Дмитрий Сергееевич Мережковский



жүктеу 4.64 Mb.
бет8/26
Дата02.04.2019
өлшемі4.64 Mb.
түріКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   26
Только в последнюю минуту прощания крепко обнял

Юлиана и заплакал; голубые глаза его беспомощно за-

моргали.

- Дай тебе Бог, дай тебе Бог!..- бормотал он, впадая

в чрезмерную чувствительность, может быть, от вина.-

Знаю, ты один меня любил - ты и Константина...

И шепнул Юлиану на ухо:
- Ты будешь счастливее, чем я: ты умеешь притво-

ряться. Я всегда завидовал... Ну, дай тебе Бог!..


Юлиану стало жаль его. Он понимал, что брату уже

"не сорваться с удочки" Констанция.


На следующий день, под тою же стражей, Галл выехал

из Константинополя.


Недалеко от городских ворот встретился ему вновь

назначенный в Армению квестор Тавр. Тавр, придворный

выскочка, нагло посмотрел на цезаря и не поклонился.
Между тем от императора приходили письма за

письмами.

С Адрианополя Галлу оставили только десять повозок

государственной почты: всю поклажу и прислугу, за

исключением двух-трех постельных и кравчих, надо было

покинуть.


Стояла глубокая осень. Дороги испортились от дождя,

лившего целыми днями. Цезаря торопили; не давали ему

ни отдохнуть, ни выспаться; уже две недели как он не

купался. Одним из величайших страданий было для него

это непривычное чувство грязи: всю жизнь дорожил он

своим здоровым, выхоленным телом; теперь с такой же

грустью смотрел на свои невычищенные, неотточенные

ногти, как и на царственный пурпур хламиды, запачкан-

ной пылью и грязью больших дорог.
Скудило ни на минуту не покидал его. Галл имел при-

чины бояться этого слишком внимательного спутника.


Трибун, только что приехав с поручением от императо-

ра к Антиохийскому двору, неосторожным выражением

или намеком оскорбил жену цезаря, Константину; ею овла-

дел неожиданно один из тех припадков слепой, почти су-

масшедшей ярости, которым она была подвержена. Гово-

рили, будто бы Константина велела посланного от импера-

тора наказать плетьми и бросить в темницу; иные, впро-

чем, отказывались верить, чтобы даже вспыльчивая супру-

га цезаря была способна на такое оскорбление величества

в лице римского трибуна. Во всяком случае, Константина

скоро одумалась и выпустила Скудило из темницы. Он

явился опять ко двору цезаря, как ни в чем не бывало,

пользуясь тем, что никто ничего наверное не знал; даже

не написал доноса в Медиолан и молча проглотил обиду,

по выражению своих завистников. Может быть, трибун

боялся, что слухи о постыдном наказании повредят его

придворной выслуге.
Во время путешествия Галла из Антиохии в Медиолан

Скудило ехал в одной колеснице с цезарем, не отходил от

него ни на шаг, ухаживал раболепно, заигрывал, не остав-

ляя его ни минуты в покое, и обращался, как с упрямым,

больным ребенком, которого он, Скудило, так любит, что

не имеет силы покинуть.


При опасных переездах через реки, на трясучих гатях

Иллирийских болот, с нежною заботливостью крепко обхва-

тывал стан цезаря рукою; и ежели тот делал попытку ос-

вободиться-обхватывал еще крепче, еще нежнее, уверяя,

что скорее согласится умереть, чем дозволить, чтобы такая

драгоценная жизнь подверглась малейшей опасности.

У трибуна был особенный задумчивый взгляд, которым

с молчаливой и долгой улыбкой смотрел он сзади на бе-

лую, как у молодой девушки, мягкую шею Галла; це-

зарь чувствовал на себе этот взгляд, ему становилось не-

ловко, и он оборачивался. В эти мгновения хотелось ему

дать пощечину ласковому трибуну; но бедный пленник

скоро приходил в себя и только жалобным голосом просил

остановиться, чтобы хоть немного перекусить; ел он и

пил, несмотря ни на что, со своей обыкновенной жад-

ностью.


В Норике встретили их еще два посланных от импера-

тора - комес Барбатион и Аподем, с когортой собственных

солдат его величества.

Тогда личину сбросили: вокруг дворца Галла постави-

ли стражу на ночь, как вокруг тюрьмы.
Вечером Барбатион, войдя к цезарю и не оказывая ни-

каких знаков почтения, велел ему снять цезарскую хлами-

ду, облечься в простую тунику и палудаментум; Скудило

при этом выказал усердие: так поспешно начал снимать

с Галла хламиду, что разорвал пурпур.
На следующее утро пленника усадили в почтовую дере-

вянную повозку на двух колесах - карпенту, в которой

ездили, по служебным надобностям, мелкие чиновники;

у карпенты не было верха. Дул пронзительный ветер, па-

дал мокрый снег. Скудило, по своему обыкновению, одной

рукой обнял Галла, а другой начал трогать его новую

одежду.
- Хорошая одежда, пушистая, теплая. По-моему, куда

лучше пурпура. Пурпур не согреет. А у этой - подкладоч-

ка мягкая, шерстяная...
И, как будто для того, чтобы ощупать подкладку, за-

пустил руку под одежду цезаря, потом в тунику и вдруг

с тихим вежливым смехом вытащил лезвие кинжала, кото-

рый Галлу удалось спрятать в складках.


- Нехорошо, нехорошо,- заговорил Скудило с ла-

сковой строгостью.- Можно как-нибудь порезаться не-

чаянно. Что за игрушки!

И бросил кинжал на дорогу.


Бесконечная истома и расслабление овладевали телом

Галла. Он закрыл глаза и чувствовал, как Скудило обни-

мает его все с большей нежностью. Цезарю казалось, что

он видит отвратительный сон.


Они остановились недалеко от крепости Пола, в Ист-

рии, на берегу Адриатического моря. В этом самом городе,

несколько лет назад, совершилось кровавое злодеяние -

убийство молодого героя, сына Константина Великого,

Криспа.
Город, населенный солдатами, казался унылым захо-

лустьем. Бесконечные казармы выстроены были в казен-

ном вкусе времен Диоклитиана. На крышах лежал снег;

ветер завывал в пустых улицах; море шумело.

Галла отвезли в одну из казарм.
Посадили против окна, так что резкий зимний свет па-

дал ему прямо в глаза. Самый опытный из сыщиков импе-

ратора, Евсевий, маленький, сморщенный и любезный

старичок, с тихим, вкрадчивым голосом, как у исповедни-

ка, то и дело потирая руки от холода, начал допрос. Галл

чувствовал смертельную усталость; он говорил все, что

Евсевию было угодно; но при слове "государственная

измена"-побледнел и вскочил:


- Не я, не я!- залепетал он глупо и беспомощно.-

Это Константина, все - Константина... Без нее ничего бы

я не сделал. Она требовала казни Феофила, Домитиана,

Клематия, Монтия и других. Видит Бог, не я... Она мне

ничего не говорила. Я даже не знал...

Евсевий смотрел на него с тихой усмешкой:

- Хорошо,-проговорил он,- я так и донесу импе-

ратору, что его собственная сестра Константина, супруга

бывшего цезаря, виновата во всем. Допрос кончен. Уве-

дите его,- приказал он легионерам.


Скоро получен был смертный приговор от императора

Констанция, который счел за личную обиду обвинение

покойной сестры своей во всех убийствах, совершенных

в Антиохии.


Когда цезарю прочли приговор, он лишился чувств

и упал на руки солдат. Несчастный до последней минуты

надеялся на помилование. И теперь еще думал, что ему да-

дут, по крайней мере, несколько дней, несколько часов на

приготовление к смерти. Но ходили слухи, что солдаты

фиванского легиона волнуются и замышляют освобожде-

ние Галла. Его повели тотчас на казнь.
Было раннее утро. Ночью выпал снег и покрыл черную

липкую грязь. Холодное, мертвое солнце озаряло снег;

ослепительный отблеск падал на ярко-белые штукатуре-

ные стены большой залы в казармах, куда привезли Галла.


Солдатам не доверяли: они почти все любили и жале-

ли его. Палачом выбрали мясника, которому случалось на

площади Пола казнить истрийских воров и разбойников.

Варвар не умел обращаться с римским мечом и принес

широкий топор, вроде двуострой секиры, которым привык

на бойне резать свиней и баранов. Лицо у мясника было

тупое, красивое и заспанное; родом он был славянин. От

него скрыли, что осужденный- цезарь, и палач думал,

что ему придется казнить вора.
Галл перед смертью сделался кротким и спокойным. Он

позволял с собою делать все, что угодно, с бессмысленной

улыбкой; ему казалось, что он маленький ребенок: в дет-

стве он тоже плакал и сопротивлялся, когда его насильно

сажали в теплую ванну и мыли, а потом, покорившись, на-

ходил, что это приятно.


Но, увидев, как мясник, с тихим звоном водит широ-

ким лезвием топора, взад и вперед, по мокрому точильно-

му камню, задрожал всеми членами.

Его отвели в соседнюю комнату; там цирюльник тща-

тельно, до самой кожи, обрил его глягкие золотистые куд-

ри, красу и гордость молодого цезаря. Возвращаясь из

комнаты цирюльника, он остался на мгновение с глазу на

глаз с трибуном Скудило. Цезарь неожиданно упал к но-

гам своего злейшего врага.
- Спаси меня, Скудило! Я знаю, ты можешь! Сего-

дня ночью я получил письмо от солдат фиванского легиона.

Дай мне сказать им слово: они освободят меня. В сокро-

вищнице Мизийского храма лежат моих собственных три-

дцать талантов. Никто не знает. Я тебе дам. И, еще боль-

шее дам. Солдаты любят меня... Я сделаю тебя своим Дру-

гом, своим братом, соправителем, цезарем!..
Он обнял его колени, обезумев от надежды. И вдруг

Скудило, вздрогнув, почувствовал, как цезарь прикасает-

ся губами к его руке. Трибун ни слова не ответил, нето-

ропливо отнял руку и посмотрел ему в лицо с улыбкой.


Галлу велели снять одежду. Он не хотел развязать

сандалии: ноги были грязные. Когда он остался почти го-

лым, мясник начал привязывать ему руки веревкой за

спину, как он это привык делать ворам. Скудило бросился

помогать. Но, когда Галл почувствовал прикосновение

пальцев его, им овладело бешенство: он вырвался из рук

палача, схватил трибуна за горло обеими руками и стал

душить его; голый, высокий, он был похож на молодого,

сильного и страшного зверя. К нему подбежали сзади, от-

тащили его от трибуна, связали ему руки и ноги.


В это время внизу, на дворе казарм, раздались крики

солдат фиванского легиона: "Да здравствует цезарь Галл!"


Убийцы торопились. Принесли большой деревянный

обрубок или колоду, вроде плахи. Галла поставили на ко-

лени. Барбатион, Байнобаудес, Аподем держали его за

руки, за ноги, за плечи. Голову пригнул к деревянной ко-

лоде Скудило. С улыбкой сладострастья на бледных губах,

он сильно, обеими руками упирался в эту беспомощно со-

противлявшуюся голову, чувствовал пальцами, похолодев-

шими от наслаждения, гладкую, только что выбритую кожу,

еще влажную от мыла цирюльника, смотрел с восторгом на

белую, как у молодых девушек, жирную, мягкую шею.


Мясник был неискусный палач. Опустив топор, он

едва коснулся шеи, но удар был не верен. Тогда он во

второй раз поднял секиру, закричав Скудило:
- Не так! Правее! Держи правее голову!

Галл затрясся и завыл от ужаса протяжным, нечелове-


ческим голосом, как бык на бойне, которого не сумели

убить с одного удара.


Все ближе и явственней раздавались крики солдат:

- Да здравствует цезарь Галл!


Мясник высоко поднял топор и ударил. Горячая кровь

брызнула на руки Скудило. Голова упала и ударилась

о каменный пол.
В это мгновение легионеры ворвались.

Барбатион, Аподем и трибун щитоносцев бросились

к другому выходу.
Палач остался в недоумении. Но Скудило успел шеп-

нуть ему, чтобы он унес голову казненного цезаря: легио-

неры не узнают, кому принадлежит обезглавленный труп,

а иначе они могут их всех растерзать.

- Так это не вор? - пробормотал удивленный палач.

Не за что было ухватить гладко выбритую голову.

Мясник сначала сунул ее под мышку. Но это показалось

неудобным. Тогда воткнул он ей в рот палец, зацепил

и так понес ту голову, чье мановение заставляло некогда

склоняться столько человеческих голов.


Юлиан, узнав о смерти брата, подумал: "Теперь оче-

редь за мною".

В Афинах Юлиан должен был принять ангельский

чин - постричься в монахи.


Было весеннее утро. Солнце еще не всходило. Он про-

стоял в церкви заутреню и прямо от службы пошел за не-

сколько стадий, по течению заросшего платанами и диким

виноградом Иллиса.


Он любил это уединенное место вблизи Афин, на са-

мом берегу потока, тихо шелестевшего, как шелк, по крем-

нистому дну. Отсюда видны были сквозь туман краснова-

тые выжженные скалы Акрополя и очертания Парфенона,

едва тронутого светом зари.
Юлиан, сняв обувь, босыми ногами вошел в мелкие

воды Иллиса. Пахло распускающимися цветами виногра-

да; в этом запахе уже было предвкусие вина - так в пер-

вых мечтах детства - предчувствие любви.


Он сел на корни платана, не вынимая ног из воды, от-

крыл Федра и стал читать.

Сократ говорит Федру в диалоге:
"Повернем в ту сторону, пойдем по течению Иллиса.

Мы выберем уединенное место, чтобы сесть. Не кажется

ли тебе, Федр, что здесь воздух особенно нежен и душист,

и что в самом пении цикад есть что-то сладостное, напоми-

нающее лето. Но что больше всего мне здесь нравится, это

высокие травы".


Юлиан оглянулся: все было по-прежнему- как восемь

веков назад; цикады начинали свои песни в траве.


"Этой земли касались ноги Сократа",- подумал он и,

спрятав голову в густые травы, поцеловал землю.


- Здравствуй, Юлиан! Ты выбрал славное место для

чтения. Можно присесть?


- Садись. Я рад. Поэты не нарушают уединения.

Юлиан взглянул на худенького человека в непомерно

длинном плаще, стихотворца Публия Оптатиана Порфи-

рия и, невольно улыбнувшись, подумал: он так мал, бес-

кровен и тощ, что можно поверить, будто бы скоро из че-

ловека превратится в цикаду, как рассказывается в мифе

Платона о поэтах.
Публий умел, подобно цикадам, жить почти без пищи,

но не получил от богов способности не чувствовать голода и

жажды: лицо его, землистого цвета, давно уже не бритое,

и бескровные губы сохраняли отпечаток голодного уныния.


- Отчего это, Публий, у тебя такой длинный плащ? -

спросил Юлиан.


- Чужой,- ответил поэт с философским равнодуши-

ем,-то есть, пожалуй, и мой, да на время. Я, видишь ли,

нанимаю комнату пополам с юношей Гефестионом, изуча-

ющим в Афинах красноречие: он будет когда-нибудь пре-

восходным адвокатом; пока-беден, как я, беден, как

лирический поэт - этим все сказано! Мы заложили платье,

посуду, даже чернильницу. Остался один плащ на двоих.

Утром я выхожу, а Гефестион изучает Демосфена; вечером

он одевает хламиду, а я дома сочиняю стихи. К сожале-

нию, Гефестион высокого, я низенького роста. Но делать

нечего: я хожу "длинноодеянный", подобно древним

троянкам.


Публий Оптатиан рассмеялся, и землистое лицо его на-

помнило лицо развеселившегося похоронного плакальщика.


- Видишь ли, Юлиан,- продолжал поэт,- я наде-

юсь на смерть богатейшей вдовы римского откупщика: сча-

стливые наследники закажут мне эпитафию и щедро за-

платят. К сожалению, вдова упрямая и здоровая: несмотря

на усилия докторов и наследников, не хочет умирать. А то

я давно купил бы себе плащ.- Послушай, Юлиан, пойдем

сейчас со мною.

- Куда?
- Доверься мне. Ты будешь благодарен...

- Что за тайны?
; - Не ленись, не спрашивай, вставай и пойдем. Поэт

не сделает зла другу поэтов. Увидишь богиню...

- Kaкую бoгиню!

- Артемиду Охотницу.

- Картину? Статую?

- Лучше картины и статуи. Если любишь красоту,

бери плащ и следуй за мной!
У стихотворца был такой забавно-таинственный вид,

что Юлиан почувствовал любопытство, встал, оделся и по-

шел за ним.
- Условие - ничего не говорить, не удивляться. А то

очарование исчезнет. Во имя Каллиопы и Эрато, доверься

мне!.. Здесь два шага. Чтобы не было скучно по пути,

я прочту начало эпитафии моей откупщице.


Они вышли на пыльную дорогу. В первых лучах солн-

ца медный щит Афины Промахос сверкал над розовевшим

Акрополем; конец ее тонкого копья теплился, как зажжен-

ная свеча, в небе.


Цикады вдоль каменных оград, за которыми журчали

воды под кущами фиговых деревьев, пели пронзительно, как

будто соперничая с охрипшим, но вдохновенным голосом

поэта, читавшего стихи.


Публий Оптатиан Порфирий был человек, не лишен-

ный дарования; но жизнь его сложилась очень странно.

Несколько лет назад имел он хорошенький домик, "настоя-

щий храм Гермеса", в Константинополе, недалеко от Хал-

кедонского предместья; отец торговал оливковым маслом

ОН оставил ему небольшое состояние, которое поЗволило бы

Оптатиану жить безбедно. Но кровь в Нем кипела. По-

клонник древнего эллинства, он возмущался тем, что на-

зывал торжеством христианского рабства. Однажды напи-

сал он вольнолюбивое стихотворение, не понравившееся

императору Констанцию. Констанций счел бы стихи за

вздор; но в них был намек на особу императора; этого он

простить не мог. Кара обрушилась на сочинителя: домик

его и все имущество забрали в казну, самого сослали на

дИкий островок Архипелага. На островке не было ничего,

кроме скал, коз и лихорадок. Оптатиан не вынес испыта-

ния, проклял мечты о древней римской свободе и решился

во что бы то ни стало загладить грех.


В бессонные ночи, томимый лихорадкой, написал он на

своем острове поэму в прославление императора центонами

из Виргилия: отдельные стихи древнего поэта соединялись

так, что выходило новое произведение. Этот головоломный

фокус понравился при дворе: Оптатиан угадал дух века.

Тогда приступил он к еще более удивительным фокусам:

написал дифирамб Констанцию стихами различной дли-

ны, так что строки образовали целые фигуры, например

многоствольную пастушью флейту, водяной орган, жерт-

венник, причем дым изображен был в виде нескольких

неравных коротеньких строчек над алтарем. Чудом ловко-

сти были четырехугольные поэмы, состоявшие из 20 или

40 гекзаметров; некоторые буквы выводились красными

чернилами; при соединении, красные буквы, внутри четы-

рехугольников, изображали то монограмму Христа, то

цветок, то хитрый узор, причем выходили новые строки,

с новыми поздравлениями; наконец, последние четыре гек-

заметра в книге могли читаться на 18 различных ладов,

с конца, с начала, с середины, сбоку, сверху, снизу и так

далее: как ни читай - все выходила похвала императору.


Бедный сочинитель едва не сошел с ума от этой рабо-

ты. Зато победа была полная. Констанций пришел в вос-

торг; ему казалось, что Оптатиан затмил поэтов древно-

сти. Император собственноручно написал ему письмо, уве-

ряя, что всегда готов покровительствовать Музам. "В наш

век,- заключал он не без пышности,- за всяким, кто пи-

шет стихи, мое благосклонное внимание следует, как тихое

веяние зефиров". Впрочем, поэту не возвратили имущества,

дали только немного денег, позволив уехать с проклятого

острова и поселиться в Афинах.


Здесь он вел невеселую жизнь: помощник младшего ко-

нюха в цирке жил в сравнении с ним роскошно. Поэтому

приходилось сторожить по целым дням в передних тще-

славных вельмож, вместе с гробовщиками, торговцами-

евреями и устроителями свадебных шествий, чтобы полу-

чить заказ на эпиталаму, эпитафию или любовное посла-

ние. Платили гроши. Но Порфирий не унывал, надеясь,

что когда-нибудь поднесет императору такой фокус, что

его простят окончательно.
Юлиан чувствовал, что, несмотря на все унижение Пор-

фирия, любовь к Элладе не потухала в нем. Он был тон-

ким ценителем древней поэзии. Юлиан охотно беседовал

с ним.
Они свернули с большой дороги и подошли к высокой

каменной стене палестры.
Кругом было пустынно. Два черных ягненка щипали

траву. У запертых ворот, где из щелей крылечных ступе-

ней росли маки и одуванчики, стояла колесница, запряжен-

ная двумя белыми конями; гривы у них были стриженые,

как у лошадей на изваяниях.
За ними присматривал раб, старичок с яйцевидной

лысой головой, едва подернутой седым пухом. Старичок

оказался глухонемым, но любезным. Он узнал Оптатиана

и ласково закивал ему головой, указывая на запертые во-

рота палестры.
- Дай кошелек на минуту,- сказал Оптатиан спутни-

Ку.-Я возьму динарий или два на вино этому старому

шуту.

Он бросил монету, и с раболепными ужимками и мы-



чанием немой открыл перед ними дверь.

Они вошли в полутемный длинный перестиль.

Между колоннами виднелись ксисты - крытые ходы,

предназначенные для упражнения атлетов; на ксистах не

было песку: они поросли травой. Друзья вступили в широ-

кий внутренний двор.


Любопытство Юлиана было возбуждено всей этой та-

инственностью. Оптатиан вел его за руку молча.


Во второй двор выходили двери экаэдр- крытых мра-

морных покоев, служивших некогда аудиториями для

афинских мудрецов и ораторов. Полевые цикады стрекота-

ли там, где раздавались речи славных мужей; над сочны-

ми, как будто могильными, травами реяли пчелы; было

грустно и тихо. Вдруг откуда-то послышался женский го-

лос, удар, должно быть, медного диска по мрамору, смех.
Подкравшись, как воры, спрятались они в полумраке

между колоннами, в отделении элеофезион, где древние

борцы, во время состязаний, умащались елеем.
Из-за колонн виднелась продолговатая четырехуголь-

ная площадь, под открытым небом, предназначавшаяся

для игры в мяч и метания диска; она была усыпана, долж-

но быть недавно, свежим ровным песком.

Юлиан взглянул и отступил.

В двадцати шагах стояла молодая девушка, совершенно

голая. Она держала медный диск в руке.

Юлиан сделал быстрое движение, чтобы уйти, но в

Лглазах Оптатиана, в его бледном лице

бЫло столько благоговения, что Юлиан понял, зачем по-

кЛОНник Эллады привел его сюда; почувствовал, что ни

одной грешной мысли не могло родиться в душе поэта:

восторг его был свят. Оптатиан прошептал на ухо спутни-

ку, крепко схватив его за руку:


- Юлиан, мы теперь в древней Лаконии, девять веков

назад. Ты помнишь стихи Пропорция LudiLaconum

Спартанские игры (лат.).

И он зашептал ему чуть слышным вдохновенным ше-

потом:
Multa ttiae, Sparte, miramur jura palestrae.

Sed mage virginei tot bona gymnasii;

Quod non infames exerceret corpore ludos

Inter luctantes nuda puella viros.


"Спарта, дивимся мы многим законам твоих гимнасти-

ческих игр, но более всех -девственной палестре: ибо твои

нагие девы, среди мужей-борцов, предаются не бесславным

играм".


- Кто это?- спросил Юлиан.

- Не знаю, я не хотел узнавать...

- Хорошо. Молчи.
Теперь он смотрел прямо и жадно на метательницу


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет