Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет18/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   26

себя до конца, жизнь и смерть будут равны - и тогда

свобода!
Тонкие брови ее сжимались с упрямством неодоли-

мой воли.
Юлиан смотрел на нее с отчаянием.
- Что они сделали с тобой! - произнес он тихо.-

Все вы - мучители или мученикц. Зачем вы терзаете се-

бя? Разве ты не видишь-в душе твоей нет ничего, кро-

ме злобы и отчаяния...

Она взглянула на него с ненавистью:

- Зачем ты пришел сюда? Я не звала тебя. Уйди.

Какое мне дело до того, что ты думаешь? Довольно мне

моих собственных мыслей и мук!.. Между нами бездна, ко-

торой живые не переступают. Ты говоришь: я не верю.

Да, не верю, но хочу верить, слышишь?-хочу и буду.

Истерзаю плоть свою, иссушу ее голодом и жаждой, сде-

лаю бесчувственнее мертвых камней. Но главное - разум!

Надо умертвить его, потому что он - дьявол. Он соблаз-

нительнее всех желаний: я укрощу его. Это будет послед-

няя победа, величайшая! И тогда свобода. Тогда посмотрим,

возмутится ли что-нибудь во мне, скажет ли: не верю.


Она сложила ладони рук и протянула их к небу с без-

надежной мольбой:


- Господи, помилуй меня! Где же ты. Господи! Ус-

лышь меня и помилуй!


Юлиан бросился перед ней на колени, обвил стан ее

руками, насильно привлек к себе на грудь, и глаза его

сверкнули победой:
- О, девушка, теперь я вижу - ты не могла уйти от

нас, хотела и не могла! Пойдем сейчас, пойдем со мною -

и завтра ты будешь супругой римского императора, влады-

чицей мира. Я вошел сюда, как вор, выйду, как царь,

со своею добычей. Какая победа над галилеянами!
Лицо Арсинои сделалось печальным и спокойным. Она

взглянула на Юлиана с жалостью, не отталкивая его:


- Бедный, бедный, такой же, как я! Сам не знаешь,

куда зовешь. И на кого надеешься? Боги твои-мертвецы.

От этой заразы, от страшного запаха тлена бегу я в пу-

стыню. Оставь меня. Я не могу тебе ничем помочь. Уйди!

Глаза его вспыхнули гневом и страстью.

Но она произнесла еще спокойнее, с еще большей жа-

лостью, так что сердце его дрогнуло и похолодело, как от

смертельной обиды:

- И зачем Tы обманываешь себя? Разве ты не такой
же неверующий-, погибающий, как все мы? Подумай, что

значит твое милосердие, странноприимные дома, проповеди

эллинских жрецов. Все это - подражание галилеянам, все

это-новое, неизвестное древним мужам, героям Эллады.

Юлиан, Юлиан, разве боги твои - прежние олимпийцы,

лучезарные, беспощадные - страшные дети небесной лазу-

ри, веселящиеся кровью жертв и страданиями смертных?

Кровь и страдания людей - нектар и амброзия богов.

А твои - соблазненные верой капернаумских рыбаков,

слабые, кроткие, больные, умирающие от жалости к лю-

дям,- потому что, видишь ли, жалость к людям для бо-

гов смертельна!..


Буря утихла. В окно было видно, как между разорван-

ных туч бездонно-глубокое небо сияло зеленой печальною

зарею, в которой умирала звезда Афродиты. Император

чувствовал тяжелое утомление. Лицо его покрылось мерт-

венной бледностью. Он делал страшные усилия, чтобы ка-

заться спокойным, но каждое слово Арсинои проникало до

самой глубины его сердца и ранило.
- Да,- продолжала она неумолимо,- вы больные,

вы слишком слабые для собственной мудрости. Вот ваше

проклятие, запоздалые эллины! Нет у вас силы ни

в добре, ни во зле. Вы - ни день, ни ночь, ни жизнь, ни

смерть. Сердце ваше-и здесь, и там; отплыли от одного

берега, не пристали к другому. Верите и не верите, вечно

изменяете, вечно колеблетесь, хотите и не можете, потому

что не умеете желать. Сильны только те, кто, видя одну

истину, слепы для другой. Они вас победят - двойствен-

ных, мудрых и слабых...


Юлиан поднял голову с усилием, как будто преодоле-

вая неимоверную тяжесть, и произнес:


- Ты неправа, Арсиноя. Душа моя не знает страха,

воля моя непреклонна. Силы рока ведут меня. Если суж-

дено мне умереть слишком рано, я знаю, смерть моя пред

лицом богов будет прекрасной. Прощай! Видишь - я ухо-

жу без гнева, печальный и спокойный, потому что теперь

ты для меня, как мертвая.


Над воротами главного здания больницы Аполлона

Дальномечущего, для нищих, странников и калек, на мра-

морном челе ворот вырезана была надпись по-гречески,

стих из Гомера:


Все мы от Зевса -
Странники бедные. Мало даю, но с любовью даянье.
Юлиан вступил во внутренние портики; ряд стройных

ионических столбов окружал двор; здание было некогда

палестрой.
Вечер стоял тихий, безмятежно радостный. Солнце еще

не заходило. Но из больничных портиков, из внутренних

покоев веяло тяжелым смрадом.
Здесь, в одной куче, валялись дети и старики, христиа-

не и язычники, больные и здоровые, калеки, уроды, рас-

слабленные, хромоногие, покрытые гнойными струпьями.

распухшие от водянки, исхудалые от сухотки,- люди с пе-

чатью всех пороков и всех страданий на лицах.
Полуголая старуха, в отрепьях, с темным цветом кожи,

подобным цвету сухих листьев, чесала себе спину, покры-

тую язвами, о нежный мрамор ионической колонны.
Посредине двора возвышалось изваяние Аполлона Пи-

фийского с луком в руках и колчаном за спиною.


У самого подножья кумира сидел сморщенный урод, не

то дитя, не то старик; обняв колени руками, положив на

них подбородок, медленно раскачивался он из стороны

в сторону и с тупоумным выражением лица напевал жа-

лобную песенку:
- Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас окаянных!

Явился главный смотритель больницы, Марк Авзоний,

бледный и дрожащий.
- Мудрейший и милостивый кесарь, не угодно ли те-

бе будет пожаловать в мой дом?-Здесь воздух нехоро-

ший. И зараза недалеко: отделение прокаженных.

- Ты главный смотритель?


Авзоний, стараясь не дышать, чтобы не заразиться,

низко поклонился.


- Раздается ли ежедневно хлеб и вино?

- Все, как повелел блаженный Август.

- Какая грязь!
- Это-галилеяне. Мыться считают грехом: никаки-

ми силами не загонишь в баню...


- Вели принести счетные книги,- проговорил Юлиан.

Смотритель упал на колени и пролепетал:

- Государь, все в исправности, но случилось несча-

стье: книги сгорели...


Император нахмурился.
В это мгновение раздались крики в толпе больных:

- Чудо, чудо! Расслабленный встает!

Юлиан обернулся и увидел, как человек высокого роста,

с обезумевшим от радости лицом, с протянутыми к нему


руками, с детскою верою в глазах, вставал с гнилой соло-

менной подстилки.


- Верую, верую,- проговорил расслабленный.- Ты

бог, сошедший на землю!' Вот лицо твое, как лицо бога!

Прикоснись ко мне, исцели меня, кесарь!
- Чудо, чудо! - торжествовали больные.- Слава им-

ператору, слава Аполлону-Исцелителю!


- И ко мне, и ко мне!-взывали другие.-Скажи

слово - исцелюсь!


Заходящее солнце проникло в открытые ворота и неж-

ным светом озарило мраморное лицо Аполлона Дальноме-

чущего. Император взглянул на него, и вдруг все, что

делалось в больнице, показалось ему кощунством: очи бо-

га не должны были видеть такого уродства. И Юлиану

захотелось очистить древнюю палестру, где некогда упраж-

нялись эллины в вольных играх,- от всей этой галилей-

ской и языческой сволочи, от всего этого смрадного чело-

веческого тлена. О, если бы древний бог воскрес,- как

засверкали бы очи его, как засвистели бы стрелы, разя

этих калек и расслабленных, очищая душный воздух!
Поспешно и молча вышел он из больницы Аполлона,

забыв о счетных книгах Авзония. Догадался, что донос

верен, что главный смотритель - взяточник, но такая уста-

лость и отвращение овладели сердцем его, что не хватило

духу исследовать обман и проверять.
Когда вернулся во дворец, было поздно. Велел никого

не принимать и удалился на свое любимое место, высокую

площадку между колоннами, над заливом Босфора.
Весь день прошел в скучных мелких делах, в чинов-

ничьих дрязгах, в проверке счетов. Открывалось множест-

во взяток. Император видел, что лучшие друзья обманы-

вают его. Все эти эллинские ученые, поэты, риторы, кото-

рым он отдал управление миром, не меньше грабили казну,

чем христианские евнухи и епископы во времена Констан-

ция. Странноприимные дома, убежища философов, вроде

монастырей, больницы Аполлона и Афродиты были пред-

логом для наживы ловких людей, тем более что не одним

галилеянам, но и язычникам казались они смешной и ко-

щунственной прихотью кесаря.
Он чувствовал, что все тело его ноет от тяжелой, бес-

плодной усталости. Потушив лампаду, прилег на поход-

ное ложе.
- Надо обдумать в тишине, в спокойствии,- говорил

он себе, смотря на вечернее небо.

Но думать не хотелось.
Огромная звезда сияла в темнеющем бездонно-глубо-

ком эфире. Юлиан смежил веки, и сквозь ресницы луч

ее мерцал, проникая в сердце, как холодная ласка.
Он очнулся и вздрогнул, почувствовав, что кто-то во-

шел в комнату. Лунный свет падал между колоннами. Вы-

сокий старик с длинной, белой, как лунь, бородой, с глу-

бокими темными морщинами, в которых выражалось не

страдание, а усилие воли и мысли, стоял над ложем его.

Юлиан приподнялся и прошептал:

- Учитель! Это ты?..
- Да, Юлиан, я пришел говорить с тобой наедине.

- Я слушаю.


- Сын мой, ты погибнешь, потому что изменил себе.

- И ты, Максим, и ты против меня!..

- Помни, Юлиан: плоды золотых Гесперид вечно зе-

лены и жестки. Милосердие-мягкость и сладость пере-

зрелых, гниющих плодов. Ты постник, ты целомудрен, ты

скорбен, ты милосерд, ты называешь себя врагом христиан,

но ты сам - христианин. Скажи мне, чем ты хочешь по-

бедить Распятого?


- Силой богов - красотой и весельем.

- Есть ли у тебя сила?

- Есть.
- Такая, чтобы вынести полную истину?

- Да.


- Так знай же - их нет.
Юлиан в ужасе заглянул в спокойные, мудрые глаза

учителя.
- Про кого ты говоришь: "их нет"? - спросил он

дрогнувшим голосом, бледнея.

-- Я говорю: нет богов. Ты - один.

Ученик Максима ничего не ответил и опустил голову

на грудь.


Глубокая нежность затеплилась в глазах учителя. Он

положил руку свою на плечо Юлиану:


- Утешься. Или ты не понял? Я хотел испытать те-

бя. Боги есть. Видишь, как ты слаб. Ты не можешь быть

один. Боги есть-они любят тебя. Только помни: не ты

соединишь правду Скованного Титана с правдой Галилея-

нина Распятого. Хочешь, я скажу тебе, каков будет Он,

не пришедший, Неведомый, Примиритель двух миров.

Юлиан молчал, все еще испуганный и бледный.

- Вот Он явится,- продолжал Максим,- как молния

из тучи, смертоносный и всеозаряющий. Он будет страшен
и бесстрашен. В нем сольются добро и зло, смирение

и гордость, как свет и тень сливаются в утренних сумерках.

И люди благословят его не только за милосердие, но и за

беспощадность: в ней будет сила и красота богоподобная.


- Учитель,-- воскликнул император,- вот, я вижу все

это в глазах твоих. Скажи, что ты - Неведомый, и я бла-

гословлю тебя и пойду за тобой.
- Нет, сын мой! Я свет от света его, дух от духа его.

Но я еще не он. Я надежда, я предвестник.


- Зачем же скрываешься ты от людей? Явись им,

чтобы они узнали тебя...


- Время мое не настало,- ответил Максим.- Уже не

раз приходил я в мир и еще приду не раз. Люди боятся

меня, называют то великим мудрецом, то соблазнителем,

то волшебником - Орфеем, Пифагором, Максимом Эфес-

ским. Но я-Безыменный. Я прохожу мимо толпы с не-

мыми устами, с закрытым лицом. Ибо что могу я сказать

толпе? Не поймут они и первого слова моего. Тайна люб-

ви и свободы моей для них страшнее смерти. Они так да-

леки от меня, что даже не распинают меня и не побивают

каменьями, как своих пророков, а только не узнают.

Я живу в гробах и беседую с мертвыми, ухожу на горные

вершины и беседую со звездами, ухожу в пустыни и при-

слушиваюсь, как трава растет, как стонут волны моря, как

бьется сердце земли,- подстерегаю, не пришло ли время.

Но время еще не пришло,- и я опять ухожу, как тень,

с немыми устами и закрытым лицом.

- Не уходи, учитель, не покидай меня!

- Не бойся, Юлиан: я не покину тебя до конца.

Я люблю тебя, потому что ты должен погибнуть из-за ме-

ня, возлюбленный сын мой,-и нет тебе спасения.-Преж-

де чем приду я в мир и откроюсь людям, много еще по-

гибнет великих, отверженных, возмутившихся против Бо-

га, с глубоким и двойственным сердцем, соблазненных муд-

ростью моею, отступников, подобных тебе. Люди прокля-

нут тебя, но никогда не забудут, потому что на тебе моя

печать, ты создание мое, ты дитя моей мудрости. Люди

поздних грядущих веков узнают в тебе меня, в твоем от-

чаянии мои надежды, и сквозь позор твой мое величие, как

солнце сквозь туман.
- О, божественный,- воскликнул Юлиан,- если сло-

ва твои ложь, дай мне умереть за эту ложь, потому что

она прекраснее истины!
- Некогда я благословил тебя на жизнь и на царст-

во, император Юлиан; ныне благословляю тебя на смерть

и бессмертие. Иди, погибни за Неведомого, за Грядущего,

за Антихриста.


С торжественной и тихой улыбкой, как отец, благослов-

ляющий сына, старик возложил руки на голову Юлиана,

поцеловал его в лоб и сказал:
- Вот опять скрываюсь я в подземный мрак, и никто

не узнает меня. Да будет дух мой на тебе!

В Великой Антиохии, столице Сирии, в переулке, неда-

леко от главной улицы Сингон, находились термы, теплые

бани. Бани были модные, дорогие. Многие приходили сю-

да, чтобы услышать последние городские новости.


Между раздевальней и холодильней роскошная зала,

вымощенная цветными мраморами и мозаикой, назначена

была для потения.
Из соседних зал слышалось непрерывное журчание

струй в звонкие купальни, в огромные водоемы, плеск

и смех купающихся. Смуглые рабы, голые банщики бега-

ли, суетились, откупоривали сосуды с благовониями. В Ан-

тиохии баня была главною радостью жизни - высоким

и разнообразным искусством: недаром славилась столица

Сирии обилием, вкусом и чистотою воды, такой прозрач-

ной, что наполненная купальня или ведро казались пу-

стыми.
Сквозь млечно-белые пары, подымавшиеся из мрамор-

ных отдушин, в зале для потения виднелись красные го-

лые тела. Иные полулежали, другие сидели; некоторых

банщики натирали маслом. Все разговаривали и потели,

с важным видом. Красота древних изваяний, расставлен-

ных по стенам в углублениях, Антиноев и Адонисов, уси-

ливала новое уродство живых человеческих тел.
Из горячей купальни вышел жирный старик, величест-

венной и безобразной наружности, купец Бузирис, держав-

ший в руках своих всю торговлю антиохийского хлебного

рынка. Стройный молодой человек почтительно поддержи-

вал его под руку. Хотя оба они были голы, но можно бы-

ло тотчас видеть, кто господин, кто клиент.


- Поддай жару! -проговорил Бузирис повелитель-

ным, хрипким голосом: по густоте этого звука легко было

заключить, какими миллионами ворочает хлебник.
Открыли два медных крана: горячий пар с шипением

вырвался из отдушины и окружил старика белым обла-

ком. Как чудовищный бог в апофеозе, стоял он в этом

Облаке, СОПеЛ. кряхтел от наслаждения и похлопывал жир-

ными ладонями по красному мясистому брюху, звучавше-

му как барабан.


Бывший смотритель странноприимных домов и больниц

Аполлона, чиновник квестуры Марк Авзоний, сидел на

корточках; крохотный, худенький, рядом с жирной грома-

дой купца, казался он ощипанным и замороженным цып-

ленком.
Насмешник Юний Маврик никак не мог вызвать пота

на своем жилистом, сухом как палка, костлявом теле, про-

питанном желчью.
Гаргилиан лежал, растянувшись на мозаичном полу,

дебелый, дряблый, мягкий как студень, огромный как

туша борова: пафлагонский раб, задыхаясь от натуги, тер

ему пухлую спину мокрой суконкой.


Разбогатевший стихотворец Публий Порфирий Опта-

тиан с грустной задумчивостью смотрел на свои ноги, изу-

родованные подагрой.
- Знаете ли, друзья мои, письмо белых быков рим-

скому императору? -спросил поэт.

- Не знаем. Говори.
- Всего одна строчка: "Если ты победишь персов,-

мы погибли".

- И все?

- Чего же больше?


Белая туша Гаргилиана затряслась от хохота:

- Клянусь Палладою, коротко, но верно! Если только

он вернется победителем из Персии, то принесет в жертву

богам такое множество белых быков, что эти животные

сделаются большею редкостью, чем египетский Апис. Раб,

поясницу! Сильнее!


И туша, медленно перевернувшись на другой бок, шлеп-

нулась с таким звуком, как будто бросили на пол кучу

мокрого белья.
- Хэ-хэ-хэ! - засмеялся Юний тоненьким, желчным

смехом.-Из Индии, с острова Тапробана, привезли, гово-

рят, несметное множество белых редкостных птиц. А отку-

да-то из ледяной Скифии - огромных диких лебедей. Все

для богов. Откармливает олимпийцев. Отощали, беднень-

кие, со времен Константина!


- Боги объедаются, а мы постимся. Вот уже три дня,

как на рынке ни одного колхидского фазана, ни одной

порядочной рыбы,- воскликнул Гаргилиан.
- Молокосос!-заметил хлебный купец отрыви-

сто.


Все обернулись, почтительно умолкнув.

- Молокосос!-повторил Бузирис еще более важным

и сиплым голосом.- Если бы вашему римскому кесарю,

говорю я, прищемить губки или носик, молоко из них по-

текло бы, как у сосунка двухнедельного. Хотел сбить це-

ну на хлеб, запретил продавать по той, которую сами на-

значили, 400 000 мер египетской пшеницы выписал...

- И что же? Сбил?


- А вот, слушайте. Подговорил я купцов; заперли

житницы; лучше, думаем, пшеницу сгноим, а не покорим-

ся. Египетский хлеб съели, нашего не даем. Сам заварил,

сам расхлебывай!


Бузирис с торжеством хлопнул себя по брюху ладо-

нями.
- Довольно пару. Лей! - приказал купец, и молодой

красивый раб, с длинными кудрями, похожий на Антиноя,

откупорил над его головой тонкую амфору с драгоценной

аравийской кассией. Ароматы полились обильными струя-

ми по красному потному телу, и Бузирис растирал густые

капли с наслаждением. Потом, умастившись, с важностью

вытер толстые пальцы, как о полотенце, о золотистые

кудри раба, наклонившего голову.
- Совершенно верно изволила заметить твоя ми-

лость,- вставил с поклоном угодливый прихлебатель-

клиент,- император Юлиан не что иное, как молокосос.

Недавно выпустил он пасквиль на граждан Антиохии под

названием Ненавистник бороды, в коем на ругань черни

ответствует еще более наглой руганью, прямо объявляя:

"вы смеетесь над моею грубостью, над моею бородой?

Смейтесь сколько угодно! Сам я буду смеяться над собою.

Не надо мне ни суда, ни доносов, ни тюрем, ни каз-

ней".- Но, спрашивается, достойно ли сие римского ке-

саря?
- Блаженной памяти император Констанций,- наста-

вительно заметил Бузирис,- не чета был Юлиану: сразу,

по одежде, по осанке видно было - кесарь. А этот, про-

сти Господи, выкидыш богов, коротконогая обезьяна, мед-

ведь косолапый, шляется по улицам, неумытый, небритый,

нечесаный, с чернильными пятнами на пальцах. Смотреть

тошно. Книжки, ученость, философия!-Подожди, про-

учим мы тебя за вольнодумство. С этим шутить нельзя.

Народ надо держать вот как! Распустишь,- не соберешь.
Марк Авзоний, до тех пор молчавший, проговорил за-

думчиво:
- Все можно бы простить, но зачем отнимает он

у нас последнюю радость жизни - цирк, сражения гла-
диаторов? Друзья мои, вид крови дает людям блаженство.

Это святая радость. Без крови нет веселья, нет величия

на земле. Запах крови - запах Рима...
На лице последнего потомка Авзониев вспыхнуло сла-

бое странное чувство. Он вопросительно обвел слушателей

простодушными, не то старческими, не то детскими гла-

зами.
Огромная туша Гаргилиана зашевелилась на полу; под-

няв голову, он уставился на Авзония.
- А ведь хорошо сказано: запах крови - запах Ри-

ма! Продолжай, продолжай, Марк, ты сегодня в ударе.


- Я говорю, что чувствую, друзья. Кровь так сладо-

стна людям, что даже христиане не могли без нее обой-

тись: кровью думают они очистить мир. Юлиан делает

ошибку: отнимая у народа цирк, отнимает он веселие кро-

ви. Чернь простила бы все, но этого не простит...
Последние слова Марк произнес вдохновенным голосом.

Вдруг провел рукой по телу, и лицо его просияло.


- Потеешь?-спросил Гаргилиан с глубоким уча-

стием.
- Кажется, потею,- отвечал Авзоний с тихой, востор-

женной улыбкой.- Три, три скорее спину, пока не про-

стыл,-три!


Он лег. Банщик начал растирать жалкие, бескровные

члены его, подернутые синеватой бледностью, как у мерт-

веца.
Из порфировых углублений, сквозь млечное облако па-

ра, древние эллинские изваяния смотрели на безобразные

тела новых людей.
А между тем, в переулке, у входа в термы, собиралась

толпа.
Ночью Антиохия блистала огнями, особенно главная

улица Сингон, прямая, пересекавшая город, на протяже-

нии 36 стадий, с портиками и двойными колоннадами во

всю длину, с роскошными лавками. Перед лестницей бань,

озаряя пеструю толпу, пылали уличные светильники, раз-

дуваемые ветром. Смолистая копоть расстилалась клуба-

ми с железных подсвечников.


В толпе слышались насмешки над императором. Улич-

ные мальчишки шныряли, выкрикивая насмешливые песен-

ки. Старая поденщица, схватив одного из них и задрав

ему рубашонку на голову, ударяла по голому заду звон-

кой подошвой сандалии, приговаривая:
- Вот тебе, вот тебе! Будешь, чертенок, петь срамные

песни!


Смуглолицый мальчик кричал пронзительно.

Другой, вскарабкавшись на спину товарищу, углем чер-

тил карикатуру на белой стене - длиннобородого козла

в императорской диадеме. Мальчик постарше, должно

быть, школьник, с милым, бойким и плутоватым лицом,

выводил под рисунком надпись крупными буквами: "се

нечестивый Юлиан".
Стараясь сделать свой голос грубым и страшным, пере-

валиваясь с ноги на ногу, как медведь, он рычал:


Мясник идет,

Мясник идет,

Острый нож несеЧ,

Бородой трясет,

С шерстью черною,

С шерстью длинною,-

Бородой своей козлиною.
Прохожий, старый человек, в темных одеждах, должно

быть, церковник, остановился, послушал мальчика, пока-

чал головой, поднял глаза к небу и обратился к рабу-но-

сильщику:


- Из уст младенца правда исходит. Не лучше ли

нам жилось при Каппе и Хи?


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет