Предал еси нас Господь царю отступ-

нику, лукавейшему паче всея земли".
Поздно ночью, когда на улице все утихло, иноки ра-

зошлись по кельям.


Брат Парфений не мог уснуть. У него было бледное,

ласковое лицо; когда он говорил с людьми,- в больших

чистых, как у молодой девушки, глазах его выражалось

печальное недоумение; он, впрочем, говорил мало, невнят-

но, как будто с тяжелым усилием, и притом почти всегда

такое детское, неожиданное, что его не могли слушать без

улыбки; порой беспричинно смеялся, и когда суровые мо-

нахи спрашивали: - "чего зубы скалишь, дьявола те-

шишь?"-объяснял им робко, что смеется "собственным

мыслям";-это еще более убеждало всех, что он юро-

дивый.
Но брат Парфений обладал великим искусством -

расписывал заглавные буквы книг хитрыми узорами. Ис-

кусство его доставляло не только деньги, но почет и сла-

ву монастырю, даже в отдаленных землях. Сам он этого

не знал, и если бы даже мог понять, что значит людская

слава, то скорее испугался бы, чем обрадовался.


Живопись, которая иногда стоила ему тяжелого труда,

так как мельчайшие подробности доводил он до последних

пределов совершенства,-считал не работой, а отдыхом;

Не говорил: - "я пойду работать",- а всегда просил на-

стоятеля Памфила, старика, нежно его любившего: "отче,

благослови отдохнуть".

Окончив какую-нибудь подробность, тончайший зави-

ток рисунка, хлопал в ладоши и хвалил себя. Так любил

уединение и тишину ночи, что научился работать даже при

огне; краски выходили странные, но это не вредило ска-

зочным узорам,
В маленькой келейке с нависшими сводами Парфений

зажег глиняную лампадку и поставил ее на полку, рядом

с баночками, тонкими кистями, ящиками для красок, для

киновари, для жидкого серебра и золота. Перекрестился,

осторожно обмакнул кисть и начал выводить хвосты двух

павлинов на челе заглавного листа; золотые павлины на

изумрудном поле пили из бирюзового ключа; они подняли

клювы и вытянули шеи, как делают птицы, когда пьют.


Кругом лежали другие пергаментные свитки с недокон-

ченными узорами.


Это был целый мир сверхъестественный: вокруг испи-

санных страниц обвивались воздушные, волшебные строе-

ния, деревья, лозы, животные. Парфений ни о чем не ду-

мал, когда создавал их, но ясность и веселие сходили на

бледное лицо его. Эллада, Ассирия, Персия, Индия и Ви-

зантия, и смутные веяния будущих миров - все народы

и века простодушно соединялись в монашеском раю, бли-

ставшем переливами драгоценных камней вокруг заглав-

ных букв Священного Писания.
Иоанн Креститель лил воду на голову Христа; а рядом

языческий бог Иордан, с наклоненной амфорой, струящей

воду, любезно, как древний хозяин этих мест, держал по-

лотенце наготове, дабы предложить его Спасителю после

крещения.
Брат Парфений, в простоте сердца, не боялся древних

богов; они увеселяли его, казались давно обращенными

в христианство. На вершине холмов помещал он горного

бога в виде нагого юноши; когда же писал переход иудеев

через Черное море, женщина с веслом в руке изображала

Море, а голый мужчина P^^og - мужского рода по грече-

ски - должен был означать Бездну, поглощающую Фа-

раона; на берегу сидела Пустыня, в виде печальной жен-

щины в тунике желто-песочного цвета.
Кое-где - в изогнутой шее коня, в складке длинной

одежды, в том, как простодушный горный бог, лежа, опи-

рался на локоть, или бог Иордан подавал Христу полотен-

це,- сквозило эллинское изящество, красота обнаженного

тела.

В ту ночь "игра" не забавляла художника.


Всегда неутомимые пальцы дрожали; на губах не было

обычной улыбки.- Он прислушался, открыл ящик в кипа-

рисовом поставце, вынул острое шило для переплетных

работ, перекрестился и, заслоняя рукою пламя лампады,

тихонько вышел из кельи.
В проходе было тихо и душно; слышалось жужжание

мухи. попавшей в паутину.


Парфений спустился в церковь. Единственная лампада

мерцала, перед старинным двустворчатым образом из сло-

новой кости. Два крупных продолговатых сапфира в орео-

ле младенца Иисуса на руках Божьей Матери вынуты бы-

ли язычниками и возвращены на прежнее место в храм

Диониса.
Черные безобразные впадины в слоновой кости, кото-

рая от древности слегка тронута была желтизной, казались

Парфению язвами в живом теле, и эти кощунственные яз-

вы возмущали сердце художника.-"Господи, помоги!"--

прошептал он, касаясь руки младенца Иисуса.


В углу церкви отыскал веревочную лестницу: иноки

употребляли ее для зажигания лампад в куполе храма. Он

взял эту лестницу и направился в узкий темный проход,

кончавшийся наружной дверью. На соломе храпел красно-

щекий толстый брат-келарь, Хориций.- - - Парфений про-

скользнул мимо него, как тень. Замок на двери отомкнул-

ся с певучим звоном. Хориций приподнялся, захлопал гла-

зами и опять повалился на солому.


Парфений перелез через невысокую ограду. Улица глу-

хого предместья была пустынной. На небе сиял полный

месяц. Море шумело.
Он подошел к той стороне храма Диониса, где была

тень, и закинул вверх веревочную лестницу так, чтобы

один конец зацепился за медную акротеру на углу храма.

Лестница повисла на поднятой когтистой лапе сфинкса.

Монах взлез на крышу.
Где-то очень далеко запели ранние петухи, залаяла

собака. Потом опять настала тишина; только море шуме-

ло. Он перекинул лестницу и спустился во внутренность

храма.
Здесь царствовало безмолвие. Зрачки бога, два прозрач-

но голубых продолговатых сапфира, сияли страшною жиз-

нью при месячном блеске, прямо устремленные на монаха.

Парфений вздрогнул и перекрестился.

Он взлез на жертвенник. Недавно верховный жрец,

Юлиан, раздувал на нем огонь. Ступни Парфения почув-

ствовали теплоту непростывшего пепла. Он вынул из-за

пазухи шило. Очи бога сверкали близко, у самого лица

его. Художник увидел беспечную улыбку Диониса, все его

мраморное тело, облитое лунным сиянием, и залюбовался

на древнего бога.


Потом начал работу, стараясь острием шила вынуть

сапфиры. Часто рука его, против воли, щадила нежный

мрамор.
Наконец, работа была кончена. Ослепленный Дионис

грозно и жалобно взглянул на него черными впадинами

глаз. Ужас охватил Парфения: ему показалось, что кто-то

подсматривает. Он соскочил с жертвенника, подбежал

к веревочной лестнице, вскарабкался, свесил ее на другую

сторону, даже не закрепив, как следует, так что, слезая

с нижних ступенек, сорвался и упал. Бледный, растрепан-

ный, в запачканной одежде, но все-таки крепко сжимая

сапфиры в руке, бросился он, как вор, через улицу к мо-

настырю.
Привратник не просыпался. Парфений, приотворив

дверь, проскользнул и вошел в церковь. Взглянув на об-

раз, он успокоился. Попробовал вложить сапфировые очи

Диониса в темные впадины: они пришлись как нельзя

лучше на старое место и опять затеплились кротко в сия-

нии младенца Иисуса.
Парфений вернулся в келью, потушил огонь и лег в по-

стель. Вдруг, в темноте, весь съежившись и закрывая ли-

цо руками, засмеялся беззвучным смехом, как нашалив-

шие дети, которые и радуются шалости, и боятся, чтобы

старшие не узнали. Он заснул с этим смехом в душе.
Утренние волны Пропонтиды сверкали сквозь решетки

маленького окна, когда Парфений проснулся. Голуби на

подоконнике, воркуя, хлопали сизыми крыльями. Смех

еще оставался в душе его.


Он подошел к рабочему столу и с радостью взглянул

на недоконченную маленькую картину в заглавной букве.

Это был Рай Божий: Адам и Ева сидели на лугу.
Луч восходящего солнца упал сквозь окно прямо на

картину, и она заблестела райской славой - золотом, пур-

пуром, лазурью.
Парфений, работая, не замечал, что он придает голому

телу Адама древнюю олимпийскую прелесть бога Диониса.


Знаменитый софист, придворный учитель красноречия,

Гэкеболий начал с низких ступеней восхождение свое по

лестнице государственных чинов. Он был служакой при

гиеропольском храме Астарты. Шестнадцати лет, украв не-

сколько драгоценных вещей, бежал из храма в Константи-

нополь, прошел через все мытарства, шлялся по большим

дорогам, и с благочестивыми странниками, и с разбойни-

чьей шайкой оскопленных жрецов Диндимены, многогру-

дой богини, любимицы черни, развозимой по деревням на

осле.
Наконец, попал в школу ритора Проэрезия и скоро сам

сделался учителем красноречия.
В последние годы Константина Великого, когда хри-

стианская вера стала придворной модой, Гэкеболий при-

нял христианство. Люди духовного звания питали к нему

особенную склонность; он платил им тем же.


Часто, и всегда вовремя, менял Гэкеболий исповедание

веры, смотря по тому, откуда дует ветер: то из арианства

переходил в православие, то опять из православия в ари-

анство; и каждый раз такой переход был новой ступенью

в лестнице чинов государственных. Лица духовного звания

тихонько подталкивали его, и он в свою очередь помогал

им карабкаться.
Голова его умащалась сединами; дородность делалась

все более приятной; умные речи - все более вкрадчивыми

и уветливыми, а щеки украшались старческой свежестью.

Глаза были ласковые; но изредка вспыхивала в них злая,

пронзительная насмешливость, ум дерзкий и холодный;

тогда поспешно опускал он ресницы - и вспыхнувшая

искра потухала. Вся наружность знаменитого софиста при-

обрела оттенок церковного благолепия.


Он был строгим постником и вместе с тем тонким гаст-

рономом: лакомые постные блюда стола его были изыскан-

нее самых роскошных скоромных, так же как монашеские

шутки Гэкеболия были острее самых откровенных языче-

ских. На стол подавали у него прохладительное питье из

свекловичного сока с пряностями: многие уверяли, что

оно вкуснее вина; вместо обыкновенного пшеничного хле-

ба изобрел он особые постные лепешки из пустынных се-

мян, которыми, по преданию, Св. Пахомий питался

в Египте.


Злые языки утверждали, что Гэкеболий - женолюбец.

Рассказывали, будто бы однажды молодая женщина при-


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет