Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет5/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

чал себе под нос мрачно:
- А вот, даст Бог, человеческое мясо и кровь будут

скоро дешевле хлеба и вина...


Чесальщик шерсти, горький пьяница и философ, тяже-

ло вздыхал:


- Ох-ох-ох! Бедные мы людишки! Блаженные олим-

пийцы играют нами, как мячиками - то вправо, то влево,

то вверх, то вниз: люди плачут, а боги смеются.
Товарищ Агамемнона успел вмешаться в разговор.

Ловко, как будто небрежно, выспросил имена; подслушал

даже то, что странствующий сапожник сообщил на ухо че-

сальщику о предполагаемом заговоре среди солдат претории. Потом, отойдя,

записал имена раз-

говаривавших изящным стилосом на восковые дощечки, где

хранилось много имен.
В это время с рыночной площади донеслись хриплые,

глухие, подобные реву какого-то подземного чудовища, не

то смеющиеся, не то плачущие звуки водяного органа: сле-

пой раб-христианин за четыре обола в день, у входа в ба-

лаган, накачивал воду, производившую в машине эти

смешные и плачевные звуки.


Агамемнон потащил спутников в балаган, обтянутый,

наподобие палатки, голубою тканью с серебряными звездами.

Фонарь озарял черную доску-объявление о предстоящем

зрелище, написанное мелом по-сирийски и по-гречески.


Внутри было душно. Пахло чесноком и копотью масля-

ных плошек. В дополнение органа, пищали две пронзитель-

ные флейты, и черный эфиоп, вращая белками, ударял

в бубны.
Плясун прыгал и кувыркался на канате, хлопая в лад

руками. Он пел модную песенку:
Hue, hue convenite nunc

Spatolocinaedi!

Pedem tendite,

Cursum addite.


Эй, вы! Соберем мальчиколюбцев изощренных!

Все мчитесь сюда быстрой ногой, пятою легкой...


Этот худой курносый плясун был стар, отвратителен

и весел. С бритого лба его струились капли пота, смешан-

ного с румянами; морщины, залепленные белилами, похо-

дили на трещины стен, у которой известка тает под

дождем.

Когда он удалился, орган и флейта умолкли. На под-



мостки выбежала пятнадцатилетняя девочка, чтобы испол-

нить знаменитую, до безумия любимую народом, пля-

ску -кордакс. Отцы церкви громили ее, римские законы

запрещали- ничто не помогало: кордакс плясали всюду,

бедные и богатые, жены сенаторов и уличные плясуньи.

Агамемнон проговорил с восторгом:

- Что за девочка!
Благодаря кулакам спутников, он пробился в первый

ряд.
Худенькое, смуглое тело нубиянки обвивала, только

вокруг бедер, почти воздушная, бесцветная ткань; воло-

сы подымались над головой мелкими, пушисто-черными

кудрями, как у женщин Эфиопии; лицо чистого египетско-

го облика напоминало лица сфинксов.


Кроталистрия начала плясать, как будто скучая, лени-

во и небрежно. Над головой, в тонких руках, медные буб-

ны - кроталии чуть слышно бряцали.
Потом движения ускорились. И вдруг, из-под длинных

ресниц, сверкнули желтые глаза, прозрачные, веселые, как

у хищных зверей. Она выпрямилась, и медные кроталии

зазвенели пронзительно, с таким вызовом, что вся толпа

дрогнула.
Тогда девочка закружилась, быстрая, тонкая, гибкая,

как змейка. Ноздри ее расширились. Из горла вырвался

странный крик. При каждом порывистом движении две

маленькие, темные груди, как два спелых плода под вет-

ром, трепетали, стянутые зеленой шелковой сеткой,

и острые, сильно нарумяненные концы их алели, выступая

из-под сетки.
Толпа ревела от восторга. Агамемнон безумствовал, то-

варищи держали его за руки.


Вдруг девочка остановилась, как будто в изнеможении.

Легкая дрожь пробегала с головы до ног по смуглым чле-

нам. Наступила тишина. Над закинутой головой нубиян-

ки, с почти неуловимым, замирающим звоном, быстро и

нежно, как два крыла пойманной бабочки, трепетали буб-

ны. Глаза потухли; но в самой глубине их мерцали две

искры. Лицо было строгое, грозное. А на слишком тол-

стых, красных губах, на губах сфинкса, дрожала слабая

улыбка. И в тишине медные кроталии замерли.
Толпа так закричала, захлопала, что голубая ткань

с блестками всколебалась, как парус под бурей, и хозяин

думал, что балаган рухнет.
Спутники не могли удержать Агамемнона. Он бросил-

ся, приподняв занавес, на сцену, через подмостки, в ко-

морку для танцовщиц и мимов.

Товарищи шептали ему на ухо:


- Подожди! Завтра все будет сделано. А теперь

могут...


Агамемнон перебил:

- Нет, сейчас!


Он подошел к хозяину, хитрому седому греку Мирмек-

су, и сразу, почти без объяснений, высыпал ему в полу ту-

ники пригоршню золотых монет.

- Кроталистрия-твоя?

- Да. Что угодно моему господину?
Мирмекс с изумлением смотрел то на разорванную

одежду Агамемнона, то на золото.

- Как тебя зовут, девочка?

- Филлис.


Он и ей дал денег, не считая. Грек что-то шепнул на

ухо Филлис. Она высоко подбросила звонкие монеты, пой-

мала их на ладонь, и, засмеявшись, сверкнула на Агамем-

нона своими желтыми глазами. Он сказал:

- Пойдем со мною.
Филлис накинула на голые смуглые плечи темную хла-

миду и выскользнула вместе с ним на улицу.

Она спросила:

- Куда?


- Не знаю.

- К тебе?


- Нельзя. Я живу в Антиохии.
- А я только сегодня на корабле приехала и ничего

не знаю.


- Что же делать?
- Подожди, я видела давеча в соседнем переулке не-

запертый храм Приапа. Пойдем туда.


Филлис потащила его, смеясь. Товарищи хотели следо-

вать. Он сказал:

- Не надо! Оставайтесь здесь.
- Берегись! Возьми по крайней мере оружие. В этом

предместье ночью опасно.


И вынув из-под одежды короткий меч, вроде кинжала,

с драгоценной рукояткой, один из спутников подал его

почтительно.
Спотыкаясь во мраке, Агамемнон и Филлис вошли

в глубокий темный переулок, недалеко от рынка.

- Здесь, здесь! Не бойся. Входи.
Они вступили в преддверье маленького пустынного

храма; лампада на цепочках, готовая потухнуть, слабо ос-

вещала грубые, старые столбы.

- Притвори дверь.


И Филлис неслышно сбросила на каменный пол мяг-

кую, темную хламиду. Она беззвучно хохотала. Когда

Агамемнон сжал ее в объятьях, ему показалось, что вокруг

тела его обвилась страшная, жаркая змея. Желтые хищ-

ные глаза сделались огромными.
Но в это мгновение из внутренности храма раздалось

пронзительное гоготание и хлопание белых крыльев, под-

нявших такой ветер, что лампада едва не потухла.

Агамемнон выпустил из рук Филлис и пролепетал:

- Что это?..
В темноте мелькнули белые призраки. Струсивший

Агамемнон перекрестился.


Вдруг что-то сильно ущипнуло его за ногу. Он закри-

чал от боли и страха; схватил одного неизвестного врага

за горло, другого пронзил мечом. Поднялся оглушитель-

ный крик, визг, гоготание и хлопание. Лампада в послед-

ний раз перед тем, чтобы угаснуть, вспыхнула - и Фил-

лис закричала, смеясь:


- Да это гуси, священные гуси Приапа! Что ты наде-

лал!..
Дрожащий и бледный победитель стоял, держа в одной

руке окровавленный меч, в другой - убитого гуся.
С улицы послышались громкие голоса, и целая толпа

с факелами ворвалась в храм. Впереди была старая жрица

Приапа-Скабра. Она мирно, по своему обыкновению,

распивала вино в соседнем кабачке, когда услышала крики

священных гусей и поспешила на помощь, с толпою бро-

дяг. Крючковатый красный нос, седые растрепанные воло-

сы, глаза с острым блеском, как два стальных клинка, де-

лали ее похожей на фурию. Она вопила:


- Помогите! Помогите! Храм осквернен! Священные

гуси Приапа убиты! Видите, это-христиане-безбожники.

Держите их!
Филлис, закрывшись с головой плащом, убежала. Тол-

па влекла на рыночную площадь Агамемнона, который так

растерялся, что не выпускал из рук мертвого гуся. Скаб-

ра звала агораномов - рыночных стражей.

С каждым мгновением толпа увеличивалась.

Товарищи Агамемнона прибежали на помощь. Но бы-

ло поздно: из притонов, из кабаков, из лавок, из глухих

переулков мчались люди, привлеченные шумом. На лицах

было то выражение радостного любопытства, которое

всегда является при уличном происшествии. Бежал кузнец

с молотом в руках, соседки-старухи, булочник, обмазанный

тестом, сапожник мчался, прихрамывая; и за всеми рыже-

волосый крохотный жиденок летел, с визгом и хохотом, уда-

ряя в оглушительный медный таз, как будто звоня в набат.


Скабра вопила, вцепившись когтями в одежду Агамем-

нона:
- Подожди! Доберусь я до твоей гнусной бороды!

Клочка не оставлю! Ах ты, падаль, снедь воронья! Да ты

и веревки не стоишь, на которой тебя повесят!


Явились, наконец, заспанные агораномы, более похо-

жие на воров, чем на блюстителей порядка.


В толпе был такой крик, смех, брань, что никто ничего

не понимал. Кто-то вопил: "убийцы!", другие: "ограби-

ли!", третьи: "пожар!"
И в это мгновение, побеждая все, раздался громопо-

добный голос полуголого рыжего великана с лицом, по-

крытым веснушками, по ремеслу - банщика, по призва-

нию - рыночного оратора:


- Граждане! Давно уже слежу я за этим мерзавцем

и его спутниками. Они записывают имена. Это соглядатаи,

соглядатаи цезаря!
Скабра, исполняя давнее намерение, вцепилась одной

рукой в бороду, другой-в волосы Агамемнона. Он хотел

оттолкнуть ее, но она рванула изо всей силы - и длинная

черная борода и густые волосы остались у нее в руках;

старуха грохнулась навзничь. Перед народом, вместо

Агамемнона, стоял красивый юноша с вьющимися мягки-

ми светлыми, как лен, волосами и маленькой бородкой.
Толпа умолкла в изумлении. Потом опять загудел го-

лос банщика:


- Видите, граждане, это - переодетые доносчики!

Кто-то крикнул:

- Бей! бей!
Толпа всколыхнулась. Полетели камни. Товарищи об-

ступили Агамемнона и обнажили мечи. Чесальщик шерсти

сброшен был первым ударом; он упал, обливаясь кровью.

Жиденка с медным тазом растоптали. Лица сделались

зверскими.
В это мгновение десять огромных рабов-пафлагонцев,

с пурпурными носилками на плечах, раскинули толпу.


- Спасены! - воскликнул белокурый юноша и бро-

сился с одним из спутников в носилки.

Пафлагонцы подняли их на плечи и побежали.

Разъяренная толпа остановила бы и растерзала их,

если бы не крикнул кто-то:
- Разве вы не видите, граждане? Это цезарь, сам

цезарь Галл!

Народ остолбенел от ужаса.
Пурпурные носилки, покачиваясь на спинах рабов, как

лодка на волнах, исчезали в глубине неосвещенной улицы.


Шесть лет прошло с того дня, как Юлиан и Галл были

заключены в каппадокийскую крепость Мацеллум. Импе-

ратор Констанций возвратил им свою милость. Девят-

надцатилетнего Юлиана вызвали в Константинополь и по-

том позволили ему странствовать по городам Малой Азии;

Галла император сделал своим соправителем, цезарем

и отдал ему в управление Восток. Впрочем, неожиданная

милость не предвещала ничего доброго. Констанций любил

поражать врагов, усыпив их ласками.
- Ну, Гликон, как бы теперь ни убеждала меня Кон-

стантина, не выйду я больше на улицу с поддельными

волосами. Кончено!
- Мы предупреждали твое величество...

Но цезарь, лежа на мягких подушках носилок, уже за-

был недавний страх. Он смеялся:
- Гликон! Гликон! Видел ты, как проклятая старуха

покатилась навзничь с бородой в руках? Смотрю - а уж

она лежит!
Когда они вошли во дворец, цезарь приказал:

- Скорее ванну и ужинать! Проголодался.

Придворный подошел с письмом.
- Что это? Нет, нет, дела до завтрашнего утра...

- Милостивый цезарь, важное письмо - прямо из ла-

геря императора Констанция.

- От Констанция! Что такое? Подай...

Он распечатал, прочел и побледнел; колени его подко-

сились; если бы придворные не поддержали Галла, он

упал бы.
Император в изысканных, даже льстивых выражениях

приглашал своего "нежно любимого" двоюродного брата

в Медиолан; вместе с тем повелевал, чтоб два легиона,

стоявшие в Антиохии,- единственная защита Галла,-

немедленно высланы были ему, Констанцию. Он, видимо,

хотел обезоружить и заманить врага.


Когда цезарь пришел в себя, он произнес слабым го-

лосом:


- Позовите жену...
- Супруга милостивого государя только что изволила

уехать в Антиохию.

- Как? И ничего не знает?

- Не знает.


- Господи! Господи! Да что же это такое? Без нее!

Скажите посланному от императора... Да нет, не говорите

ничего. Я не знаю. Разве я могу без нее? Пошлите гонца.

Скажите, что цезарь умоляет вернуться... Господи, что же

делать?
Он ходил, растерянный, хватаясь за голову, крутил

дрожащими пальцами мягкую светлую бородку и повторял

беспомощно:
- Нет, нет, ни за что не поеду. Лучше смерть... О, я

знаю Констанция!


Подошел другой придворный с бумагой:

- От супруги цезаря. Уезжая, просила,


чтобы ты
подписал.
- Что? Опять смертный приговор? Клемаций Алек-

сандрийский! Нет, нет, это чересчур. Так нельзя. По

три в день!

- Супруга твоя изволила...


- Ах, все равно! Давайте перо! Теперь все равно...

Только зачем уехала? Разве я могу один...


И подписав приговор, он взглянул своими голубыми

детскими и добрыми глазами.

- Ванна готова; ужин сейчас подают.

- Ужин? Не надо... Впрочем, что такое?

- Есть трюфели.

- Свежие?


- Только что с корабля из Африки.

- Не подкрепиться ли? А? Как вы думаете, друзья

мои? Я так ослабел... Трюфели? Я еще утром думал...
На растерянном лице его промелькнула беззаботная

улыбка.
Перед тем, чтобы войти в прохладную воду, мутно-бе-

лую, опаловую от благовоний, цезарь проговорил, махнув

рукой:


- Не надо думать...

Господи,


- Все равно, все равно... Не надо думать"... -

помилуй нас грешных!.. Может быть, Константина как-

нибудь и устроит?
Откормленное, розовое лицо его совсем повеселело, ког-

да с привычным наслаждением погрузился он в душистую

купальню.
- Скажите повару, чтоб кислый красный соус к трю-

фелям!
VII


В городах Малой Азии -- Никомидии, Пергаме,

Смирне - девятнадцатилетний Юлиан, искавший эллин-

ской мудрости, слышал о знаменитом теурге и софисте,

Ямалике из Халкиды, ученике Порфирия неоплатоника,

о божественном Ямвлике, как все его называли.

Он поехал к нему в город Эфес.


Ямвлик был старичок, маленький, худенький, смор-

щенный. Он любил жаловаться на свои недуги - подагру,

ломоту, головную боль; бранил врачей, но усердно лечил-

с наслаждением говорил о припарках, настойках, ле-

карствах, пластырях; ходил в мягкой и теплой двойной

тунике, даже летом, и никак не

мог согреться; солнце любил, как ящерица.

С ранней юности Ямвлик отвык от мясной пищи и чув-

ствовал к ней отвращение; не понимал, как люди могут

есть живое. Служанка приготовляла ему особую ячмен-

ную кашу, немного теплого вина и меду; даже хлеба старик не мог разжевать беззубыми челюстями.
Множество учеников, почтительных, благоговейных -

из Рима, Антиохии, Карфагена, Египта, Месопотамии,

Персии - теснилось вокруг него; все верили, что Ямвлик

творит чудеса. Он обращался с ними, как отец, которо-

му надоело, что у него так много маленьких беспомощных

детей. Когда они начинали спорить или ссориться, учитель

махал руками, сморщив лицо, как будто от боли. Он гово-

рил тихим голосом, и чем громче становился крик споря-

щих, тем Ямвлик говорил тише; не выносил шума, ненави-

дел громкие голоса, скрипучие сандалии.


Юлиан смотрел с разочарованием на прихотливого,

зябкого, больного старичка, не понимая, какая власть при-

тягивает к нему людей.
Он припоминал рассказ о том, как ученики однажды

ночью видели Божественного, поднятого во время молитвы

чудесною силою над землею на десять локтей и окружен-

ного золотым сиянием; другой рассказ о том, как Учитель,

в сирийском городе Гадара, из двух горячих источников

вызвал Эроса и Антэроса - одного радостного светло-

кудрого, другого скорбного темного гения любви; оба

ласкались к Ямвлику, как дети, и по его мановению ис-

чезли.
Юлиан прислушивался к тому, что говорил учитель,

и не мог найти власти в словах его. Метафизика школы

Порфирия показалась Юлиану мертвой, сухой и мучитель-

но сложной. Ямвлик как будто играл, побеждая в спорах

диалектические трудности. В его учении о Боге, о мире, об

Идеях, о Плотиновой Триаде было глубокое книжное зна-

ние - но ни искры жизни. Юлиан ждал не того.

И все-таки ждал.


У Ямвлика были странные зеленые глаза, которые еще

более резко выделялись на потемневшей сморщенной коже

лица: такого зеленоватого цвета бывает иногда вечернее

небо, между темными тучами, перед грозой. Юлиану ка-

залось, что в этих глазах, как будто нечеловеческих, но

еще менее божественных, сверкает та сокровенная змеиная

мудрость, о которой Ямвлик ни слова не говорил учени-

кам. Но вдруг, усталым тихим голосом. Божественный

спрашивал, почему не готова ячменная каша или припарки,

жаловался на ломоту в членах - и обаяние исчезало.


Однажды гулял он с Юлианом за городом, по берегу

моря. Был нежный и грустный вечер. Вдали, над гаванью

Панормос, белели уступы и лестницы храма Артемиды

Эфесской, увенчанные изваяниями. На песчаном берегу

Каистра (здесь, по преданию, Латона родила Артемиду

и Аполлона) тонкий темный тростник не шевелился. Дым

многочисленных жертвенников, из священной рощи Орти-

гии, подымался к небу прямыми столбами. К югу синели

горы Самоса. Прибой был тих, как дыхание спящего ребен-

ка; прозрачные волны набегали на укатанный, черный пе-

док; пахло разогретой дневными лучами соленой водой

и морскими травами. Заходящее солнце скрылось за тучи

и позлатило их громады.
Ямвлик сел на камень; Юлиан у ног его. Учитель гла-

дил его жесткие черные волосы.

- Грустно тебе?

- Да.
- Знаю. Ты ищешь и не находишь. Не имеешь силы

сказать: Он есть, и не смеешь сказать: Его нет.

- Как ты угадал, учитель?..


- Бедный мальчик! Вот уже пятьдесят лет, как я стра-

даю той же болезнью. И буду страдать до смерти. Разве

я больше знаю Его, чем ты? Разве я нашел? Это - веч-

ные муки деторождения. Перед ними все остальные муки -

ничто. Люди думают, что страдают от голода, от жажды,

от боли, от бедности: на самом деле, страдают они только

от мысли, что, может быть. Его нет. Это - единственная

скорбь мира. Кто дерзнет сказать: Его нет, и кто знает,

какую надо иметь силу, чтобы сказать: Он есть.

- И ты, даже ты никогда к Нему не приближался?

- Три раза в жизни испытал я восторг - полное слия-

ние с Ним. Плотин четыре раза. Порфирий пять. У меня

были три мгновения в жизни, из-за которых стоило жить.
- Я спрашивал об этом твоих учеников: они не

знают...
- Разве они смеют знать? С них довольно и шелухи

мудрости: ядро почти для всех смертельно.

- Пусть же я умру, учитель,- дай мне его!

- Посмеешь ли ты взять?

- Говори, говори же!


- Что я могу сказать! Я не умею... И хорошо ли го-

ворить об этом? Прислушайся к вечерней тишине: она

лучше всяких слов говорит.
По-прежнему гладил он Юлиана по голове, как ребен-

ка. Ученик подумал: "вот оно-вот, чего я ждал!". Он

обнял колени Ямвликаи, подняв к нему глаза с мольбою,

произнес:


- Учитель, сжалься! Открой мне все. Не покидай

меня...
Ямвлик заговорил тихо, про себя, как будто не слыша

и не видя его, устремив странно неподвижные зеленые

глаза свои на тучи, изнутри позлащенные солнцем:


- Да, да... Мы все забыли Голос Отчий. Как дети,

разлученные с Отцом от колыбели, мы и слышим, и не

узнаем его. Надо, чтобы все умолкло в душе, все небесные

и земные голоса. Тогда мы услышим Его... Пока сияет

разум и как полуденное солнце озарят душу, мы остаем-

ся сами в себе, не видим Бога. Но когда разум склоняется

к закату, на душу нисходит восторг, как ночная роса...

Злые не могут чувствовать восторга; только мудрый дела-

ется лирой, которая вся дрожит и звучит под рукою Бога.

Откуда этот свет, озаряющий душу? - Не знаю. Он при-

ходит внезапно, когда не ждешь; его нельзя искать. Бог

недалеко от нас. Надо приготовиться; надо быть спокой-

ным и ждать, как ждут глаза, чтобы солнце взошло -

устремилось, по выражению поэта, из темного Океана.

Бог не приходит и не уходит. Он только является. Вот Он.

Он отрицание мира, отрицание всего, что есть. Он-

ничто. Он - все.
Ямвлик встал с камня и медленно протянул исхудалые

руки.
- Тише, тише, говорю я,- тише! Внимайте Ему все.

Вот-Он. Да умолкнет земля и море, и воздух, и даже

небо. Внимайте! Это Он наполняет мир, проникает дыха-

нием атомы, озаряет материю - Хаос, предмет ужаса для

богов,- как вечернее солнце позлащает темную тучу...


Юлиан слушал, и ему казалось, что голос учителя,

слабый и тихий, наполняет мир, достигает до самого неба,

до последних пределов моря. Но скорбь Юлиана была так

велика, что вырвалась из груди его стоном:


- Отец мой, прости, но если так,- зачем жизнь? за-

чем эта вечная смена рождения и смерти? зачем страда-

ние? зачем зло? зачем тело? зачем сомнение? зачем тоска

по невозможному?..


Ямвлик взглянул кротко и опять провел рукой по во-

лосам его:


- Вот где тайна, сын мой. Зла нет, тела нет, мира

нет, если есть Он. Или Он, или мир. Нам кажется, что

есть зло, что есть тело, что есть мир. Это - призрак, об-

ман жизни. Помни: у всех-одна душа, у всех людей


и даже бессловесных тварей. Все мы вместе покоились не-

когда в лоне Отца, в свете немерцающем. Но взглянули

однажды с высоты на темную мертвую материю, и каж-

дый увидал в ней свой собственный образ, как в зеркале.

И душа сказала себе: "Я могу, я хочу быть свободной.

Я - как Он. Неужели я не дерзну отпасть от Него и быть

всем?".-Душа, как Нарцисс в ручье, пленилась красотою

собственного образа, отраженного в теле. И пала. Хотела

Пасть до конца, отделиться от Бога навеки, но не могла:

ноги смертного касаются земли, чело - выше горних небес.

и вот, по вечной лестнице рождения и смерти, души всех

существ восходят, нисходят к Нему и от Него. Пытаются

уйти от Отца и не могут. Каждой душе хочется самой быть

Богом, но напрасно: она скорбит по Отчему лону; на зем-

ле ей нет покоя; она жаждет вернуться к Единому. Мы

должны вернуться к Нему, и тогда все будут Богом, и Бог

будет во всех. Разве ты один тоскуешь о нем? Посмотри,

какая небесная грусть в молчании природы. Прислушайся:


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет