Дороги джунглей издательство



жүктеу 3.45 Mb.
бет7/18
Дата04.09.2018
өлшемі3.45 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   18

ИСТОРИЯ КАДАНА И ЛАКШМИ

Из уру Розового дерева видны горы, покрытые джунглями. Когда их освещают лучи восходящего солнца, они становятся розовыми. В сумерках вершины тонут в сиренево-голубой дымке. Горы и джунгли — на многие мили вокруг. Кадан часто поднимался на соседнюю гору и смотрел вдаль. Он хотел узнать, что там, за этими вершинами и лесом. Но он опять видел горы и джунгли. Старики говорили, что на востоке, за горами, лежит долина. Она совсем плоская, там нет гор, а джунглей осталось совсем мало. В центре долины стоит большой уру. Такой большой, что если собрать все уру мудугаров вместе, то все равно этот уру будет больше. Уру в долине называется Коимбатур. Оттуда когда-то вторглись в Аттаппади завоеватели — ирула. Кадан не мог себе представить этой плоской долины и уру Коимбатур. Но каждый раз, когда он смотрел на вершины дальних гор, то ощущал смутную, неясную тревогу. Он не мог объяснить, что это такое. Временами тревога превращалась в тоску. Она захватывала его врасплох во время работы, в часы вечерних бесед, в ночи полнолуния, когда горы тонули в голубом лунном тумане. Юноши и девушки в такие ночи собирались на площади в уру. Юноши пели песни. Одна из них очень нравилась Кадану.

Ты моя любовь, маленький попугай,

Ты застенчива, как девочка,

Но я знаю, твои поцелуи сладки.

Я смотрю, как грациозно ловишь ты жемчуг в реке,

Я любуюсь твоими золотыми браслетами и серьгами.

Ему нравился ритм этой песни, но девушки его не интересовали. Он не подходил к ним, а сидел в стороне и думал о плоской долине за горами. Однажды, когда молодежь смеялась и шутила, Кадан подсел к старикам.

— Вы знаете дорогу в долину за горами? — спросил он их. Никто не помнил дороги. Мудрый седой манукаран уру сказал:

— Зачем тебе, Кадан, дорога в долину? Великий бог повелел мудугарам жить в Аттаппади. Там, за горами, не наш мир. Великий бог гневается на мудугаров, уходящих на восток за горы. Иди танцуй с девушками. Ты еще совсем молод.

Короткими ночами Кадану часто снился один и тот же сон. Он стоит на горе около уру и смотрит на восток. На востоке простирается нечто странное и плоское. Кадан знает, что ему надо обязательно туда. Он взмахивает руками, и они становятся похожими на крылья. Крылья отрывают его от горы и поднимают ввысь. Он летит на восток над пиком Великого бога. Но угрюмая серая громада пика начинает расти. Гранит оживает. Над ним поднимается Великий бог. Он похож на старого манукарана. Такое же морщинистое лицо и длинные пряди седых волос.

— Куда летишь, Кадан? — спрашивает бог голосом манукарана.

— Куда летишь, Кадан? — вторит эхо в горах. — Там, за горами, не наш мир. Я повелел мудугарам жить в Аттаппади. — И Великий бог протягивает руки к Кадану. Руки становятся все длинней и длинней. Вместо пальцев на них когти, как у тигра. Кадан понимает, что ему не уйти. Когти впиваются в тело. Кадан начинает падать и кричать. Но не слышит своего голоса. Ужас сковывает руки и ноги, и он просыпается. Потом долго лежит с открытыми глазами на циновке около хижины и смотрит на звезды. Угол неба на востоке темен. Изломанная линия вершины Великого бога заслоняет звезды. Кадану больше не хочется спать. Узкая полоска алой зари начинает разгораться в стороне большого уру Коимбатур.

Однажды в уру из долины пришел бродячий торговец. Он продавал бетель, биди, спички и еще какую-то мелочь. Кадан спросил его о Коимбатуре.

— Э, парень, — сказал торговец, — как туда добраться, я расскажу. А вот деньги у тебя есть?

Денег у Кадана не было. Торговец посоветовал ему поискать меду и продать его лавочнику, что живет около Агали. «Но об этом никто не должен знать», — предупредил его торговец. Целый год Кадан носил дикий мед в лавку около Агали. Лавочник дал ему за все тридцать рупий вместо ста. Кадан бережно завязал смятые рупии в дхоти, сложил свой нехитрый багаж в маленький узелок и на рассвете одного летнего дня двинулся через джунгли и горы на восток. Он шел долго. Пик Великого бога становился все меньше и меньше и наконец исчез за горизонтом. Кадан упорно шел в ту сторону, откуда каждый день поднималось солнце. Он почему-то был уверен, что солнце можно увидеть перед утром, отдыхающим на сухой земле плоской, неведомой ему долины. Он хотел прийти туда на рассвете и посмотреть на пробуждающееся солнце. Идти было нетрудно. В лесу он чувствовал себя как дома, знал приметы тех мест, где можно найти съедобные коренья, и помнил повадки горных ручьев с чистой прохладной водой. Спал он иногда в лесу, иногда в затерянных глухих деревушках. Однажды с вершины горы он увидел петляющую по лесистым склонам широкую тропу. Он спустился к ней и замер в изумлении. Тропа была ровная и совершенно гладкая. Кадан присел на корточки и потрогал ладонью ее твердую поверхность. Черный слой чего-то неизвестного покрывал тропу. Вдруг Кадан услышал приближающийся сзади шум. Он едва успел отскочить в сторону. Мимо него, пуская клубы синего дыма, пронеслась машина. Тропа была небезопасна. Кадан и до этого видел машины. На одной из них приезжал к лавочнику из Агали человек от дженми Маннаргхат Мопил Найяра. Кадан никак не мог понять, что за сила двигает машину. Он всегда замирал, когда шофер включал мотор. Он ждал чуда, и оно всегда свершалось. Машина начинала двигаться. Однажды, когда у машины никого не было, Кадан решил посмотреть, кто сидит в ней и двигает ее. Но машина была закрыта. Тогда Кадан приложил ухо к радиатору. Там никто не дышал и было тихо. «Спит, наверно», — подумал он и тихонько постучал в радиатор.

— Айя, а-айя, — позвал Кадан.

Но никто не откликался. В это время вышел шофер и отогнал его.

Машина у дженми были небольшая. А эта — огромная и шумная. В ней сидело много людей. Он осторожно, с оглядкой пошел дальше по тропе. Из-за поворота он увидел маленькую бамбуковую харчевню. Кадан не осмелился в нее войти. Там сидели люди, которых он не знал. Но его окликнул хозяин, и тогда Кадан, осмелев, спросил, куда едет эта большая... Он не знал, как она называется.

— А, автобус? — догадался хозяин харчевни. Кадан запомнил слово.

— Автобус едет в Коимбатур. Ты тоже туда собрался?

— Да, — несмело ответил Кадан.

— Ну, тогда стой здесь и жди следующего. На нем и доедешь, — и хозяин снова скрылся в харчевне. Солнце уже склонялось к горизонту, а автобуса все не было. Но Кадан был терпелив. Наконец послышалось урчание, и из-за поворота, поднимая клубы пыли, показался автобус. Скрипнув тормозами, он остановился у харчевни.

Кадан неловко, боком, стараясь удержать равновесие на металлической подножке, втиснулся в автобус. Он боялся пройти дальше и встал у входа.

— Ты что здесь стоишь? — прикрикнул на него кондуктор. — Платить не хочешь? Тогда уходи.

Кадан осторожно начал развязывать узелок на дхоти.

— Аа, — удовлетворенно протянул кондуктор. — Иди, садись.

Кадан никогда не сидел на скамье, где ноги надо опускать. Но он повиновался. Кондуктор дал ему билет. Он бережно увязал его вместе с деньгами.

Автобус тронулся. У Кадана что-то оборвалось внутри и сладко заныло. Как в том сне, когда он летел на восток. От неудобного сидения ноги у него стали затекать. Он следил по солнцу, правильно ли едет автобус. Но тропа вдруг повернула на юг и автобус тоже. Кадан заволновался. Он хорошо знал, что плоская долина на востоке. Автобус вез его куда-то не туда. Кадан пожалел, что доверился людям, которых не знал. Он не выдержал и крикнул.

— Остановите! Вы везете меня не туда!

— Ты чего кричишь парень? — поднялся кондуктор.

— Куда тебе надо?

— Мне надо на восток.

— Восток? — переспросил кондуктор. — Такой остановки нет.

В автобусе засмеялись. Кадан готов был заплакать. Над ним никогда так обидно не смеялись. И потом, надо было что-то предпринять. Автобус неотвратимо уходил на юг. Кадан бросился к двери. Кондуктор оттолкнул его.

— Ты что, ненормальный? Подожди до остановки.

Через несколько минут Кадан сошел. Он сразу же опустился на корточки, чтобы дать отдых затекшим и ослабевшим от волнения ногам. У прохожих Кадан спросил об автобусе на Коимбатур. Те сказали, что надо ждать здесь.

Снова пришел автобус, и снова Кадан втиснулся в него. Он был так измучен, что теперь ему было все равно куда ехать. На скамью он не сел, а опустился на корточки прямо на пол.

— Билет, — сказал ему кондуктор.

Кадан вынул из узелка старый билет и показал его.

— Ты что мне голову морочишь? — рассердился кондуктор. — Где ты взял этот билет?

— Я купил его у человека в зеленом автобусе, — вежливо ответил Кадан.

— А это красный автобус. — Кадан не заметил насмешки в голосе кондуктора.

Он заплатил за второй билет. Стараясь запомнить, какой билет на красный автобус, какой на зеленый, он увязал их вместе с деньгами. Он был уверен, что билеты намного важнее денег. Ведь только с помощью этих бумажек он сможет попасть в уру Коимбатур. Становилось темно, и в автобусе зажгли свет. Кадан на мгновение закрыл глаза — так ярок был свет. Он смотрел на прозрачные шарики, но язычков пламени разглядеть не мог. Они были как маленькие солнца. Такого чуда он еще не видел. Даже у Великого бога не было такого. Священный огонь на пике Малаишвара был ясен и понятен. Керосиновая лампа ему была знакома. Там все понятно — огонь рождает другой огонь. А здесь Кадан не заметил, чтобы кто-нибудь подносил огонь к прозрачным шарикам. Он все смотрел и смотрел на эти шарики, пока не стало больно глазам и в них не заплясали колкие цветные искры. И тогда Кадан подумал, что тоска, которая мучила его по долине за горами, была ненапрасной. Здесь все было необычно и чудесно. Чужой и непонятный мир, в который он вступил теперь, манил его с новой силой и захватывал своей необъяснимостью.

Плоскую долину, по которой шел автобус, Кадан не смог как следует разглядеть. За окнами стояла черная тьма, и только кое-где в отдалении мерцали огоньки. Но вот на горизонте стало разгораться зарево. Оно неотвратимо приближалось и становилось все ярче. От волнения язык у Кадана стал сухим и ноги ослабли. Он понял, что скоро увидит отдыхающее в плоской долине солнце, и подумал, что никому из мудугаров не удавалось еще этого увидеть. Он представил, как будет рассказывать об отдыхающем солнце в своем уру Розового дерева. Как внимательно будут его слушать и восхищенно приговаривать: «Аё, аё». И незаметно для себя Кадан сказал:

― Аё, аё


— Ты что? — спросил его сидящий рядом крестьянин. Кадан показал на зарево.

— Я сейчас увижу, как отдыхает солнце.

— Что? — переспросил крестьянин. — Какое солнце?

— Там, — снова показал Кадан.

— Да разве это солнце? — И задумчиво протянул. — Солнце... Оно тебя так пригреет, что не обрадуешься. Это Коимбатур.

Но Кадан не поверил крестьянину. Уру, даже очень большой, не может так сиять в ночи. Конечно, это отдыхающее солнце.

И Кадан снова повторял:

— Аё, аё, — и восхищенно покачивал головой. Отдыхающего солнца он так и не смог увидеть. Зарево стало рассеиваться и дробилось на множество огоньков, мелькавших в долине. Затем огоньки превратились в светящиеся глаза больших хижин и засверкали на длинных, как кокосовые пальмы, факелах, стоящих вдоль многих троп, пересекающих большой невиданный уру.

— Коимбатур, — объявил кондуктор.

Кадан понял, что он наконец приехал в уру на плоской долине. Автобус остановился на большой площади. Кадана оглушили крики носильщиков и торговцев. Он никогда не видел такого множества людей. Он стоял на площади, подавленный и растерянный, и не знал, с кем надо поздороваться в этом необычном уру. На него никто не обращал внимания, все были чем-то заняты, все куда-то торопились. В его родном уру гостей так никогда не принимали. Никто не предлагал ему свою хижину для ночлега, никто не спрашивал, как поживают его родственники, никто не нес ему угощения на банановых листьях. Кадан был голоден, и в его узелочке не осталось больше съестного. Усталость многодневного пути как-то сразу навалилась на него и сделала его тело тяжелым и непослушным. Тут же, около автобуса, на котором он ехал, он сел на корточки и закрыл в изнеможении глаза. Вокруг шумела многоголосая площадь, проезжали большие и маленькие машины, трещали мотоциклы и мотороллеры, тренькали звонки велорикш. Кадан был не в состоянии понять и постичь этот странный и чужой мир, который теперь окружал его. Но каким-то интуитивным чутьем, которое появлялось у него каждый раз, когда он попадал в глухие незнакомые джунгли, он ощущал затаенную враждебность этого мира. Он не мог сказать, с какой стороны надвигалась опасность. Непрерывный шум и мелькание множества незнакомых лиц мешали ему определить это. Но он был уверен, что опасность существует совсем рядом. И странное, еще никогда не изведанное им чувство одиночества и беспомощности в присутствии других людей охватило его. Кадан прижал мокрые от холодного пота ладони к неожиданно ставшей горячей и тяжелой голове.

— Аё, аё, — застонал он.

— Ну что, увидел отдыхающее солнце? — произнес кто-то над его головой.

Кадан открыл глаза и увидел того крестьянина, который ехал с ним в автобусе.

—Ты что же, — сказал крестьянин, теперь в его голосе не было насмешки, — так здесь всю ночь и просидишь?

— Я не знаю, куда идти, — ответил Кадан и подумал, что, может быть, этот человек предложит ему свою хижину. Но, как выяснилось, хижина у крестьянина была в другом уру. И его, как и Кадана, никто не приглашал к себе ночевать. Они пошли на вокзал. На вокзале было так же шумно, как и на площади. Везде горели огни, и люди с большими узлами и ящиками, в которые могло бы поместиться имущество всего уру Розового дерева, сновали по платформе взад и вперед. Здесь Кадан увидел тропу еще более необычную, чем та, которая была в горах. По бокам тропы лежали две железные полосы, уходившие куда-то в бесконечную даль. И вдруг на этой тропе показался сверкающий огненный глаз. Перед Каданом замелькало множество странных хижин, соединенных друг с другом. Окна хижин зловеще светились и подмигивали. Над ними стлался длинный хвост резко и неприятно пахнущего дыма.

— Поезд, — сказал крестьянин.

— Поезд, — автоматически повторил за ним Кадан. Когда хижины остановились, крестьянин вошел в одну из них.

— Прощай! — крикнул он. — Если захочешь отсюда уехать, садись в поезд.

Кадан подумал, что неплохо было бы переночевать в такой двигающейся хижине. Но тут что-то загудело, и поезд стал медленно отходить от платформы. Кадан снова остался один. Он увидел раскрытую дверь хижины, вошел туда и наткнулся на спящих людей. В хижине была еще одна дверь, он толкнул ее и замер. В комнате находились какие-то блестящие белые сосуды с водой. Он напился из одного из них. Это был унитаз. Он вернулся в комнату, где спали люди, и здесь его снова охватило ощущение надвигающейся опасности. На пороге стоял человек, одетый как инспектор Лесного департамента. Только на голове у него был красный тюрбан и в руках палка. Но не такая, какой мудугары роют коренья, а короткая и тяжелая.

— Ты что здесь делаешь? — спросил тот строго и сердито.

— Я хочу спать, — ответил Кадан.

— Убирайся отсюда! Знаю я таких бродяг. Подстерегавшая Кадана опасность теперь реально воплотилась в этом человеке в красном тюрбане.

— Ну, что стоишь? — Человек угрожающе поднял палку. — Шляетесь тут, а потом вещи пропадают.

Кадан никак не мог понять, почему пропадают вещи и зачем Кадану говорят об этом. В уру мудугаров вещи не пропадают. Он хотел это объяснить сердитому человеку, но не успел. Он ощутил сильный толчок в спину, потерял равновесие и растянулся у дверей на платформе. Узелок вылетел из рук и покатился на железную тропу под колеса проходящего поезда. За спиной он услышал хохот. Произошла нелепость, смысла которой он не мог понять. С ним никто и никогда так не обращался. Но, поднимаясь и дрожа от возмущения, Кадан увидел нечто такое, что заставило его забыть на мгновение собственную обиду. Второй человек в красном тюрбане ударил палкой растрепанную, в рваной одежде женщину, которая сидела на платформе, прижимая к себе ребенка.

«Люди, он ударил мать!» — хотел крикнуть Кадан. Но потрясение было столь велико, что голос ушел внутрь, и он только хватал воздух раскрытым ртом.

Кадан забыл об отдыхающем солнце. Все вокруг утратило реальность и было похоже на страшный сон. Инстинкт самосохранения подсказал ему, что нужно делать. Он спрыгнул с платформы и увидел под ней спасительную темноту. Он нырнул в эту темноту и, споткнувшись, обессиленный, упал на кучу мусора. Придя немного в себя, Кадан почувствовал, что он здесь не один. Он хотел найти место, где не было людей. Он стал бояться людей этого странного и чужого уру. Их обычаи противоречили всему тому, что он знал о людях до сих пор. Но в это время его кто-то поймал за руку.

— Ты куда? — спросил мальчишеский голос.

Кадан с трудом разглядел перед собой паренька лет четырнадцати. Еще двое таких же вынырнули из глубины.

— Там, — неожиданно для себя сказал Кадан, — человек в красном тюрбане ударил мать.

— Ну и что? — удивился первый мальчишка. Он, казалось, не понимал Кадана.

— Мать, — повторил Кадан.

— Ну и что? Это, наверно, полицейский. Хорошо, что он тебя не ударил.

— Он и меня толкнул.

— А!— удовлетворенно сказал мальчишка. — Тогда другое дело. Тебя как зовут?

— Кадан.

— А ты кто?

— Мудугар.

— Что-то не слышал про таких.

— Какой он мудугар? — вмешался другой парень. — Он такой же бродяга, как и мы.

— Я не бродяга, — несмело возразил Кадан. — У меня есть хижина в уру Розового дерева.

Непочтительный хохот раздался в ответ.

— Слушайте, у него есть хижина! Так почему же ты болтаешься в Коимбатуре?

— Я хотел посмотреть плоскую долину и отдыхающее солнце.

— Ты случайно не больной? — спросили его. — Может быть, ты скажешь, что у тебя и деньги есть?

— Есть, — простодушно ответил Кадан.

— Ну тогда дай мне рупию. Она мне очень нужна. Кадан и без этого разъяснения знал, что, если человек просит деньги, значит, они ему очень нужны. Он стал развязывать узелок на дхоти. Мальчишки, затаив дыхание смотрели на узелок. Они быстро сообразили, что в узелке была не одна рупия.

— Нет, ты дай нам пять рупий или даже десять. Кадан дал им десять рупий. Они пошептались, и один из них распорядился:

— Слушай, Кадан, ты будешь спать здесь. Это место не такое уж плохое. А мы пойдем. Утром принесем тебе десять рупий. Не беспокойся.

Но Кадан не беспокоился. «Они же знают, — думал он, — что и мне нужны деньги в этом уру. И конечно, принесут их утром. Мудугары всегда верят друг другу. Надо верить и людям в этом уру». С этими мыслями он стал засыпать. Короткий тревожный сон, прерываемый грохотом проходящих поездов и криками людей, охватил его. Во сне он не видел гор и джунглей Аттаппади. Великий бог с седыми длинными волосами не поднимался над пиком. На него наезжали движущиеся хижины, полицейские в красных тюрбанах били женщин, и он снова кричал: «Люди, он ударил мать!» — и просыпался.

Когда неясный свет раннего утра проник под платформу, он поднялся и вышел на железную тропу. Он видел, как с первыми лучами солнца просыпался чужой уру. Его мучил голод, и он купил идли и бананы в маленькой лавчонке по соседству с вокзалом. Вчерашних мальчишек нигде не было. Он решил подождать их. «Будет неудобно, — думал он, — уехать, не дождавшись их. Они ведь принесут деньги». Но денег никто не принес.

Кадан побрел вдоль привокзальной улицы. На ней стояли каменные хижины. И так же как и вчера, никто не обращал на него внимания. Но он смирился с негостеприимностью и непонятной враждебностью уру Коимбатур.

Теперь он хотел только одного: вернуться в Аттаппади, в свой уру и свою хижину. Он понял, что великий и мудрый бог был прав, не отпуская его в плоскую долину.

Кадан случайно забрел в маленький индусский храм. Здесь он увидел странного танцующего четырехрукого бога. По бронзовым губам бога змеилась недобрая и лукавая усмешка. Он не был похож на Ишвару. Сидящий перед богом жрец читал заклинания на непонятном Кадану языке. Кадан вспомнил пик Малаишвара и священный огонь в честь Великого бога мудугаров, и у него снова тоскливо сжалось сердце. Он решил уйти, но жрец остановил его.

— Плати деньги, — сказал он.

— Но у меня осталось совсем немного, — возразил Кадан.

— Был в храме — плати деньги, — настаивал жрец. Кадан развязал узелок. Чужой бог неистово плясал, и Кадану казалось, что он жадно протягивает к нему все четыре руки.

Кадаи плохо помнил, как он снова очутился на вокзале. Вместе с толпой он втиснулся в один из вагонов, сел на пол и подумал, что теперь все кончилось и он скоро будет в своих горах. Он не знал, что для него все только начиналось, — он не подозревал, что поезда идут в разных направлениях. Этот поезд отправлялся в Бангалур. На одной из станций в вагон вошел контролер.

— Покажи билет, — обратился он к Кадану.

Тот спокойно протянул ему автобусные билеты. Один билет на красный автобус, другой — на зеленый. Кадан полагал, что двух билетов для поезда достаточно. Контролер рассердился и пригрозил отправить его в полицию. Что такое полиция, Кадан уже знал и не хотел туда попадать. Контролер отобрал у него все деньги и оставил Кадана в покое.

Поезд шел по незнакомой местности. Долина сменилась горами. Но они не были похожи на горы Аттаппади. Потом снова была долина. И наконец замелькали каменные дома большого уру. Поезд остановился и дальше не пошел.

— Какой это уру? — спросил Кадан у носильщика.

— Бангалур, — ответил тот. Кадан никогда не слыхал о таком уру. Ему стало страшно. Он понял, что заблудился и теперь не сможет вернуться обратно в уру Розового дерева. От сознания того, что ему придется навсегда остаться в этом чужом враждебном мире, он заплакал. Чья-то рука опустилась на его плечо. Он отшатнулся, пытаясь сбросить эту руку. Он теперь боялся рук людей. Но рука сильно и в то же время ласково удерживала его за плечо. Он поднял голову и увидел перед собой человека в дхоти и клетчатой порванной рубахе. Что-то в лице этого человека понравилось ему. В нем не было той насмешливой враждебности, которую он видел в лицах полицейского, мальчишек-бродяг, жреца в храме и контролера.

— Кто тебя обидел? — спросил человек.

С тех пор как Кадан покинул Аттаппади, с ним никто так не разговаривал. Он рассказал человеку обо всем. Раман, так звали этого человека, все внимательно выслушал и сказал:

— Да, неважные у тебя дела. Пойдем со мной. Что-нибудь придумаем.

Он повел его куда-то в сторону от вокзала и этого большого уру. Они пришли туда, где не было ни каменных домов, ни поездов, ни автобусов. На грязной узкой улице, тесно прижавшись друг к другу, стояли простые глинобитные хижины, чем-то напоминавшие дома родного уру. Здесь жили, как потом узнал Кадан, рабочие плантаций. Раман вместе с матерью занимал небольшую хижину. В его доме нашлось немного риса, и Кадана накормили.

Раман устроил его на плантацию: деньги на обратный путь можно было заработать только там. Теперь Кадан уходил вместе с Раманом на рассвете и приходил, когда в хижинах зажигались огоньки очагов и керосиновых ламп. Весь долгий день они рыхлили землю под кустами кофе.

Кадану было легко с этими людьми, но их обычаи он не всегда понимал. Душными вечерами усталые мужчины пили воду, которая называлась арака. Арака обладала чудесным свойством изменять человека. Молчаливые становились болтливыми, грустные — веселыми, тихие и застенчивые — нахалами и драчунами. Однажды Кадану дали попробовать араки. Она обожгла ему горло, и глаза его стали плохо видеть. Он испугался и подумал, что с такими глазами в джунглях пропадешь. Через некоторое время ясность зрения вернулась, однако Кадан уже больше не пил араки. Здесь считали деньги — так никто не делал в его уру — и не всегда доверяли друг другу. Иногда они всей улицей ходили в небольшой храм неподалеку. И теперь, когда он был среди этих людей, он не чувствовал той враждебности четырехрукого бога, которая так поразила его в Коимбатуре. Четырехрукий стал чем-то нравиться ему, и Кадан даже находил в нем черты Великого бога.

Кадан стал привыкать ко многому, но с одним он не мог никак смириться. Это выходило за границы его миропонимания. И каждый раз, когда он встречал проявление этого качества в жителях приютившей его улочки, он физически болезненно ощущал нелепость и несправедливость происходящего. Этим непонятным и темным для него было пренебрежение к матери и неуважение к женщине. Он удивлялся, когда видел, как часто приниженно и робко обращаются женщины к мужчинам, жены к мужьям. Он не мог разобраться, в чем провинились женщины этого уру перед мужчинами. Когда он пытался спрашивать об этом, его не понимали. Его поражало и то, что женщины несмелы и несамостоятельны. Многие из них боялись без мужчин уходить за пределы своей улицы. Когда решались важные вопросы, женщин почти никто не слушал. Он хотел объяснить, что у мудугаров все не так, но ему не верили. Даже женщины не верили. Они покорно принимали существующее положение дел, и никто из них не думал протестовать.

Недалеко от хижины Рамана жила с мужем Лакшми. Невысокого роста, крепкая, с широким лицом и добрыми улыбчивыми глазами, она давно нравилась Кадану. Он иногда приходил к ее хижине и молча наблюдал, как она возится у очага, стряпая ужин мужу. Они почти никогда не разговаривали. Когда Кадан спрашивал ее о чем-нибудь, Лакшми отвечала односложно и неохотно. Она совсем не была похожа на разбитных и бойких женщин его племени. С каждым днем Кадана все сильнее и сильнее тянуло к Лакшми. Короткими ночами, лежа на циновке, он думал о ней, и тоска по горам и лесам Аттаппади теряла свою остроту и притаивалась где-то глубоко под сердцем. Ему хотелось видеть Лакшми каждый день. И каждый вечер он сидел перед ее хижиной. Однажды муж Лакшми, высокий рябой парень, остановил Кадана.

— Ты что все время торчишь у моей хижины? — недружелюбно спросил он.

— Я прихожу к хижине Лакшми, а не к твоей.

Парень от удивления раскрыл рот.

— Это моя хижина, а не ее. И она моя жена. Ты знаешь об этом, чужак?

Кадан об этом знал, но он не мог понять, почему хижина, в которой живет Лакшми, принадлежит ее мужу, а не ей.

И почему муж вмешивается в его отношения с Лакшми. Ведь Лакшми его не прогоняет, значит, он ей нравится. Бесцеремонность, с какой муж распоряжался чувствами и привязанностями Лакшми, вызывала в нем внутренний протест.

Он не раз замечал облачка тоски, стиравшие улыбку в глазах Лакшми. Но не мог найти этому объяснения.

Однажды он услышал крики. Кадан выскочил из хижины и увидел, как рябой парень, пошатываясь от выпитой араки, намотал волосы Лакшми себе на руку и бил ее головой о стену хижины. Поодаль стояла группа людей, равнодушно наблюдавшая за происходившим. Кадан уже не пытался кричать: «Люди, он ударил мать!» Он видел такое потом не раз и, кажется, даже стал к этому привыкать. Но теперь били Лакшми. На мгновение у него стало темно в глазах, и он в несколько прыжков очутился у хижины. Кадан ударил рябого. И оттого, что это произошло с ним первый раз, он вдруг почувствовал, как ослабели ноги и какой-то комок подкатил к горлу. Рябой потерял равновесие, странно осел на землю и выпустил Лакшми. В его удивленно раскрытых глазах заметался страх, и он прикрыл голову руками, ожидая еще удара. Кадан с беспощадной отчетливостью понял, что рябой — трус. Он не ударил его второй раз. Осмотрелся по сторонам. Лакшми нигде не было. Рябой, лежа на земле, плакал пьяными слезами.

Ночью Кадан долго не мог уснуть. Он смотрел, как тогда, в своем уру, на черное звездное небо, но мысли порванной нитью проносились в голове, и связать их воедино он не мог. Вдруг он уловил в темноте какое-то движение. Кадан насторожился. В чужом уру можно ожидать всего.

— Кадан! — позвали его. Он узнал голос Лакшми.

Она первый раз назвала его по имени. В ту ночь он узнал о страшной, полной унижений жизни Лакшми в доме рябого. В ту ночь она сказала, что любит Кадана и будет его женой. И он теперь стал часто думать о ночи полнолуния, которая ждет его и Лакшми в уру Розового дерева. Но до ночи полнолуния был долгий и трудный путь. Выяснилось, что по законам четырехрукого бога женщина дается мужчине навечно. Для него все равно, какой муж у женщины и любит ли она его. Кадан не мог понять, почему бог Лакшми вмешивается в такие дела. Великий бог мудугаров предоставил это решать самим людям. И теперь снова, когда Кадан смотрел на четырехрукого, он видел холодную и жестокую усмешку, змеящуюся по бронзовому лицу. В этом уру был странный обычай. Если четырехрукий бог сказал «нет», люди тоже говорят «нет».

Для Лакшми и Кадана наступили тяжелые дни. Рябой не хотел ей давать развода. В поселке говорили, что Раман сделал неправильно, приведя с собой чужака. Он сманивает женщин. На плантации рабочие стали сторониться его и ревниво наблюдали, когда Кадан зачем-либо подходил к работающим женщинам. Раман, человек добрый, но слабый, однажды сказал ему:

— Кадан, или откажись от Лакшми, или уходи отсюда.

— Я сделаю так: не откажусь от Лакшми и уйду отсюда. Но у меня еще нет денег на дорогу.

— Я не знаю, чем тебе помочь. Но лучше уходи. — Раман отвел глаза в сторону.

В тот же вечер, когда муж Лакшми ушел в лавочку пить араку, Кадан рассказал ей об этом разговоре.

— У меня есть немного денег. Нам хватит доехать до Аттаппади. И я не хочу ждать, когда Шива станет милостив к нам. От такой жизни я умру.

— Великий бог мудугаров не запрещает женщине уходить от мужа, если она его не любит, — сказал Кадан.

— Если так, мы поедем туда, где правит Великий бог. Но открыто уехать им не удалось. За каждым шагом Лакшми и Кадана следил весь поселок. Это была настороженная и враждебная слежка.

Наступил сезон дождей. И однажды, глухой и дождливой ночью, когда в хижинах все спали, Лакшми и Кадан, как два вора, выскользнули из поселка. Они промокли до нитки, но добрались до вокзала и сумели сесть на поезд. Больше Кадан не видел этого уру. Уже в полутемном и тесном вагоне третьего класса Лакшми вдруг заплакала. Ее пугал длинный трудный путь, она не знала, что ждет ее впереди. Ей стало страшно. Кадан сидел перед ней притихший и подавленный. До долины Аттаппади они добирались целую неделю. На этот раз почти без приключений. Потом долго шли до уру Розового дерева. Лакшми не умела хорошо ходить и боялась джунглей. Но они дошли. Весь уру встречал их. Никто не удивился, что Кадан привел с собой жену. Ее приняли как равную. Женщины и мужчины уру просидели около Лакшми всю ночь и слушали ее рассказы о большом уру. На Кадана не обращали внимания. Но он не обижался. Лакшми была женщиной, ей должны быть оказаны почет и уважение. Лакшми сначала не верила, что в племени так могут чтить женщину, даже чужую. Она ожидала подвоха и ловушки. Но ничего не случилось. Следующие дни были такими же, как и первый. А однажды, когда мупан уру пришел к Лакшми серьезно посоветоваться, она ведь была грамотной, Лакшми поняла — все то страшное, что было в ее жизни, навсегда осталось где-то позади, за горами. И она сказала Кадану:

— Мы с тобой как Сита и Рама.

— Кто? — не понял Кадан.

— Были такие Сита и Рама. Они ушли в лес и были счастливы. Так и мы с тобой счастливы в этих джунглях.

— Конечно, — серьезно согласился Кадан, — мы тоже счастливы.

А потом была церемония в ночь полнолуния. Лакшми говорит, что ничего прекрасней в ее жизни не было.

Поначалу многие обычаи племени были непонятны Лакшми. Некоторые из них ей казались смешными. Она долго не могла примириться с тем, что муж предоставляет ей полную свободу и не ревнует ее. Лакшми казалось, что Кадан ее разлюбил. Но потом она поняла своеобразную логику такого отношения. Поняла и оценила.

Я познакомилась с Лакшми в один из тихих вечеров в уру Розового дерева. О том, что Лакшми «чужая», мне никто никогда не говорил. Потому что мудугары считают ее своей. Лакшми пригласила меня в свою хижину. Во всем облике Лакшми было что-то неуловимое, отличавшее ее от остальных женщин племени. Я сказала ей об этом.

— Аё, — засмеялась Лакшми, — я же из Бангалура.

И тут она рассказала мне историю своей жизни. Своей и Кадана.

— Богаче я не стала, — закончила она свой рассказ. — Люди этого племени живут так же, как и рабочие плантаций. Иногда даже хуже. Но разве в этом дело? Здесь больше человеческого счастья. Все помогают друг другу. Никто не наживается на беде других.

— Лакшми, — спросила я ее, — а что тебе больше всего здесь нравится?

Она задумалась. Ее улыбчивые глаза стали серьезными и даже немного грустными. Видимо, она о чем-то вспомнила.

— Амма, ты, конечно, была там, за горами, — через несколько минут сказала Лакшми. — И женщин там видела.

— Видела, — подтвердила я.

— Женщину там не считают человеком, — продолжала Лакшми. — Когда родится девочка, это — несчастье. У женщины всегда есть хозяин. Сначала отец или брат, а потом муж. И надо слушаться мужа, во всем повиноваться ему. А здесь все равны — и женщины и мужчины. И женщина здесь — человек, как и все остальные. Я пришла оттуда и первое время все пряталась за спину Кадана. Надо мной даже стали смеяться. Я не верила, что женщина может сама постоять за себя, что она может сказать что-то умное и полезное. Теперь я знаю, что это так. Женщина может быть человеком. Это мне нравится больше всего.

Из уру Розового дерева видны горы. Из-за них каждое утро поднимается солнце. За горами чужой и непонятный мир. Мир насмешливого четырехрукого бога, полицейских, железных машин. Мир, где нужны деньги, где обманывают и бьют матерей. Кадан больше не хочет ехать в большой уру на плоской долине. Он знает, что солнце отдыхает не там. Но иногда Кадан думает о том, что где-то должно быть место для отдыхающего солнца. И мир отдыхающего солнца, созданный в его воображении, совсем не похож на тот, который он видел в плоской долине.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   18


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет