Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет19/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26

- Что это значит: Каппа и Хи?
- Не разумеешь? Греческой буквой Каппа начинается

имя Констанций, а Хи первая буква в слове Христос. Ни

Констанций, ни Христос, говорю я, не сделали жителям

Антиохии никакого зла - не то, что разные проходимцы-

философы.
- Что верно, то верно, при Каппе и Хи нам лучше

жилось!
Пьяный оборванец, подслушав эту остроту, с торжест-

вующим видом помчался разносить ее по улицам.
- При Каппе и Хи недурно жилось!-кричал он.-

Да здравствуют Каппа и Хи!


Шутка облетела всю Антиохию, понравившись черни

бессмысленной неопровержимостью.


Еще большее веселье царствовало в кабаке, против

бань, принадлежавшем каппадокийскому армянину Сирак-

су: давно уже перенес он торговлю из окрестностей Цеза-

реи близ Мацеллума в Антиохию.


Из козьих мехов, из огромных глиняных амфор щед-

ро цедилось вино в оловянные кубки. Говорили, как

и везде, об императоре. Особенным красноречием отли-

чался маленький сириец-солдат, Стромбик, тот самый, ко-

торый участвовал в походе цезаря Юлиана против север-
дых варваров Галлии. Рядом с ним был его неизменный

спутник и Друг, исполинского роста сармат Арагарий.


Стромбик чувствовал себя, как рыба в воде. Больше

всего в мире любил он всевозможные бунты и возму-

щения.
Он собирался произнести речь.

Старуха тряпичница сообщила новость:

- Погибли, погибли мы все до единого. Покарал Гос-

подь! Соседка такое сказывала, что сперва не поверили.

- Что же, старушка?.. Расскажи!..
- В Газе, милые, в городе Газе случилось. Напали

язычники на женскую обитель. Выволокли монахинь, раз-

дели, привязали к столбам на площади, рассекли тела их,

и, обсыпав ячменем трепещущие внутренности, кинули

свиньям!
- Я сам видел,- добавил молодой прядильщик с блед-

ным упрямым лицом,- в Гелиополисе Лаванском язычник

пожирал сырую печень убитого дьякона.

- Мерзость! -проговорил медник, нахмурившись.

Многие перекрестились.
При помощи Арагария Стромбик вскарабкался на

липкий стол с лужей вина и, подражая ораторам, с вели-

чественным видом обратился к толпе. Арагарий одобри-

тельно кивал головой и указывал на него с гордостью.


- Граждане! - начал Стромбик,- доколе будем тер-

петь? Знаете ли вы, что Юлиан поклялся, вернувшись

из Персии победителем, собрать святых мужей и бросить

их на съедение зверям? Притворы базилик обратит в се-

новалы, алтари в конюшни...
В двери кабака вкатился кубарем горбатый старичок,

бледный от страха, муж тряпичницы, стекольщик. Он

остановился, в отчаянии ударил себя обеими руками по

ляжкам, обвел всех глазами и пролепетал:


- Слышали? Вот так штука! Двести мертвых тел

в колодцах и водосточных трубах!

- Когда? Где? Каких мертвых тел? Что такое?

- Тише, тише' - замахал руками стекольщик и про-

должал таинственным шепотом:-Говорят, Отступник дав-

но уже гадает по внутренностям живых людей о войне

с персами...
И он прибавил, задыхаясь от наслаждения:

- В подвалах антиохийского дворца отыскали ящики

с костями. Кости-то человечьи! А в городе Каррах, неда-

леко от Эдессы, нашли в подземном капище труп беремен-

ной женщины, подвешенной за волосы - живот распорот,

младенец вынут из чрева! Юлиан гадал по печени неро-

дившегося о будущем - все о проклятой войне с персами,

о победе над христианами...


- Эй, Глутурин, правда ли, что в выгребных ямах

находят человечьи кости? Ты должен знать,-спросил са-

пожник.
Глутурин, чистильщик клоак, стоял у дверей, не смея

войти, потому что от него дурно пахло. Когда ему пред-

ложили вопрос, он, по обыкновению, начал застенчиво

улыбаться и моргать воспаленными веками:


- Нет, почтенные,- отвечал он кротко.- Младенцев

находили. Еще ослиные и верблюжьи остовы. А чело-

вечьих как будто не видать...
Когда Стромбик снова заговорил, чистильщик клоак

смотрел на оратора благоговейно и, почесывая голую ногу

о косяк двери, слушал с неизъяснимым наслаждением.
- Мужи-братья, отомстим!-восклицал оратор пла-

менно.- Умрем за свободу, как древние римляне!..


- Чего глотку дерешь?-рассердился вдруг сапож-

ник.- Как до дела, небось, первый улизнешь, а других

на смерть посылаешь...
- Трусы вы, трусы!-вмешалась в разговор нарумя-

ненная и набеленная женщина в пестром бедном наряде,

уличная блудница, называемая поклонниками попросту

Волчихой.


- Знаете ли вы,- продолжала она с негодованием,-

что сказали палачам святые мученики Македоний, Феодул

и Татиан?
- Не знаем. Говори, Волчиха!
- Сама слышала. В Мирре Фригийской три юноши,

Македоний, Феодул и Татиан, ночью вошли в эллинский

храм и сокрушили идолов во славу Божью. Проконсул

Амахий схватил исповедников и, положив на железные

сковороды, велел развести огонь. Они же говорили: "Если

ты, Амахий, хочешь испробовать жареного мяса, повороти

нас на другой бок, чтобы мы на твой вкус не показались

недопеченными". И все трое засмеялись и плюнули ему

в лицо. И многие видели, как ангел слетел с тремя венца-

ми.-Небось, вы бы так не ответили? Только за свою

шкуру трястись умеете. Смотреть тошно!

Волчиха отвернулась с презрением.

С улицы долетели крики.
- Уж не идолов ли бьют? -обрадовался стекольщик.

- Граждане, за мною!-размахивал руками Стром-

бик. Он хотел соскочить со стола, но, поскользнувшись,
грохнулся бы на пол, если бы верный Арагарий не принял

его с нежностью в свои объятья.


Все кинулись к дверям. С главной улицы Сингон дви-

галась огромная толпа и, запрудив тесный переулок, оста-

новилась перед банями.
- Старец Памва, старец Памва! -сообщали друг дру-

гу с радостью.- Из пустыни пришел народ обличить, ве-

ликих низвергнуть, малых спасти!
У старца было грубое, широкоскулое лицо; весь он об-

рос волосами; вместо туники, облекал его холщовый запла-

танный мешок, вместо хламиды - пыльный бараний мех,

с куколем для головы; на ходу позвякивал он длинной

палкой с острым наконечником. Двадцать лет не мылся

Памва, потому что считал опрятность тела греховной, ве-

ря, что есть особый дьявол чистоты телесной. В страшной

пустыне, Берее Халибонской, на восток от Антиохии, где

змеи и скорпионы гнездились на дне выжженных колодцев,

жил он в одном из таких колодцев, питаясь в день пятью

стеблями особого тростника, мучнистого и сладкого. Едва

не умер от изнурения. Тогда ученики стали ему спускать

пищу. Он разрешил себе в день половину секстария чече-

вицы, смоченной водою. Зрение его ослабело, кожа покры-

лась шелудями. Он прибавил немного масла, но стал об-

винять себя в чревоугодии.


Памва узнал от учеников, что овец Христовых гонит

лютый волк-Антихрист, император Юлиан, покинул пусты-

ню и пришел в Антиохию укрепить ослабевших в вере.

- Слушайте, слушайте,- старец говорит!

Памва взошел на лестницу перед банями, остановился

на мраморной площадке, у подножия светильников, и об-

вел вокруг себя рукою, указывая народу на языческие

храмы, термы, лавки, дворцы, судилища, памятники.


- Не останется камня на камне! Все пройдет, все по-

гибнет. Вспыхнет огонь и пожрет мир. Небеса с шумом

совьются, как обугленный свиток. Се-страшный суд

Христов, необъятное зрелище! Куда обращу мои взоры?

Чем полюбуюсь? Не тем ли, как Афродита, богиня любви,

с маленьким сыном Эросом, трепещет в наготе своей пе-

ред лицом Распятого? Как Зевс, с потухшими громами,

и все олимпийские боги бегут от громов Всевышнего?

Торжествуйте, мученики! Веселитесь, гонимые! Где ваши

судьи - римские начальники, проконсулы? Вот охвачены

они пламенем сильнее того, на котором жгли христиан.

Философы, гордившиеся суетной мудростью, покраснеют

от стыда перед учениками своими, пылая в геенне, и уже

не помогут им ни силлогизмы Аристотеля, ни доказатель-

ства Платона! Завопят трагические актеры, как не вопили

ни в одной трагедии Софокла и Эсхила! Запрыгают канат-

ные плясуны на адском огне, с проворством невидан-

ным! Тогда мы, люди грубые и невежественные, содрог-

немся от радости и скажем сильным, разумным и гордым:

вот, смотрите. Осмеянный, вот Распятый, Сын плотника

и поденщицы, вот Царь Иудеи, покрытый багряницей, вен-

чанный тернием! Вот Нарушители Субботы, Самаритянин,

Одержимый бесом! Вот Кого связали вы в претории. Ко-

му плевали в лицо. Кого напоили желчью и уксусом!

И услышим мы в ответ вопль и скрежет зубовный, и по-

смеемся, и насытим сердце наше веселием. Ей, гряди,

Господи Иисусе!
Глутурин, чистильщик клоак, упал на колени и, мор-

гая воспаленными веками, как бы видя Христа грядущего,

простирал к нему руки. Медник, крепко сжав кулаки, за-

мер, как бык, готовый сделать страшный прыжок. Бледно-

лицый долговязый прядильщик, дрожа всеми членами, бес-

смысленно улыбался и бормотал: "Господи, Господи, по-

милуй!" На грубых лицах бродяг и чернорабочих выража-

лось злорадное торжество слабых над сильными, рабов над

господами. Блудница Волчиха, оскалив зубы, тихонько

смеялась, и неукротимая жажда мести сверкала в ее гла-

зах, пьяных и грозных.
Вдруг послышалось бряцание оружия, стройный, тяж-

кий топот. Из-за угла появились римские воины - ночная

стража. Впереди шел префект Востока, Саллюстий Секунд.

У него была чиновничья римская голова, четырехугольная,

с горбатым орлины.м носом, с широким голым черепом,

с умным, спокойным и добрым взглядом; простая сенатор-

ская латиклава облекла его; в осанке не было никакой

важности, но простота и благородство древнего патриция.


Из-за круглой далекой крыши Пантеона, воздвигнуто-

го Антиохом Селевком, медленно выплывала громадная

тускло-багровая луна; зловещие отблески задрожали на

медных римских щитах, шлемах и панцирях.


- Разойдитесь, граждане,- обратился Саллюстий к

толпе.- Повелением блаженного августа воспрещены ноч-

ные собрания на улицах.
Чернь загудела и заволновалась. Ребятишки подняли

свист; визгливый дерзкий голосок затянул песенку:


Ку-ку-ре-ку!

Горе бедным петушкам,

Горе беленьким бычкам,

Перебьет их император

В жертву мерзостным богам!
Раздался быстрый грозный лязг железа: римские ле-

гионеры, все сразу, вынули мечи из ножен, готовые ки-

нуться в толпу.
Старец Памва застучал железным острием клюки

о мраморные плиты и закричал:


- Здравствуй, храброе сатанинское воинство, здравст-

вуй, премудрый начальник римский! Вспомнили, должно

быть, старину, когда вы нас жгли, древней философии

учили, а мы за вас Богу молились. Ну, что же - добро

пожаловать!..
Легионеры подняли мечи. Префект остановил их дви-

жением руки.


Он видел, что толпа в его власти.

- Чем вы грозите нам, глупые? - продолжал Памва,

обращаясь к Саллюстию.- Что вы можете? Довольно нам

одной темной ночи и двух-трех факелов, чтобы отомстить.

Вы боитесь аламанов и персов; мы-страшнее аламанов

и персов! Мы-всюду, мы-среди вас, бесчисленные, не-

уловимые! Нет у нас границ, нет отечества; мы признаем

одну республику-вселенную! Мы-вчерашние, и уже

наполняем мир - наши города, крепости, острова, муници-

пии, советы, лагери, трибы, декурии, дворцы, сенат, фо-

рум,-только храмы еще оставляем вам. О, как истребили

бы мы вас, если бы только не наше смирение, не наше

милосердие, если бы не хотели мы лучше быть убиваемы,

чем убивать! Не надо нам ни меча, ни огня: так много

нас, что стоит лишь всем сразу удалиться - и вы погиб-

ли, города ваши опустеют, вы ужаснетесь своему одино-

честву-молчанию мира; остановится всякая жизнь, по-

раженная смертью. Помните же: Римская империя сохра-

няется только нашим христианским терпением!
Все взоры обращены были на Памву: никто не заме-

тил, как человек, в грубой старой хламиде странствующе-

го философа, с желтым исхудалым лицом, с косматыми во-

лосами и длинной черной бородой, окруженный несколь-

кими спутниками, быстро прошел среди римских воинов,

почтительно перед ним расступившихся. Он наклонился

к префекту Саллюстию и шепнул ему на ухо:

- Зачем медлишь?


- Если подождать,- отвечал Саллюстий,- сами ра-

зойдутся. И без того у галилеян слишком много мучени-

ков, чтобы делать новых: они летят на смерть, как пчелы

на мед.
Человек в одежде философа, выступив вперед, произ-

нес громким, твердым голосом, как военачальник, привык-

ший повелевать:


- Разогнать толпу! Схватить мятежников!

Все сразу обернулись. Раздался крик ужаса:

- Август, август Юлиан!
Воины бросились в толпу с обнаженными мечами; по-

валили старушку тряпичницу. В ногах легионеров барахта-

лась она и визжала. Некоторые, бежали. Прежде всех

скрылся маленький Стромбик. Произошла свалка. Полете-

ли камни. Медник, защищая Памву, бросил камень в ле-

гионера, но попал в стоявшую рядом Волчиху. Она слабо

вскрикнула и упала, обливаясь кровью, думая, что уми-

рает мученицей.


Воин схватил Глутурина. Но чистильщик клоак отдал-

ся с такой готовностью-доля страдальца, всеми почи-

таемого, казалась ему раем в сравнении с его обыкновен-

ной жизнью впроголодь,- и от его отрепьев так дурно

пахло, что легионер тотчас же с отвращением выпустил

пленника.


В середину толпы, с ослом, нагруженным свежей капу-

стой, нечаянно затесался погонщик. Все время, с разину-

тым ртом, слушал он старца. Заметив опасность, хотел

убежать, но осел заупрямился. Напрасно погонщик сзади

колотил его палкой и понукал; упершись в землю передни-

ми ногами, пригнув уши и подняв хвост, животное изда-

вало оглушительный рев.
И долго этот ослиный рев звучал над толпой, заглушая

стоны умирающих, брань солдат, молитвы христиан.


Врач Орибазий, бывший среди спутников Юлиана, по-

дошел к нему:


- Юлиан, что ты делаешь? Достойно ли твоей муд-

рости?..
Август посмотрел на него так, что он запнулся

и умолк.
Юлиан не только изменился, но и постарел в послед-

нее время: на осунувшемся лице его было то жалкое,

страшное выражение, которое бывает у людей, одержимых

медленной, неисцелимой болезнью или одной всепоглощаю-

щей мыслью, близкой к сумасшествию.
В сильных руках он рвал и комкал, сам того не заме-

чая, случайно попавший в них папирусный свиток - свой


собственный указ. Наконец, заглянув прямо в глаза Ори-

базию, произнес глухим сдавленным шепотом:


- Поди прочь от меня, и все вы подите прочь с ва-

шими советами, глупцы! Я знаю, что делаю. С негодяями,

не верующими в богов, нельзя говорить, как с людьми,-

надо истреблять их, как хищных зверей... И, наконец, что

за беда, если десяток-другой галилеян будут убиты рукой

одного эллина?


У Орибазия мелькнула мысль: "Как он похож теперь

на своего двоюродного брата Констанция в минуты

ярости".
Юлиан закричал толпе голосом, который ему самому

казался чужим и страшным:


- Пока еще, милостью богов, я - император, слушай-

тесь меня, галилеяне! Вы можете смеяться над бородой

и одеждой моей, но не над римским законом. Помните:

я казню вас не за веру, а за бунт.- В цепи негодяя!


Он указал на Памву дрожащей рукой. Старца схватили

два белокурых голубоглазых варвара.


- Лжешь, богохульник! - вопил торжествующий Пам-

ва.-За веру Христову казнишь! Зачем же ты не милуешь

меня, как некогда Мариса, слепца халкедонского? Зачем,

по обычаю своему, не прикрываешь насилие ласкою, уду

приманкою? Где твоя философия? Или времена уж не те?

Слишком далеко зашел? Братья, убоимся не кесаря рим-

ского, а Бога Небесного!..
Теперь никто уж не думал бежать. Страдальцы заража-

ли друг друга бесстрашием. Батавы и кельты ужасались

этой готовности умереть, смеющимся, кротким и безумным

лицам. Под удары мечей и копий кидались даже дети.

Юлиан хотел остановить побоище, но было поздно: "пчелы

летели на мед". Он мог только воскликнуть, с отчаянием

и презрением:
- Несчастные! Если жизнь вам надоела, разве трудно

найти веревки и пропасти!..


А Памва, связанный, поднятый на воздух, кричал еще

радостнее:


- Избивайте, избивайте нас, римляне,- да преумно-

жимся! Цепи - наша свобода, слабость - наша сила, побе-

да наша - смерть!
Вниз по течению Оронта, в сорока стадиях от Антио-

хии, была знаменитая роща Дафны, посвященная богу

Аполлону.

Однажды девственная нимфа,- рассказывали поэты,-

бежала от преследований Аполлона с берегов Пинея

и остановилась на берегах Оронта, изнеможенная, настига-

емая богом. Она обратилась с мольбою к матери своей,

Латоне, и та, чтобы избавить ее от объятий Солнца, пре-

вратила в лавровое дерево - Дафну. С тех пор Аполлон

больше всех деревьев любит Дафну, и гордой зеленью

лавра, непроницаемой для лучей солнца и все-таки вечно

ими ласкаемой, обвивает лиру и кудри свои; Феб посещает

место превращения Дафны, густую рощу лавров в долине

Оронта, и грустит и вдыхает благовоние темной листвы,

согретой, но не побежденной солнцем, таинственной и пе-

чальной даже в самый яркий день. Здесь люди воздвигли

ему храм и ежегодно празднуют священные торжества -

панегирии, в честь бога Солнца.


Юлиан выехал из Антиохии рано поутру, нарочно ни-

кого не предупредив: ему хотелось узнать, помнят ли анти-

охийцы священное празднество Аполлона. По дороге меч-

тал он о празднестве, ожидая увидеть толпы богомольцев,

хоры в честь бога Солнца, возлияния, дым курений, отро-

ков и дев, восходящих по ступеням храма, в белой одеж-

де - символе непорочной юности.
Дорога была трудная. С каменистых равнин Бореи Ха-

либенской дул порывами знойный ветер. Воздух пропитан

был едкой гарью лесного пожара, синеватой мглою, рассти-

лавшейся из дремучих теснин горы Казия. Пыль раздра-

жала глаза и горло, хрустела на зубах. Сквозь дымную

воспаленную мглу солнечный свет казался мутно-красным,

болезненным.
Но только что император вступил в заповедную рощу

Аполлона Дафнийского, благоуханная свежесть охватила

его. Трудно было поверить, что этот рай находится в не-

скольких шагах от знойной дороги. Роща имела в окружно-

сти восемьдесят стадий. Здесь, под непроницаемыми свода-

ми исполинских лавров, разраставшихся в течение многих

столетий, царили вечные сумерки.
Император удивлен был пустынностью: ни богомоль-

цев, ни жертв, ни фимиама - никаких приготовлений

к празднику. Он подумал, что народ близ храма, и пошел

дальше.
Но с каждым шагом роща становилась пустыннее.

Странная тишина не нарушалась ни одним звуком, как на

покинутых кладбищах. Даже птицы не пели; они залетали

сюда редко; тень лавров была слишком мрачной. Цикада

начала было стрекотать в траве, но тотчас умолкла, как


будто испугавшись своего голоса. Только в узкой солнеч-

ной полоске полуденные насекомые жужжали слабо и сон-

но, не смея вылететь из луча в окрестную тень.
Юлиан выходил иногда на более широкие аллеи, между

двумя бархатистыми титаническими стенами вековых кипа-

рисов, кидавших черную как уголь, почти ночную тень.

Сладким и зловещим ароматом веяло от них.


Кое-где скрытые подземные воды питали мягкий мох.

Всюду струились ключи, холодные, как только что растаяв-

ший снег, но беззвучные, онемевшие от грусти, как все

в этом очарованном лесу.


В одном месте из щели камня, обросшего мхом, медлен-

но сочились светлые капли и падали одна за другой. Но

глубокие мхи заглушали их падение. капли были безмолв-

ны, как слезы немой любви.


Попадались целые луга дикорастущих нарциссов, мар-

гариток, лилий. Здесь было много бабочек, но не пестрых,

а черных. Луч полуденного солнца с трудом пронизывал

лавровую и кипарисовую чащу, делался бледным, почти

лунным, траурным и нежным, как будто проникал сквозь

черную ткань или дым похоронного факела.


Казалось, Феб навеки побледнел от неутешной скорби

о Дафне, которая под самыми жгучими лобзаниями бога,

оставалась все такою же темною и непроницаемою, все так

же хранила под ветвями своими ночную прохладу и тень.

И всюду в роще царили запустение, тишина, сладкая

грусть влюбленного бога.


Уже мраморные, величавые ступени и столпы Дафний-

ского храма, воздвигнутого во времен Диадохов, сверкну-

ли, ослепительно белые среди кипарисов,- а Юлиан все

еще не встречал никого.


Наконец, увидел он мальчика лет десяти, который шел

по дорожке, густо заросшей гиацинтами. Это было слабое,

должно быть, больное, дитя; странно выделялись черные

глаза, с голубым сиянием, на бледном лице древней, чисто

эллинской прелести; золотые волосы падали мягкими коль-

цами на тонкую шею, и на висках виднелись голубоватые

жилки, как на слишком прозрачных лепестках, выросших

в темноте цветов.


- Не знаешь ли, дитя мое, где жрецы и народ? -

спросил Юлиан.


Ребенок ничего не ответил, как будто не слышал.

- Послушай, мальчик, не можешь ли провести меня

к верховному жрецу Аполлона?

Он тихо покачал головой и улыбнулся.

- Что с тобою? Отчего не отвечаешь?

Тогда маленький красавец указал на свои губы, потом


на оба уха и еще раз, уже не улыбаясь, покачал головой.
Юлиан подумал: "Должно быть, глухонемой от рож-

дения".


Мальчик, приложив палец к бледным губам, смотрел на
императора исподлобья-
- Дурное предзнаменование! - прошептал Юлиан.

И ему сделалось почти страшно, в тишине, запустении

и сумраке Аполлоновой рощи, с этим глухонемым ребен-

ком, пристально и загадочно смотревшим ему в глаза, пре-

красным, как маленький бог.
Наконец, мальчик указал императору на старичка, вы-

ходившего из-за деревьев, в заплатанной и запачканной

одежде, по которой Юлиан узнал жреца. Сгорбленный,

дряхлые, слегка пошатываясь, как человек, сильно выпив-

ший, старичок смеялся и что-то бормотал на ходу. У него

был красный нос и гладкая круглая плешь во всю голову,

обрамленная мелкими седыми кудерками, такими легкими

и пушистыми, что они, почти стоя, окружали его лысину;

в подслеповатых, слезящихся глазах светилось лукавство

и добродушие. Он нес довольно большую лозниковую

корзину.
- Жрец Аполлона? - спросил Юлиан.

- Я самый и есть! Имя мое Горгий. А чего тебе

здесь нужно, добрый человек?
- Не можешь ли мне указать, где верховный жрец

храма и богомольцы?


Горгий сперва ничего не ответил, только поставил кор-

зину на землю; потом начал усердно растирать себе ла-

донью голую маковку; наконец, подпер бока обеими рука-


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет