Дороги джунглей издательство


БУДЕМ ТАНЦЕВАТЬ ЗА ПАЛЬТО



жүктеу 3.45 Mb.
бет12/18
Дата04.09.2018
өлшемі3.45 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18

БУДЕМ ТАНЦЕВАТЬ ЗА ПАЛЬТО

Поздними вечерами, когда деревня Курли уже засыпает, я сижу в нашей хижине и пишу. Каждый день приносит массу материала. Патнаик раздобыл где-то керосиновую лампу с разбитым стеклом. Я подозреваю, что он посылал за ней в Биссемкатак. Лампа коптит, огонек, колеблемый ветром, мечется из стороны в сторону. Но чтобы писать, света достаточно. Вокруг лампы вьются москиты и еще какие-то ночные насекомые. Москиты здесь, в горах Неомгири, агрессивные и очень кусачие. На месте их укусов образуются болезненные затвердения, а потом язвы. Все это доставляет массу неприятностей, и я лечу эти язвы мазью от насморка. Никаких других лекарств или мазей ни у меня, ни у жителей Курли нет. Как ни странно, но мазь от насморка помогает.

Я протягиваю ноги к горящему на земляном полу костру. Так все-таки теплее. До моего слуха доносится тихая вибрирующая мелодия. Она так слаба и хрупка, эта странная музыка, что, когда налетает очередной порыв ветра, она исчезает и потом снова возвращается, как вздох или шелест листьев. Я знаю, что это Джангили. Он играет на гони.

— Джангили! — зову я.

Музыка замолкает. У самого порога хижины Джангили смущенно шмыгает носом.

— Что ты стоишь? Входи.

Джангили входит, садится на корточки у костра и снова начинает играть на своем удивительном инструменте. Гони длиной не более шести-семи сантиметров. У него форма вытянутого треугольника. Основа металлическая. Вдоль треугольника идет тонкая струна, припаянная к его основанию.

На указательном пальце Джангили широкое кольцо с шариком. Гони зажимают между губами и шариком касаются единственной струны. На гони надо уметь играть, и Джангили делает это виртуозно. Каждый раз я поражаюсь тому, как он умудряется с помощью этой единственной струны-волоска передать все богатство оттенков сложной мелодии. Сейчас звучит какой-то очень грустный мотив.

— Джангили, — говорю я, — дай мне на минутку гони. Он протягивает мне инструмент. Я пытаюсь нарисовать его в моей записной книжке. В это время в хижину всовываются три тщательно причесанные и всячески изукрашенные головы. Это — Катра, Дауру и Мидру. Все четверо — неразлучные друзья. Они тоже рассаживаются вокруг костра и смотрят, как я рисую гони. Особенного удивления это у них не вызывает. Более того, они делают критические замечания, уточняют рисунок в самых мелких его деталях и замечают малейшую неправильность. И я еще раз убеждаюсь, что кхонды — народ крайне наблюдательный. Вдруг Джангили приходит в голову совершенно блестящая мысль.

— Мамуни, — предлагает он, — давай меняться.

Я начинаю судорожно соображать, что я могу дать взамен гони. Одежда? Она вся на мне. Остальное — самое необходимое: записные книжки, ручки, фотоаппарат, пленки. Вот, кажется, и все.

— Хочешь деньги? — спрашиваю я.

— Нет. Что я буду с ними делать? Ты мне что-нибудь дай.

Я вспоминаю о гребешке. Я знаю, что Джангили большой франт и очень следит за своей прической.

— Вот, — говорю я, — гребешок. Но он у меня один. Я тебе дам половину.

— Хорошо, — соглашается Джангили. — Да, вот еще пачка сигарет. Хочешь?

— Хочу.

Джангили берет половину гребня и втыкает его в свой пышный пучок. Остальные качают головами и одобрительно прищелкивают языками. Джангили угощает всех сигаретами. Но теперь Катра, Дауру и Мидру тоже хотят меняться. Дауру снял свои серьги и кольцо и положил передо мной.



— Что дашь? — спросил он деловито.

Я порылась в карманах и нашла лишний автоматический карандаш. Он был двухцветный.

— Возьми это.

Дауру осторожно берет карандаш, и все начинают его рассматривать. Я показываю, как им надо пользоваться. Урок усвоен очень быстро. На листке, вырванном из моей записной книжки, Дауру рисует какие-то замысловатые загогулины. Загогулины синие и загогулины красные. То, что карандаш двухцветный, поражает его воображение надолго. Затем карандаш переходит к Катре. Он рисует синие горы, а над ними — красное солнце. Художник очень старается и помогает себе языком. Его награждают восхищенными возгласами. Каждый хочет иметь рисунок, и кончается тем, что его нечаянно разрывают. Это происходит так неожиданно, что все сразу замолкают и растерянно уставляются друг на друга.

Воспользовавшись замешательством, самый сообразительный из них, Мидру, стал вытаскивать шпильки из ушей.

— Подожди, подожди, Мидру, у меня есть только рупии. Больше мне нечего менять.

— Рупии... — разочарованно протянул Мидру. Но потом, спохватившись, добавил: — А какие?

— Обычные.

— Покажи.

Я показала банкноты в пять, две и одну рупию. Кхонды внимательно их рассмотрели, и все сошлись на том, что однорупийные банкноты самые красивые. Они были новенькие и хрустящие. Мидру отодвинул в сторону остальные.

— Будем менять на эти, — сказал он.

И я поняла, что они не продают, а меняют на деньги. Когда кончились бумажки у меня и украшения у парней, менять больше было нечего. Но друзья вошли в коммерческий раж. Им очень нравился мой свитер. Холодными вечерами они дрожали в своих хлопчатобумажных накидках. Свитер мне предложили сменять на набедренную повязку. Но он был у меня единственный, и я отказалась. Кроме того, выяснилось, что набедренная повязка, которую хотел менять Катра, тоже была у него единственной. Но в это время внимание Мидру привлек мой плащ.

— Мамуни, — сказал он, — давай меняться на пальто.

— А что дашь? — Мне было интересно, как он выйдет из положения. Мидру задумался. Но ненадолго. Он был очень сообразительным парнем, этот Мидру.

— Мы будем танцевать за пальто, — нашелся он. — Много танцевать. Хочешь сейчас, хочешь утром.

— Да, да, — оживились остальные. — Будем хорошо танцевать.

Менять плащ на танцы... Такого я еще не встречала. Это было немного смешно и в то же время грустно. У этих людей ничего не было, чтобы заполучить что-то теплое. А оно им было так нужно... Но плащ, который в путешествиях не раз заменял мне постель, одеяло и подушку, я не могла им отдать.

— Слушайте, — сказала я им, — не надо танцевать за пальто. Если я когда-нибудь сюда вернусь, я обещаю, что привезу и пальто, и свитер. Не на обмен, а в подарок. Ладно?

— Хорошо, мамуни, — согласились они, — но нам так холодно. И все придвинулись ближе к огню.

Потом я заметила, что лесные кхонды очень неохотно что-то продавали и всегда предпочитали менять. Дело в том, что испокон века в горах донгрия кхондов существовал натуральный обмен. Лесные кхонды гор Неомгири узнали, что такое деньги, всего несколько лет назад. Может быть, даже не более трех. Для большинства из них таинственные бумажки, называемые деньгами, непонятны.

И поэтому донгрия кхонды не знают, что несут им деньги. Они и не представляют, каких жертв потребует от них новая богиня по имени Рупия...

РАЗБОЙНИКИ В ДЖУНГЛЯХ

Однажды мы разговаривали с Джанмутти. Она сказала мне:

— Домбы душат нас. Жить не дают.

— Как же они душат вас, Джанмутти?

Она пугливо обернулась по сторонам и прошептала:

— Я не могу сказать об этом. Они обязательно подслушают и потом отомстят.

— Ну, где же они?

— Домбы совсем близко. Вот.

Я посмотрела туда, куда показывала Джанмутти, и увидела группу хижин. Сначала мне казалось, что это продолжение Камбеси. Но хижины отличались от домов кхондов. Они были больше, добротнее и чище. И одежда людей, сидевших около этих домов, отличалась от одежды кхондов. Женщины были в сари, а мужчины — в дхоти. Это была одежда людей долины.

— Ну и что? — удивилась я. — Люди как люди.

— Они — не люди, они — разбойники, — опять зашептала Джанмутти.

И она была права. Почти к каждой деревне лесных кхондов прилепились деревушки-паразиты — настоящие разбойничьи гнезда, хотя и вполне благопристойные с виду.

Говорят, еще лет сто назад по долинам и предгорьям Карапутского округа бродило племя воров и бандитов — предки нынешних домбов. Сейчас трудно сказать, какие именно условия содействовали превращению воров и бандитов в торговцев и ростовщиков. Известно только, что племенные традиции живучи — и хорошие, и плохие. Иногда они даже расцветают в соответствующих условиях пышным цветом и как бы получают вторую жизнь. Так и у домбов. Новое занятие крайне нуждалось в старинных методах грабежа и разбоя.

Объекта для своей деятельности в долине домбы уже не смогли найти — там были свои торговцы и ростовщики. И домбы не поленились отправиться в джунгли и даже подняться в горы. У них оказались достойные покровители: местные индусские раджи и князьки доверяли домбам функции сборщиков налогов с подопечных территорий. Поэтому домб был для кхонда не просто домб, а лицо, облеченное властью, человек, близкий к радже. Домбов поддерживал кое-кто и повыше раджи — белые сахибы, властители всей страны. Дело в том, что многие домбы приняли христианскую веру. Этого было достаточно.

Потом покровители ушли, но традиционный страх перед домбами остался. И этот страх стал причиной многих бедствий.

Правда, домбы не всех пытаются запугать. С вождями они стараются наладить дружественные отношения, чтобы заполучить их поддержку в грабеже и эксплуатации рядовых кхондов.

Домбы, прежде всего ростовщики. На долю кхонда выпадает немало трудных и полуголодных лет, и поэтому часто он стучится в дверь домба и просит одолжить денег. Почти каждый кхонд что-то должен домбам. Процент очень высокий — сто в год. Давая деньги взаймы, домбы, как правило, требуют возвращать долг натурой. При пересчете денег на продукцию они бессовестно обманывают своих должников. Там, где деньги еще не укоренились, как, например, у лесных кхондов, домб может дать рис и раги, но за все это надо платить урожаем, и при этом в количестве во много раз большем. Пользуясь неграмотностью и доверчивостью кхондов, домбы нередко требуют, чтобы берущий в долг поставил свою подпись на чистой бумаге. После этого домб проставляет в бумаге, приобретшей силу официального документа, любую произвольную цифру. Сумма долга иногда возрастает до фантастических размеров, поэтому долги переходят из поколения в поколение. Должники нередко не только отдают домбу-кредитору свой урожай, но и бесплатно работают на его полях. Но изъятие урожая — это еще не все. Пользуясь различными махинациями, обманом и мошенничеством, они отбирают у кхондов землю.

Отобранная земля может находиться в распоряжении домба и десять, и двадцать лет. Часто, припугнув кхонда, домб умудряется перевести эту землю на свое имя, и практически невозможно отсудить ее у кредитора. Есть также и «законные» пути получить землю кхонда в свое полное владение. Нередко, оказываясь в крайне трудном положении, без пищи и иных средств к существованию, кхонды вынуждены продавать свои участки. Представления о цене на землю они не имеют, поэтому домбы, пользуясь бедственным положением кхондов, приобретают их землю по баснословно малой цене. Иногда просто за мешок раги или падди. Цена может упасть даже до бутылки мохуа. Это вино домбы приготовляют сами. Такой бутылки достаточно, чтобы как следует напоить кхонда. Похмелье всегда бывает горьким и тяжелым: владелец поля обнаруживает, что он продал свою землю домбу. Правда, он не помнит, как это произошло и сколько ему заплатили, но присутствовавшие при попойке домбы в один голос утверждают, что он продал. Можно и не расходовать вино. Только надо держать на примете семьи, где нет сыновей-наследников, и терпеливо ждать смерти хозяина. А можно и не ждать и помочь ему, если тот слишком долго зажился на белом свете. Когда хозяин умрет (неважно как), домб объявляет его своим должником. Был он им или не был, это не имеет никакого значения. Достаточно предъявить запуганным родственникам фальшивые документы, и дело сделано.

В районе Кумбхикоты, где находится большая деревня домбов, в последние годы официально зарегистрировано девять случаев перехода земли кхондов к домбам. На самом деле положение куда более удручающее. В деревне Кумбхикота все лучшие участки отобраны домбами за долги или же просто взяты ими насильно. Та же картина и в Курли, и в Камбеси. Бывает крайне сложно и трудно выяснить, чьи поля и сады отошли к домбам. Да и сами кхонды скрывают действительное положение дел. Они боятся домбов, страшатся их мести. Когда спрашиваешь их об этом, кхонды становятся молчаливыми, замкнутыми и испуганно оглядываются по сторонам. Но даже при таком положении вещей трудно скрыть то обстоятельство, что фактическими хозяевами большинства полей и в Курли, и в Камбеси являются домбы. А кхонды только их рабы, которых хозяин даже не кормит на работе.

А теперь представьте себе такую сцену. Урожай собран. Группа домбов в десять — двадцать человек появляется в деревне кхондов. Они идут по деревне не спеша, вразвалку, выбирая для начала хижину по-лучше. Все настороженно и пристально следят за ними. Жители не знают, кто будет первый, но уже уверены, что беда не минует никого. Но вот хижина выбрана, и первая жертва бьется в руках грабителей. Кхонды скрываются по своим домам и с чувством неизбежности и обреченности ждут, когда к ним войдут. Домбы пришли собирать дань. Но дань имеет всегда свои установленные размеры. Здесь же все зависит от настроения и характера членов шайки. Домбы претендуют на большую часть урожая, а иногда и на весь урожай вне зависимости от того, должен им человек или нет. Урожай отбирается просто так, потому что домбам он тоже нужен. Пострадавшие ничего не получают. Но разве бывали случаи, чтобы ограбленному на большой дороге давали что-то взамен?

Грабеж в полном смысле этого слова происходит средь бела дня. Если требование домбов-разбойников не выполняется немедленно, пеняйте на себя. Тогда у вас заберут не большую часть урожая, а весь, и заодно прихватят с собой скот, если он у вас имеется, деньги, украшения. Все вплоть до кухонной посуды. Так и движется эта шайка от дома к дому, забирая все, что ей понравится. А в деревне стоит напряженная, зловещая тишина. Тишина страха и беспомощности. Тишина, которую изредка нарушают смех и громкий разговор домбов, и крики, и мольбы очередной жертвы...

Но ограбление может быть и не групповым, а индивидуальным. И не обязательно в день, когда урожай собран. Такое случается каждый день. Домбы воруют у кхондов все. Сами кхонды воровать не умеют, они доверяют своим соседям и не запирают дверей.

За две недели до моего появления у лесных кхондов домб пришел в Камбеси и забрал, или, точнее говоря, украл, у одного из жителей деньги, украшения и даже еду. Грабеж налицо. Но пострадавший в полицию пойти побоялся. Во-первых, полиция далеко, в Биссемкатаке, неизвестно, дойдешь ли. Ведь домбы не брезгают убийствами. Они мстят по всем законам воровской шайки: донесший должен быть убит. Во-вторых...

Вот какие истории иногда случаются.

В Кумбхикоте жила девушка. Я не буду называть ее имени. Вместе с группой своих родственников она спустилась с гор и отправилась на местный рынок. Там она приглянулась одному домбу. И она, и ее украшения. С помощью других домбов он похитил ее. Родственники пытались ее спасти, но домбы пригрозили забрать у них все имущество. Испуганные родственники отступили. Над девушкой надругались и сняли с нее все украшения — случай, подлежащий разбору в уголовном суде. Отец девушки и родственники после некоторого колебания все-таки обратились в полицию. Но домбы опередили их. Они дали взятку местному полицейскому, и тот обвинил отца девушки в клевете. И пообещал передать дело в суд. Не искушенные в правовых тонкостях, наивные и неграмотные кхонды попали в беду. Они всерьез поверили, что предстанут в суде в качестве ответчиков (возможно, эта вера имела свои основания). Отец девушки продал последнего буйвола и отдал сто рупий полицейскому. Тот милостиво согласился прекратить дело.

Ростовщичество, грабеж, убийства и насилия — это еще не полный список. Остается торговля.

Между лесными кхондами и рынком непробиваемой стеной стали домбы. Кхонды совершенно неопытны в рыночных делах, и поэтому они нередко просят домбов помочь им. На мой взгляд, это все равно, что просить вора или грабителя посторожить ваше имущество. Но случается так, что у кхондов нет выхода. Надо, например, продать буйвола или быка, свинью или козу. Домбы охотно соглашаются помочь. Они продают их, но владельцу скотины отдают половину денег, а иногда совсем не отдают. Нередко взрослый буйвол в руках домба превращается в буйволенка, а большой бык в только что родившегося бычка. На рынке, как известно, за телят платят намного меньше. До самого последнего времени единственными торговцами в деревнях кхондов были домбы. Они доставляют в горы примитивные сельскохозяйственные орудия, ткани, одежду, дешевые украшения и т.д. За все это приходится платить намного больше, чем на рынке в долине. Поэтому лопата приобретает стоимость плуга, хлопчатобумажные ткани оказываются в несколько раз дороже шерстяных, а медные украшения по цене превращаются в золотые.

Домбы с детства приучаются пользоваться плодами чужого труда. Нередко можно видеть, как маленький, но уже постигающий премудрость жизни домб отнимает у ребенка-кхонда все, что ему нравится. Часто дети домбов бьют детей кхондов, и те, как и их родители, не решаются защитить себя. Разбойников и воров воспитывают с детства.

Весной 1964 года в Биссемкатаке была создана так называемая «Схема по развитию донгрия кхондов». Глава Схемы Курунакар Патнаик, человек честный и мужественный, объявил беспощадную войну домбам. Но он хорошо понимал, что выиграть ее не сможет, если не найдет поддержки у самих лесных кхондов. А чтобы добиться поддержки, надо завоевать доверие. Дело это далеко не легкое. Казалось бы, все ясно. Домбы — разбойники, грабители, попросту уголовники, кхонды — потерпевшая сторона. Согласно формальной логике, кхонды должны были бы без звука пойти за Патнаиком. Но в жизни всегда все сложнее и запутаннее. Психология человека, воспитанного с детства в страхе перед домбами, не могла сразу измениться только от одного сознания, что Патнаик друг, а домбы враги. Для этого еще требовалось мужество. Очень много мужества — и самим кхондам, и Патнаику. Необычайно трудно представить всю ту кропотливую работу Патнаика, которую ему пришлось провести среди лесных кхондов. Каждый день приносил огромное количество самых неожиданных вопросов и проблем. И многие из них были вовсе не безобидными. Домбы первые поняли, что за главой Схемы стоит сила, которая покончила с их прежними покровителями и приведет к неизбежному концу господство их разбойничьей династии. Они поняли, но не испугались. Они не из тех, кто легко сдается. Война так война. Сначала был применен испытанный метод — запугивание, но Патнаик оказался не из пугливых. Потом начались более конкретные угрозы. Патнаику сказали, что его убьют.

— Попробуйте, — ответил он. — Я вам не неграмотный кхонд.

Домбы поняли и пробовать не стали. Но я хорошо помню ненавидящие взгляды, которыми провожали домбы главу Схемы.

Согласно Схеме, кхондам был предоставлен долгосрочный заем для погашения задолженности. За шесть месяцев существования Схемы кхонды, таким образом, выплатили домбам четырнадцать тысяч рупий. И это только часть долга двадцати деревень.

Незаконно захваченные домбами поля стали возвращать их прежним владельцам. Но именно здесь встретилось больше всего трудностей — ведь предстояло установить, какое поле отдано домбу, а сделать это было нелегко.

Патнаику удалось прекратить продажу урожаев фруктов домбам за бутылку мохуи. Тут же в горах был создан закупочный пункт, и кхонды смогли, минуя домбов, продавать фрукты и другую продукцию по твердым рыночным ценам.

Кончается и торговая монополия домбов. Рядом с деревней Курли есть теперь лавочка, принадлежащая Схеме. Там есть все необходимое для кхондов: рис, раги, табак, соль, сельскохозяйственные орудия, одежда, ткани, топоры, одеяла, нитки, иголки и даже тарелки. Цены в лавке обычные. Кроме этого кхонды могут приобретать товары в кредит. Наибольшим спросом пользуются рис, раги, табак, одеяла, сари и, конечно, сельскохозяйственные орудия. Каждое утро около лавки толчется десятка два кхондов. Сюда приходят из Курли и из других деревень. Лавка превратилась в своеобразный центр общественной жизни. Здесь обсуждаются повседневные дела, здесь вы услышите массу интересных новостей, здесь уже не боятся ругать домбов. Может быть, потому, что домбы сюда не ходят? А может быть, и нет. Кто знает...

Что касается воровства и грабежей, с этим еще бороться трудно. Правда, такие случаи сразу становятся известны Патнаику. Говорят ему, а не сообщают в полицию, потому что Патнаику уже верят. Но сил у сотрудников Схемы пока еще мало. Слишком опытен и коварен враг, с которым им пришлось столкнуться. Но, главное, — борьба началась, и она уже принесла свои результаты.

* *

*

Время летит быстро. Кажется, как будто только вчера мы пришли в Курли, а сегодня снова в путь.



Над Курли стоит ясное прохладное утро. Легкий туман прикрывает вершины гор, но окрестные джунгли залиты ярким солнечным светом. Джани Курли и бисмаджи идут с нами до Биссемкатака. Остальные, а среди них Джангили, Мидру, Сикоку Сита, Джанмутти и даже обидевшийся на меня Мамеджани, вождь Мандавали, проводят нас до границы владений донгрия кхондов.

По дороге к нам присоединяются еще человек десять, и мы больше не походим на солидную и серьезную экспедицию, а скорее напоминаем живописную и очень шумливую шайку лесных бродяг. Но вот и последняя деревня Мунигуда. За ней будет необычно тихая для этих мест река. За рекой кончаются владения донгрия кхондов. Мы прощаемся. Каждый подходит и делает намасте — школа Патнаика. Мы переходим реку, а с того, оставшегося позади берега нам кричат:

— Мамуни! Приезжай еще!

— Мамуни! Не забудь привезти пальто! — Это, конечно, Мидру.

Ну, что ж, приеду, если удастся. И привезу пальто.

ГОРЫ БОНДО. КАКИЕ БЫВАЮТ ТИГРЫ

От Биссемкатака до Корапута —100 миль

От Корапута до Джейпура — 14 миль

От Джейпура до гор Бонда — 52 мили

От границы гор до Мудулипады — 10 миль

Узкая лента дороги то карабкается по горной крутизне, то спускается на равнину. А джунгли все тянутся сплошной зеленой стеной. Когда между ними образуется просвет, можно увидеть вершины гор. Солнечный свет клубится над ними золотой дымкой. Их тени ложатся причудливыми очертаниями на узкие, похожие на ущелья долины. Здесь можно ехать очень долго и не встретить ни одного человека. Не увидеть ни одного дома или деревни. А только горы и джунгли, джунгли и горы. Полей и плантаций тоже нет. Джунгли стоят не тронутые рукой человека, как стояли они сотни, а может быть, и тысячи лет назад. И где-то под их прикрытием на крутых склонах гор, в тесных ложбинах притаилась древняя жизнь, временами дающая знать о себе дымом костров и боем барабанов. Странная, непохожая на нашу жизнь. Там свои законы, свои обычаи, свои боги и духи. Люди из той жизни, скрытой тысячелетними джунглями, ведут свой счет времени. Их время движется медленно, очень медленно. Оно не соответствует нашему. Их настоящее — наше прошлое. Наше настоящее — их будущее. Для того чтобы увидеть прошлое, оказывается, не нужна машина времени. Достаточно джипа и иногда собственных ног.

В джипе нас трое: шофер, мистер Сераф из коллекторского оффиса Корапута и я. Мы едем в племя бондо.

Джунгли по-прежнему безлюдны. Колеса джипа грохочут по бревнам, вернее, по бамбуковым стволам. Внизу среди нагромождений гранитных камней течет горная река. Она уходит вдаль к зарослям бамбука и папоротника. Вдоль реки, маня тенью и прохладой, стоят заросли манговых деревьев. Наконец джунгли заметно редеют, и сквозь деревья проглядывают клочки рисовых полей. Между полями и джунглями примостилось несколько десятков домиков. Это деревня Говиндапалли. Мы останавливаемся у деревенской придорожной харчевни. В харчевне несколько молодых парней пьют крепкий, похожий на кофе чай.

— А, Сераф! — кричит кто-то из них, завидя наш джип. — Куда путь держите?

— К бондо. Знакомьтесь, пожалуйста, — поворачивается ко мне Сераф. — Это парни из местного Блока по развитию племен.

— Очень приятно. Что вы знаете о бондо? Парни из Блока замялись.

— Видите ли, наш Блок только что создан, и мы сделали еще мало. Не успели. И до бондо — вы ведь спрашиваете о горных бондо? — еще не добрались. Но если вы едете туда, то увидите много интересного. Только будьте осторожнее.

— А что такое?

— Очень агрессивное племя. В общем, сами увидите. — А карта этого района у вас есть?

— Кажется, была.

Через несколько минут мне приносят карту.

— Это карта нашего панчаята. Вот Говиндапалли. Здесь горы Бондо.

На карте тщательно очерчена граница территории бондо. А сама территория — большое «белое пятно», на котором стоит ободряющая надпись: «Район топографически не обследован». И только небольшой кружочек Мудулипады сиротливо чернеет на этом пятне.

«Ну, что ж, — подумала я, — на земле еще много «белых пятен», и в самых неожиданных местах. Не я первая, не я последняя...»

От Говиндапалли мы свернули на грунтовую дорогу. У ее начала стояла табличка с надписью «Дорога к горам Бондо». А горы высились прямо перед нами. Они были покрыты густыми джунглями, и их зелено-синие вершины громоздились одна над другой. Мы миновали несколько деревень так называемых нижних бондо. И нижние бондо, и верхние, или горные, бондо — это одно племя. Но район нижних бондо оказался легкодоступным, и поэтому под влиянием культуры других народов они утратили значительную часть своей самобытности. Одежда нижних бондо иная, чем у горных. Мужчины нередко носят дхоти, а женщины — короткий саронг (кусок ткани, прикрывающий тело от плечей до колен); такой саронг можно видеть на крестьянках ория.

Мили через три кончилась грунтовая дорога, и джип пошел по широкой тропе, резко поднимающейся в гору. Тропа с одной стороны прижималась к крутому склону, с другой — обрывалась круто вниз. Там, внизу, среди бамбуковых зарослей, шумела горная река. Джип в буквальном смысле слова карабкался вверх. Его скорость приближалась к нулю. Если бы мы пошли пешком, то, очевидно, были бы на месте гораздо скорее. Тропа изобиловала крутыми поворотами, и временами задние колеса машины повисали над обрывом. Поваленные ураганами деревья преграждали путь. Нам приходилось выходить из машины и с помощью ломика и топора расчищать путь. Тропа становилась все круче, ущелье внизу — глубже. Иногда нос машины задирался вверх, мотор глухо урчал, и джип предательски оседал на задние колеса. На крутых подъемах мотор глох, и мы втроем толкали джип через колдобины и замысловатые сплетения гигантских корней, загромождавших тропу. Наконец мотор заводился, и мы ехали следующие двести метров. Потом снова выходили и снова толкали. В некоторых местах джип с трудом протискивался между стволами деревьев. Ветви хлестали по кузову и по лицу. Пока машина шла своим ходом, мы отдыхали. Спины наши взмокли, глаза заливал пот. Передышки были короткими, а потом все опять начиналось сначала.

Стая обезьян, проносясь по деревьям, заметила нас и ради любопытства спустилась вниз. Обезьяны расселись на тропе, показывали на нас пальцами, прищелкивая и о чем-то переговариваясь, и временами издавали пронзительные, визжащие звуки. Видимо, они смеялись. Но нам было не до смеха. Наконец мы одолели очередную вершину. Оттуда открылся неожиданно широкий вид на всю горную страну. Был конец дня, и косые лучи солнца освещали бесконечную гряду гор, темно-синие массивы джунглей и нашу тропу-дорогу, которая снова уходила куда-то в заросли.

— Еще один перевал, — сказал Сераф, — и мы у бондо. Из зарослей на тропу выпорхнуло несколько павлинов.

Они остановились, распустив свои сине-зеленые с золотистым оттенком хвосты, и проводили нас удивленными взглядами.

Джип начинал свое последнее восхождение. Наступали сумерки. Мы миновали очередной крутой поворот, и вдруг Сераф спокойно и просто сказал:

— Тигр.


Впереди на тропе, шагах в пятнадцати от нас, стоял крупный матерый тигр. Мы остановились. Тигр был превосходен. Широкие мощные лапы, длинное мускулистое тело. Увидев, что мы остановились, он уселся на задние лапы и стал нас бесцеремонно разглядывать.

— А я, как назло, даже ружья не взял, — пожалел Сераф. — Говорил мне коллектор: не езди без ружья к бондо. А я забыл. Вот теперь и выпутывайся.

Моя рука автоматически потянулась к фотоаппарату. Такой кадр я была не в силах пропустить. Я сидела с краю, а джип был открыт. Только верх кузова прикрывал брезент. Поэтому снять тигра было не трудно. Мои манипуляции с фотоаппаратом не произвели никакого впечатления на тигра, он продолжал по-хозяйски сидеть на тропе. Шофер посигналил, а потом включил фары. Но тигр упрямо мотнул головой. И это могло означать только одно: «Не старайтесь, все равно не уйду». Поразмыслив немного, тигр решил разглядеть нас поближе. Он лениво, как бы нехотя поднялся и медленно направился к нам.

— Решайте быстро, — зашептал шофер. — Дать задний ход я не могу, уже плохо видно. Или я сдвинусь, и мы свалимся в ущелье, или я останусь на месте, и тигр нас съест. Выбирайте, что лучше.

Выбор был крайне беден. Но мы решили, и джип остался на месте. Наше положение было смешным и трагическим. Три взрослых человека, совершенно беспомощные, сидят и ждут, когда тигру заблагорассудится их съесть. А тигр медленно, шаг за шагом приближается к машине. Мы впиваемся в него глазами и начинаем его гипнотизировать:

— Довольно, довольно. Остановись. Ни шагу дальше. Стоп, стоп.

Пройдя пять шагов, тигр снова садится и таращится на нас. Мы — на него.

Шофер опять сигналит, опять включает фары. Но тигр только щурится от яркого света и не двигается.

— Давайте его напугаем, — говорит Сераф.

— Как?


— Будем кричать.

И мы в три здоровые глотки завопили — больше, как я теперь подозреваю, от отчаяния:

— Уу-го-го! И-го-го! Гав-гав-гав! Ух-ух! Трюх-трюх!

И еще что-то в этом роде. Горное эхо подхватывало наши дикие крики и разносило по джунглям. Прислушиваясь к собственным крикам, я подумала, что, если сейчас перед нами только один тигр, возможно, через несколько минут их будет десять. И еще придут львы и дикие слоны. И уж тогда они нам покажут...

Тигр с удивлением слушал этот своеобразный концерт. Видимо, это начинало ему надоедать. Он открыл пасть, вооруженную острыми клыками, и рявкнул. Мощное «р-р-р-р-ы» прокатилось по джунглям. И это явно означало: «Заткнитесь!» Мы «заткнулись». Потом тигр поднялся. На его морде было презрительное выражение. Если бы он умел говорить, то мы бы услышали такие слова: «Можете кричать сколько хотите. Плевать мне на вас. Я пошел». Он медленно двинулся вдоль тропы, изредка бросая на нас пренебрежительные взгляды. Мы поехали за ним. Через сотню-другую шагов он снова сел, а мы остановились и стали кричать. Тигр, подрагивая ушами, встал и опять нехотя двинулся вперед. И снова сел.

Все это длилось на протяжении целой мили, не менее сорока минут. Тигр шел, мы ехали, он садился, мы останавливались и кричали. Потом неожиданно он исчез за поворотом. Стало совсем темно, и пришлось включить фары. Теперь мы продвигались по обрывистой тропе совсем медленно, каждую минуту ожидая нападения из окутанных ночным мраком зарослей. Но тигр перестал нами интересоваться. Уже в полной темноте мы преодолели последний перевал. Тропа пошла под гору. Внизу угадывалась обширная долина. Где-то впереди вдруг замелькал и задвигался огонек. Он приближался и рос, и наконец, мы увидели человека, который держал в руке керосиновый фонарь.

— Это Мисра, — сказал Сераф. — Учитель из школы бондо. Он вам поможет познакомиться с племенем.

Мисра поднял фонарь на уровень головы, и я увидела тонкое и нервное, почти мальчишеское лицо.

— Я не ожидал вас так поздно, — сказал он, застенчиво улыбаясь.

— Нас задержал тигр, — ответил Сераф.

— Тигр?

— Да, именно.



— А далеко отсюда? — обеспокоился Мисра.

— Нет, не очень. Правда, сейчас трудно сказать, где это произошло.

— Эй, Сома! — крикнул Мисра.

Откуда-то из темноты вынырнул мальчик лет десяти.

— Поднимись в деревню, скажи, что тигр близко.

Мальчик исчез, и через несколько минут где-то чуть повыше раздались тревожные крики. Вдруг совсем рядом поднялся язык пламени. Он осветил несколько деревьев, хижины под ними и метавшиеся фигурки людей.

— А, зажгли костер, — сказал Мисра. — Бондо всегда так делают. Тигры боятся огня.

И оттого, что мы уже доехали и рядом были люди, много людей и этот симпатичный Мисра, а тигр остался где-то позади и теперь не был опасен, мне стало весело. Так весело, что я не могла сдержаться и засмеялась. Серафу и шоферу тоже почему-то стало весело, и они тоже засмеялись. Мисра, глядя на нас, тоже засмеялся. Но нам троим становилось все смешнее и смешнее, и мы при упоминании о тигре стали буквально корчиться от смеха. Мисра перестал смеяться и удивленно смотрел на нас. А мы не могли остановиться. Удивление на лице Мисры сменилось растерянностью, и он по очереди пристально смотрел на каждого из нас. А мы все смеялись и смеялись. Наконец Мисра не выдержал.

— Что с вами случилось? — спросил он с ужасом. Его испуг подействовал на нас отрезвляюще.

— Простите, это нервное, — ответила я.

— Я понимаю, — сказал Мисра, — вы переволновались. Встретить тигра не шутка. Но почему такая странная реакция?

— Каждый делает, что может, — хихикнул в последний раз Сераф. — А вы ведь знаете, — начал он уже серьезно, — три дня назад в том же месте убили тигра-людоеда. Он задрал восемьдесят человек. Коллектор назначил за его голову шестьсот рупий. Ну, вот один охотник его выследил. Две недели шел за ним и наконец убил.

— Я слышал что-то об этом, — подтвердил Мисра.

Потом я шла по узенькой тропинке за Мисрой. Керосиновый фонарь освещал небольшой тусклый круг у нас под ногами. Мы дошли до пустого заброшенного домишки, который я не разглядела в темноте.

— Вот здесь будете жить, — сказал Мисра.

— А Мудулипада, где она? — спросила я.

— Это и есть Мудулипада. А бондо ваши ближайшие соседи. Завтра вы их увидите.

На полу лежало несколько одеял. Поистине королевское ложе. Я опустилась на них и ощутила, как тяжелая, давящая усталость навалилась на меня. Я закрыла глаза и увидела: сильный матерый тигр идет по тропе прямо на меня...





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет