Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет4/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

ся Зверю и образу его, тот будет пить вино ярости Божи-

ей, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и бу-

дет мучим в огне и сере, перед святыми Ангелами и Агн-

цем. И дым мучений их будет восходить во веки веков,

и не будет иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющий-

ся Зверю и образу его".


Юлиан умолк; в церкви была тишина; в испуганной тол-

пе слышались только тяжелые вздохи, удары головой о пли-

ты и звяканья цепей юродивого: "Господи! Господи! Дай

мне слезы, дай мне умиление, дай мне память смертную!"

Мальчик взглянул вверх, на огромный полукруг мозаи-

ки между столбами свода: это был арианский образ Хри-


ста - грозный, темный, исхудалый лик в золотом сиянии

и диадеме, похожей на диадему византийских императоров,

почти старческий, с длинным тонким носом и строго сжа-

тыми губами; десницей благословлял он мир; в левой руке

держал книгу; в книге было написано: "Мир вам. Я свет

мира". Он сидел на великолепном престоле, и римский им-

ператор - Юлиану казалось, что это Констанций,- цело-

вал Ему ноги.


А между тем, там, внизу, в полумраке, где теплилась

одна лишь лампада, виднелся мраморный барельеф на

гробнице первых времен христианства. Там были изваяны

маленькие нежные Нереиды, пантеры, веселые тритоны;

и рядом - Моисей, Иона с китом, Орфей, укрощающий

звуками лиры хищных зверей, ветка оливы, голубь и ры-

ба - простодушные символы детской веры; среди них -

Пастырь Добрый, несущий Овцу на плечах, заблудшую

и найденную Овцу - душу грешника.. Он был радостен

и прост, этот босоногий юноша, с лицом безбородым, сми-

ренным и кротким, как лица бедных поселян; у него была

улыбка тихого веселия. Юлиану казалось, что никто уже

не знает и не видит Доброго Пастыря; и с этим малень-

ким изображением иных времен для него связан был ка-

кой-то далекий, детский сон, который иногда хотел он

вспомнить и не мог. Отрок с овцой на плечах смотрел на

него, на него одного, с таинственным вопросом. И Юлиан

шептал слово, слышанное от Мардония: "Галилеянин!"

И В это мгновение, упав из окна, косые лучи солнца за-

дрожали столбом в облаке ладана; и тихо колеблясь,

как будто подняло оно вспыхнувший золотым сиянием

грозный, темный лик Христа. Хор торжественно грянул:


"Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со стра-

хом и трепетом, и ничто же земное в себе да помышляет.

Царь бо царствующих и Господь господствующих прихо-

дит заклатися и датися в снедь серным. Предходят же

Сему лицы Ангельский, со всяким началом и властию,

многоочитии херувими и шестокрилатии серафими

закрывающе и вопиюще песнь: Аллилуиа! Аллилуйи!

Аллилуиа!"


И песнь, как буря, проносилась над склоненными голо-

вами молящихся.


Образ босоногого юноши. Доброго Пастыря, уходил

в неизмеримую даль, но все еще смотрел на Юлиана

с вопросом. И сердце мальчика сжималось не от благогове-

ния, а от ужаса перед этой тайной, которую во всю жизнь

не суждено ему было разгадать.
Из базилики вернулся он в Мацеллум, захватил с со-

бой готовую, тщательно завернутую трирему, и никем

не замеченный (Евтропий уехал на несколько дней) вы-

скользнул из ворот крепости и побежал мимо церкви св.

Маврикия к соседнему храму Афродиты.
Роща богини соприкасалась с кладбищем христианской

церкви. Вражда и споры, даже тяжбы между двумя храма-

ми, никогда не прекращались. Христиане требовали разру-

шения капища. Жрец Олимпиодор жаловался на церковных

сторожей: по ночам они тайно вырубали вековые кипари-

сы заповедной рощи и рыли могилы для христианских по-

койников в земле Афродиты.
Юлиан вступил в рощу. Теплый воздух охватил его.

Полуденный зной выжал из серой волокнистой коры кипа-

рисов капли смолы. Юлиану казалось, что в полумраке ве-

ет дыхание Афродиты.


Между деревьями белели изваяния. Здесь был Эрос,

натягивающий лук; должно быть, церковный сторож, изде-

ваясь над идолом, отбил мраморный лук: вместе с двумя

руками бога, оружие любви покоилось в траве, у подножия

статуи; но безрукий мальчик по-прежнему, выставив одну

пухлую ножку вперед, целился с резвой улыбкой.


Юлиан вошел в домик жреца Олимпиодора. Комнаты

были маленькие, тесные, почти игрушечные, но уютные;

никакой роскоши, скорее бедность; ни ковров, ни серебра;

простые каменные полы, деревянные скамьи и стулья, де-

шевые амфоры из обожженной глины. Но в каждой мело-

чи было изящество. Ручка простой кухонной лампады

изображала Посейдона с трезубцем: это была древняя ис-

кусная работа. Иногда Юлиан подолгу любовался на

стройные очертания простой глиняной амфоры с дешевым

оливковым маслом. Всюду на стенах виднелась легкая жи-

вопись: то Нереида, сидящая верхом на водяном чешуйча-

том коне; то пляшущая молодая богиня в длинном пеплу-

ме с вьющимися складками.
Все смеялось в домике, облитом солнечным светом:

смеялись Нереиды на стенах, пляшущие богини, тритоны,

даже морские чешуйчатые кони; смеялся медный Посейдон

на ручке лампады; тот же смех был и на лицах обитате-

лей дома; они родились веселыми; им довольно было двух

дюжин вкусных олив, белого пшеничного хлеба, кисти ви-

нограда, нескольких кубков вина, смешанного с водою,

чтобы счесть это за целый пир, и чтобы жена Олимпиодо-


ра, Диофана, в знак торжества, повесила на двери лавро-

вый венок.


Юлиан вошел в садик атриума. Под открытым небом

бил фонтан. Рядом, среди нарциссов, аканфов, тюльпанов

и мирт стояло небольшое бронзовое изваяние Гермеса,

крылатого, смеющегося, как все в доме, готового вспорх-

нуть и улететь. Над цветником на солнце вились пчелы

и бабочки.


Под легкой тенью портика на дворе Олимпиодор и его

семнадцатилетняя дочь Амариллис играли в изящную ат-

тическую игру - коттабу: на столбике, вбитом в землю,

поперечная перекладина качалась, подобно коромыслу ве-

сов; к обоим концам ее привешены небольшие чашечки;

под каждой подставлен сосуд с водой и с маленьким мед-

ным изваянием; надо было, с некоторого расстояния, плес-

нуть из кубка вином так, чтобы попасть в одну из чашек,

и чтобы, опустившись, ударилась она об изваяние.
- Играй, играй же. За тобой очередь! -кричала Ама-

риллис.


- Раз, два, три!
Олимпиодор плеснул и не попал; он смеялся детским

смехом; странно было видеть высокого человека с про-

седью в волосах, увлеченного игрою, подобно ребенку.
Девушка красивым движением голой руки, откинув ли-

ловую тунику, плеснула вином - и чашечка коттабы зазве-

нела, ударившись.
Амариллис захлопала в ладоши и захохотала.

Вдруг в дверях увидели Юлиана.


Все начали целовать его и обнимать. Амариллис кри-

чала:
- Диофана! Где же ты? Посмотри, какой гость! Ско-

рее! Скорее!

Диофана прибежала из кухни.


- Юлиан, мальчик мой милый! Что ты, будто поху-

дел? Давно мы тебя не видали...

И она прибавила, сияющая от веселья:

- Радуйтесь, дети мои. Сегодня будет у нас пир.

Я приготовлю венки из роз, зажарю три окуня и сготовлю

сладкие инбирные печенья...


В эту минуту молодая рабыня подошла и шепнула

Олимпиодору, что богатая патрицианка из Цезарей жела-

ет его видеть, имея дело к жрецу Афродиты. Он вышел.

Юлиан и Амариллис стали играть в коттабу.

Тогда неслышно на пороге появилась десятилетняя тон-

кая, бледная и белокурая девочка, младшая дочь Олимпио-

дора, Психея. У нее были голубые, огромные и печальные

глаза. Одна во всем доме казалась она не посвященной

Афродите, чуждой общему веселью. Она жила отдельной

жизнью, оставаясь задумчивой, когда все смеялись, и ни-

кто не знал, о чем она скорбит, чему радуется. Отец счи-

тал ее жалким существом, неисцелимо больной, испорчен-

ной недобрым глазом, чарами вечных врагов своих, гали-

леян: они из мести отняли у него ребенка; чернокудрая

Амариллис была любимой дочерью Олимпиодора; но мать

тайком баловала Психею и с ревнивой страстностью люби-

ла больного ребенка, не понимая внутренней жизни его.
Психея, скрываясь от отца, ходила в базилику св.

Маврикия. Не помогали ни ласки матери, ни мольбы, ни

угрозы. Жрец в отчаянии отступился от Психеи. Когда

говорили о ней, лицо его омрачалось и принимало недоб-

рое выражение. Он уверил, будто бы за нечестие ребенка

виноградник, прежде благословляемый Афродитой, стал

приносить меньше плодов, ибо довольно было маленького

золотого крестика, который девочка носила на груди,-

для того чтобы осквернить храм.
- Зачем ты ходишь в церковь? - спросил ее однаж-

ды Юлиан.


- Не знаю. Там хорошо. Ты видел Доброго Па-

стыря?
- Да, видел. Галилеянин! Откуда ты про Него

знаешь?
- Мне старушка Феодула сказывала. С тех пор я хо-

жу в церковь. И отчего это, скажи мне, Юлиан, отчего

они все так не любят Его?
Олимпиодор вернулся, торжествующий, и рассказал

о своей беседе с патрицианкой: это была молодая, знатная

девушка; жених разлюбил ее; она думала, что он околдо-

ван чарами соперницы; много раз ходила она в христиан-

скую церковь, усердно молилась На гробнице св. Мамы.

Ни посты, ни бдения, ни молитвы не помогли. "Разве

христиане могут помочь}" - заключил Олимпиодор с пре-

зрением и взглянул исподлобья на Психею, которая вни-

мательно слушала.
- И вот христианка пришла ко мне: Афродита исце-

лит ее!
Он показал с торжеством двух связанных белых голуб-

ков: христианка просила принести их в жертву богине.
Амариллис, взяв голубков в руки, целовала нежные ро-

зовые клювы и уверяла, что их жалко убивать.


- Отец, знаешь что? Мы принесем их в жертву, не

убивая.


- Как? Разве может быть жертва без крови?

- А вот как. Пустим на свободу. Они улетят прямо

в небо, к престолу Афродиты. Не правда ли? Богиня там,

в небе. Она примет их. Позволь, пожалуйста, милый!


Амариллис так нежно целовала его, что он не имел ду-

ха отказать.


Тогда девушка развязала и пустила голубей. Они за-

трепетали белыми крыльями с радостным шелестом и поле-

тели в небо - к престолу Афродиты. Заслоняя глаза ру-

кой, жрец смотрел, как исчезает в небе жертва христи-

анки. И Амариллис прыгала от восторга, хлопая в ла-

доши:
- Афродита! Афродита! Прими бескровную жертву!

Олимпиадор ушел. Юлиан торжественно и робко при-

ступил к Амариллис. Голос его дрогнул, щеки вспыхнули,

когда тихо произнес он имя девушки.

- Амариллис! Я принес тебе...


- Да, я уже давно хотела спросить, что это у тебя?

- Трирема...


- Трирема? Какая? Для чего? Что ты говоришь?

- Настоящая, либурнская...


Он стал быстро развертывать подарок, но вдруг почув-

ствовал неодолимый стыд.

Амариллис смотрела в недоумении.
Он совсем смутился и взглянул на нее с мольбою, опу-

ская игрушечный корабль в маленькие волны фонтана.


- Ты не думай, Амариллис,--трирема настоящая.

С парусами. Видишь, плавает и руль есть...

Но Амариллис громко хохотала над подарком;

- На что мне трирема? Недалеко с ней уплывешь.

Это корабль для мышей или цикад. Подари лучше Пси-

хее: она будет рада. Видишь, как смотрит.


Юлиан был оскорблен. Он старался принять равно-

душный вид, но чувствовал, что слезы сжимают горло его,

концы губ дрожат и спускаются. Он сделал отчаянное уси-

лие, удержался от слез и сказал:

- Я вижу, что ты ничего не понимаешь...

Подумал и прибавил:

- Ничего не понимаешь в искусстве!

Но Амариллис еще громче засмеялась.

К довершению обиды позвали ее к жениху. Это был

богатый самосский купец. Он слишком сильно душился,

одевался безвкусно и в разговоре делал грамматические

ошибки. Юлиан его ненавидел. Весь дом омрачился, и ра-

дость исчезла, когда он узнал, что пришел самосец.
Из соседней комнаты доносилось радостное щебетание

Амариллис и голос жениха.


Юлиан схватил свою дорогую, настоящую, либург-

скую трирему, стоившую ему столько трудов, сломал мач-

ту, сорвал паруса, перепутал снасти, растоптал, изуродо-

вал корабль, не говоря ни слова, с тихою яростью, к ужа-

су Психеи.
Амариллис вернулась. На лице ее были следы чужого

счастья - тот избыток жизни, чрезмерная радость любви,

когда молодым девушкам все равно, кого обнимать и це-

ловать.
- Юлиан, прости меня; я обидела тебя. Ну, прости

же, дорогой мой! Видишь, как я тебя люблю... люблю...
И прежде чем он успел опомниться, Амариллис, отки-

нув тунику, обвила его шею голыми, свежими руками.

Сердце его упало от сладкого страха: он увидел так близ-

ко от себя, как никогда еще, большие, влажно-черные гла-

за; от нее пахло сильно, как от цветов. Голова мальчика

закружилась. Она прижимала тело его к своей груди. Он

закрыл глаза и почувствовал на губах поцелуй.

- Амариллис! Амариллис! Где же ты?

Это был голос самосца. Юлиан изо всей силы оттолк-

нул девушку. Сердце его сжалось от боли и ненависти.


Он закричал: "Оставь, оставь меня!"-вырвался и

убежал.


- Юлиан! Юлиан!
Не слушая, бежал он прочь из дома, через виноград-

ник, через кипарисовую рощу и остановился только у хра-

ма Афродиты.
Он слышал, как его звали; слышал веселый голос Дио-

фаны, возвещавшей, что инбирное печенье готово, и не от-

вечал. Его искали. Он спрятался в лавровых кустах у под-

ножья Эроса и переждал. Подумали, что он убежал в Ма-

целлум: в доме привыкли к его угрюмым странностям.
Когда все утихло, он вышел из засады и взглянул на

храм богини любви.


Храм стоял на холме, открытый со всех сторон. Белый

мрамор ионических колонн, облитый солнцем, с негой ку-

пался в лазури; и темная теплая лазурь радовалась, обни-

мая этот мрамор, холодный и белый, как снег; по обоим

углам фронтон увенчан был двумя акротэрами в виде гри-

фонов: с поднятою когтистою лапою, с открытыми орли-

ными клювами, с круглыми женскими сосцами вырезыва-

лись они гордыми, строгими очертаниями на голубых не-

бесах.

Юлиан по ступеням вошел в портик, тихонько отворил



незапертую медную дверь и вступил во внутренность хра-

ма, в священный Хаос.

На него повеяло тишиной и прохладой.

Склонившееся солнце еще озаряло верхний ряд капите-

лей с тонкими завитками, похожими на кудри; а внизу был

уже сумрак. С треножника пахло пепелом сожженной мирры.


Юлиан робко поднял глаза, прислонившись к стене,

притаив дыхание,- и замер.


Это была она. Под открытым небом стояла посредине

храма только что из пены рожденная, холодная, белая

Афродита-Анадиомена, во всей своей нестыдящейся на-

готе. Богиня как будто с улыбкой смотрела на небо и мо-

ре, удивляясь прелести мира, еще не зная, что это - ее

собственная прелесть, отраженная в небе и море, как

в вечных зеркалах. Прикосновение одежд не оскверняло ее.

Такой стояла она там, вся целомудренная и вся нагая, как

это безоблачное, почти черно-синее небо над ее головой.
Юлиан смотрел ненасытно. Время остановилось. Вдруг

он почувствовал, что трепет благоговения пробежал по те-

лу его. И мальчик в темных монашеских одеждах опустил-

ся на колени перед Афродитой, подняв лицо, прижав руки

к сердцу.
Потом все так же вдали, все так же робко, сел на под-

ножие колонны, не отводя от нее глаз; щека прислонилась

к холодному мрамору. Тишина сходила в душу. Он задре-

мал; но и сквозь сон чувствовал ее присутствие: она опу-

скалась к нему ближе и ближе; тонкие, белые руки обви-

лись вокруг его шеи. Ребенок отдавался с бесстрастной

улыбкой бесстрастным объятиям. До глубины сердца про-

никал холод белого мрамора. Эти святые объятия не похо-

дили на болезненно страстные, тяжкие, знойные объятия

Амариллис. Душа его освобождалась от земной любви.

То был последний покой, подобный амброзийной ночи Го-

мера, подобный сладкому отдыху смерти...


Когда он проснулся, было темно. В четырехугольнике

открытого неба сверкали звезды. Серп луны кидал сия-

ние на голову Афродиты.
Юлиан встал. Должно быть, Олимпиодор приходил,

но не заметил или не хотел разбудить мальчика, угадав

его горе. Теперь на бронзовом треножнике рдели угли,

и струйки благовонного дыма подымались к лицу богини.


Юлиан подошел, взял из хризолитовой чаши между но-

гами треножника несколько зерен душистой смолы и бро-

сил на угли алтаря. Дым заклубился обильнее. И розовый

отблеск огня вспыхнул, как легкий румянец жизни на лице

богини, сливаясь с блеском новорожденного месяца. Чистая

Афродита-Урания как будто сходила от звезд на землю.

Юлиан наклонился и поцеловал ноги изваяния.

Он молился ей:


- Афродита! Афродита! Я буду любить тебя вечно.

И слезы падали на мраморные ноги изваяния.


На берегу Средиземного моря, в одном из грязных и

бедных предместий Селевки Сирийской, торговой гавани

Великой Антиохии, кривые, узкие улицы выходили на

площадь у набережной; моря не было видно из-за леса

мачт и снастей.
Дома состояли из беспорядочно нагроможденных кле-

тушек, обмазанных глиной. С улицы прикрывались они

иногда истрепанным ковром, похожим на грязное лохмотье,

или циновкой. Во всех этих углах, клетушках, переулочках,

с тяжелым запахом помоев, прачешень и бань для рабочих,

копошился пестрый, нищий, голодный сброд.


Солнце, сжигавшее засухой, землю, закатилось. Насту-

пали сумерки. Зной, пыль, мгла еще тягостней повисли над

городом. С рынка веял удушливый запах мяса и овощей,

пролежавших весь день на жаре. Полуголые рабы с ко-

раблей носили по сходням тюки на плечах; одна сторона го-

ловы была у них выбрита; сквозь лохмотья виднелись руб-

цы от ударов; у многих чернели во все лицо клейма, выж-

женные каленым железом: две латинские буквы c и F,

что значило - Cave FureM, Берегись Вора.
Зажигались огни. Несмотря на приближение ночи,

суетня и говор в тесных переулках не утихали. Из сосед-

ней кузницы слышались раздирающие уши удары молота

по железным листам; вспыхивало зарево горна; клубилась

копоть. Рядом рабы-хлебопеки, голые, покрытые с головы

до ног белою мучною пылью, с красными воспаленными

от жара веками, сажали хлебы в печи. Сапожник в откры-

той лавчонке, откуда пахло клеем и кожей, тачал сапоги

при свете лампадки, сидя на корточках и во все горло рас-

певая песни на языке варваров. Из клетушки в клетушку,

через переулок, две старухи, настоящие ведьмы, с растре-

панными седыми волосами, кричали и бранились, протяги-

вая руки, чтобы сцепиться, из-за веревки, на которую ве-

шали сушиться тряпье. А внизу торговец, спеша издалека


по утру на рынок, на костлявой ободранной кляче, в ивовых

корзинах вез целую гору несвежей рыбы; прохожие от не-

выносимого смрада отворачивались и ругались. Толстоще-

кий жиденок с красными кудрями, наслаждаясь оглуши-

тельным громом, колотил в огромный медный таз. Другие

дети - крохотные, бесчисленные, рождавшиеся и умирав-

шие каждый день сотнями в этой нищете,- валялись, виз-

жа как поросята, вокруг луж с апельсинными корками"

с яичными скорлупами В еще более темных и подозри-

тельных переулках, где жили мелкие воришки, где из ка-

бачков пахло сыростью и кислым вином, корабельщики со

всех концов света ходили обнявшись и орали пьяные пес-

ни. Над воротами лупанара повешен был фонарь с бес-

стыдным изображением, посвященным богу Приапу, и ког-

да на дверях приподымали покров - центону, внутри вид-

нелся тесный ряд коморочек, похожих на стойла; над каж-

дой была надпись с ценою; в душной темноте белели го-

лые тела женщин.


И надо всем этим шумом и гамом, надо всей этой че-

ловеческой грязью и бедностью, слышались далекие вздо-

хи прибоя, ропот невидимого моря.
У самых окон подвальной кухни финикийского купца

оборванцы играли в кости и болтали. Из кухни долетал

теплыми клубами чад кипящего жира, запах пряностей

и жареной дичи. Голодные вдыхали его, закрывая глаза от

наслаждения.
Христианин, красильщик пурпура, выгнанный с бога-

той тирской фабрики за воровство, говорил, с жадностью

обсасывая лист мальвы, выброшенный Поваром:
- Что в Антиохии, добрые люди, делается, об этом

и говорить-то на ночь страшно. Намедни голодный народ

растерзал префекта Феофила. А за что. Бог весть. Когда де-

ло сделали, вспомнили, что бедняга был добрый и благоче-

стивый человек. Говорят, цезарь на него указал народу...
Дряхлый старичок, очень искусный карманный вориш-

ка, произнес:


- Я видел однажды цезаря. Не знаю. Мне понравил-

ся. Молоденький; волоски светлые, как лен; личико сытое,

но добренькое. А сколько убийств, Господи, сколько

убийств! Разбой. По улицам ходить страшно.


- Все это - не от цезаря, а от жены его, от Констан-

тины. Ведьма?


Странной наружности люди подошли к разговаривав-

шим и наклонились, как будто желая принять участие

в беседе. Если бы свет от кухонной печи был сильнее,

можно было бы рассмотреть, что лица их подмалеваны,

одежды замараны и изорваны неестественно, как у нищих

в театре. Несмотря на лохмотья, руки у самого грязного

были белые, тонкие, с розовыми, обточенными ногтями.

Один из них сказал товарищу тихонько на ухо:

- Слушай, Агамемнон: здесь тоже говорят о цезаре.

Тот, кого звали Агамемноном, казался пьяным; он по-

шатывался; борода, неестественно густая и длинная, дела-

ла его похожим на сказочного разбойника; но глаза были

добрые, ясно-голубые, с детским выражением. Товарищи

испуганным шепотом удерживали его:

- Осторожнее!

Карманный воришка заговорил жалобным голосом, точ-

но запел:
- Нет, вы только скажите мне, мужи-братья,. разве

это хорошо? Хлеб дорожает каждый день; люди мрут, как

мухи. И вдруг... нет, вы только рассудите, пристойно ли

это? Намедни из Египта приезжает огромнейший трех-

мачтовый корабль; обрадовались, думаем - хлеб. Цезарь,

говорят, выписал, чтобы накормить народ. И что же, что

бы это было, добрые люди - ну, как вы думаете, что? -

Пыль из Александрии, особенная, розовая, ливийская, для

натирания атлетов, пыль - для собственных придворных

гладиаторов цезаря, пыль вместо хлеба? Разве это хо-

рошо?-заключил он, делая негодующие знаки ловкими

воровскими пальцами.

Агамемнон подталкивал товарища:

- Спроси имя. Имя!

- Тише... нельзя! Потом...

Чесальщик шерсти заметил:


- У нас, в Селевкии, еще спокойно. А в Антиохии -

предательства, доносы, розыски...


Красильщик, который в последний раз лизнул мальву

и отбросил ее, убедившись, что она потеряла вкус, провор-


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет