Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem


24 М. I. D. В., Instruction methodique pour I'froleparoissiale, 1669, p. 64



жүктеу 4.49 Mb.
бет12/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   20

277
24 М. I. D. В., Instruction methodique pour I'froleparoissiale, 1669, p. 64.
очень несовершенны с точки зрения качества и количест­ва, но они знаменовали первую стадию «формализации» индивидуального в рамках отношений власти.

Другие новшества дисциплинарной записи связаны с соотнесением этих элементов, накоплением документов, распределением их по сериям, организацией полей срав­нения, позволяющих классифицировать, устанавливать категории, выводить среднее арифметическое, фиксиро­вать норму. Больницы XVIII столетия, в частности, были большими лабораториями, где применялись методы запи­си и документирования. Ведение журналов, их специфи­кация, способы переноса информации из одних журналов в другие, передача их во время обходов, сопоставление на регулярных совещаниях врачей и управляющих, сообще­ние содержащихся в них данных в центральные органы (в больницу или главное бюро богоугодных заведений), учет болезней, средств лечения и смертей на уровне больницы, города и даже государства в целом — все было подчинено дисциплинарному режиму. Среди важнейших условий хо-рошей медицинской «дисциплины» следует упомянуть методы записи, позволяющие интегрировать индивиду­альные данные в суммирующие системы таким образом, чтобы они не затерялись; чтобы каждый индивид мог быть отражен в сводном журнале и, наоборот, чтобы все данные индивидуального экзамена могли влиять на суммирую­щие подсчеты.

Благодаря аппарату записи экзамен открывает две вза­имосвязанные возможности: образование индивида как объекта описания и анализа, но осуществляемое не для того чтобы свести его к «видовым» чертам (как это делают
278
натуралисты по отношению к живым существам), а для того чтобы утвердить его в его индивидуальных чертах, в его конкретной эволюции, в его собственных способнос­тях в рамках постоянного корпуса знания; и построение сравнительной системы, позволяющей измерять общие явления, описывать группы и коллективные факты, ис­числять различия между индивидами, распределять их в данном «населении».

Эти маленькие техники записи, регистрации, органи­зации полей сравнения, разнесения фактов по столбцам и таблицам, столь привычные нам сегодня, имели решаю­щее значение в эпистемологическом «раскрытии» наук об индивиде. Безусловно, справедливо было бы поставить аристотелевский вопрос: возможна ли и законна ли наука об индивиде? Вероятно, великая проблема требует и вели­кого решения. Но есть маленькая историческая пробле­ма — проблема возникновения в конце XVIII веке того, что, вообще говоря, можно было бы назвать «клинически­ми» науками; проблема введения индивида (уже не вида) в поле познания; проблема введения индивидуального опи­сания, перекрестного опроса, анамнеза, «дела» в общий оборот научного дискурса. Несомненно, за этим простым фактическим вопросом должен последовать ответ, лишен­ный величия: надо присмотреться к процедурам записи и регистрации, к механизмам экзамена, формированию дисциплинарных механизмов и нового типа власти над те­лами. Является ли это рождением наук о человеке? Веро­ятно, его надо искать в этих малоизвестных архивах, где берет начало современная игра принуждения тел, жестов, поведения.
279
3. Экзамен со всеми его техниками документации пре­вращает каждого индивида в конкретный «случай». Случай представляет собой одновременно и объект для отрасли знания, и объект для ветви власти. Отныне случай (в отли­чие от случая в казуистике или юриспруденции) не есть совокупность обстоятельств, определяющая действие и способная видоизменить применение правила; случай есть индивид, поскольку его можно описать, оценить, из­мерить, сравнить с другими в самой его индивидуальнос­ти; но также индивид, которого требуется муштровать или исправлять, классифицировать, приводить к норме, ис­ключать и т. д.

Долгое время обычная индивидуальность - индивиду­альность простого человека — оставалась ниже порога описания. Быть рассматриваемым, наблюдаемым, деталь­но исследуемым и сопровождаемым изо дня в день непре­рывной записью составляло привилегию. Создаваемые при жизни человека хроника, жизнеописание, историо­графия составляли часть ритуалов его власти. Дисципли­нарные методы полностью изменили это отношение, по­низили порог, начиная с которого индивидуальность под­лежит описанию, и превратили описание в средство кон­троля и метод господства. Описание теперь не памятник для будущего, а документ для возможного использования. И эта новая приложимость описания особенно заметна в строгой дисциплинарной среде: ребенок, больной, сумас­шедший, осужденный все чаще (начиная с XVIII века) и по кривой, определяемой дисциплинарными механизма­ми, становятся объектами индивидуальных описаний и биографических повествований. Превращение реальных
280
жизней в запись более не является процедурой создания героев; оно оказывается процедурой объективации и под­чинения. Тщательно прослеживаемая жизнь умственно больных или преступников относится как прежде лето­пись жизни королей или похождения знаменитых банди­тов - к определенной политической функции записи; но совсем в другой технике власти.

Экзамен как установление — одновременно ритуаль­ное и «научное» — индивидуальных различий, как пришпиливание каждого индивида в его собственной особен­ности (в противоположность церемонии, где статус, про­исхождение, привилегии и должность манифестируются со всей зрелищностью подобающих им знаков отличия) ясно свидетельствует о возникновении новой модальнос­ти власти, при которой каждый индивид получает в каче­стве своего статуса собственную индивидуальность и при которой благодаря своему статусу он связывается с каче­ствами, размерами, отклонениями, «знаками», которые характеризуют его и делают «случаем».

Наконец, экзамен находится в центре процедур, обра­зующих индивида как проявление и объект власти, как проявление и объект знания. Именно экзамен, комбини­руя иерархический надзор и нормализующее наказание, обеспечивает важнейшие дисциплинарные функции рас­пределения и классификации, максимальное выжимание сил и экономию времени, непрерывное генетическое на­копление, оптимальную комбинацию способностей, а тем самым - формирование клеточной, органической, генети­ческой и комбинированной индивидуальности. Благодаря экзамену «ритуализируются» те дисциплины, которые
281
можно охарактеризовать одним словом: они суть модаль­ность власти, учитывающей индивидуальные отличия.

Дисциплины отмечают момент, когда происходит оборот, так сказать, политической оси индивидуализации. В не­которых обществах (феодальный строй лишь одно из них) индивидуализация наиболее развита там, где отправляет­ся власть государя, и в высших эшелонах власти. Чем больше у человека власти или привилегий, тем больше он выделяется как индивид в ритуалах, дискурсах и пласти­ческих представлениях. «Имя» и генеалогия, помещаю­щие индивида в толщу родственных связей, деяния, кото­рые показывают превосходство в силе и увековечиваются в литературных повествованиях, церемонии, самим своим устроением демонстрирующие отношения власти, памят­ники или дары, обеспечивающие жизнь после смерти, пышность и чрезмерность расходов, множественные пе­ресекающиеся верноподданнические и сюзеренные свя­зи - все это процедуры «восходящей» индивидуализации. В дисциплинарном режиме, напротив, индивидуализация является «нисходящей»: чем более анонимной и функци­ональной становится власть, тем больше индивидуализи­руются те, над кем она отправляется; она отправляется че­рез надзор, а не церемонии; через наблюдение, а не мемо­риальные повествования; через основанные на «норме» сравнительные измерения, а не генеалогии, ведущиеся от предков; через «отклонения», а не подвиги. В системе дис­циплины ребенок индивидуализируется больше, чем
282
взрослый, больной — больше, чем здоровый, сумасшедший и преступник — больше, чем нормальный и законо­послушный. В каждом упомянутом случае все индивидуа­лизирующие механизмы нашей цивилизации направлены именно на первого; если же надо индивидуализировать здорового, нормального и законопослушного взрослого, всегда спрашивают: много ли осталось в нем от ребенка, какое тайное безумие он несет в себе, какое серьезное преступление мечтал совершить. Все науки, формы ана­лиза и практики, имеющие в своем названии корень «психо», происходят из этого исторического переворачивания процедур индивидуализации. Момент перехода от историко-ритуальных механизмов формирования индивиду­альности к научно-дисциплинарным механизмам, когда нормальное взяло верх над наследственным, а измере­ние - над статусом (заменив тем самым индивидуаль­ность человека, которого помнят, индивидуальностью че­ловека исчисляемого), момент, когда стали возможны на­уки о человеке, есть момент, когда были осуществлены новая технология власти и новая политическая анатомия тела. И если с начала средних веков по сей день «приклю­чение» есть повествование об индивидуальности, переход от эпоса к роману, от благородного деяния к сокровенно­му своеобразию, от долгих скитаний к внутренним поис­кам детства, от битв к фантазиям, то это тоже вписывает­ся в формирование дисциплинарного общества. Приклю­чения нашего детства теперь находят выражение не в lе bon petit Henry*, а в невзгодах маленького Ганса; «Роман о Розе» пишет сегодня Мэри Варне; вместо Ланцелота мы имеем президента Шребера**.
283
Часто говорят, что модель общества, составными эле­ментами которого являются индивиды, заимствована из абстрактных юридических форм договора и обмена. С этой точки зрения товарное общество представляется как договорное объединение отдельных юридических субъек­тов. Возможно, это так. Во всяком случае, политическая теория XVII-XVIII столетий, видимо, часто следует этой схеме. Но не надо забывать, что в ту же эпоху существова­ла техника конституирования индивидов как коррелятов власти и знания. Несомненно, индивид есть вымышлен­ный атом «идеологического» представления об обществе; но он есть также реальность, созданная специфической технологией власти, которую я назвал «дисциплиной». Надо раз и навсегда перестать описывать проявления вла­сти в отрицательных терминах: она, мол, «исключает», «подавляет», «цензурует», «извлекает», «маскирует», «скрывает». На самом деле, власть производит. Она произ­водит реальность; она производит области объектов и ри­туалы истины. Индивид и знание, которое можно полу­чить об индивиде, принадлежат к ее продукции.

Нет ли некоторого преувеличения в выведении такой власти из мелких хитростей дисциплины? Как могут они иметь столь масштабные последствия?


Глава 3

Паноптизм



Ознакомимся с опубликованным в конце XVII века поло­жением о мерах, принимаемых в том случае, когда городу угрожает эпидемия чумы1.

Во-первых, строгое пространственное распределение: закрытие города и ближайших окрестностей, запрещение покидать город под страхом смерти, уничтожение всех бродячих животных; разделение города на отдельные чет­ко очерченные кварталы, каждый из которых управляется «интендантом». Каждая улица находится под контролем синдика; покинув ее, он будет приговорен к смерти. В на­значенный день всем приказывают запереться в домах и запрещают выходить под страхом смерти. Синдик собст­венноручно запирает дверь каждого дома снаружи, уносит ключи и передает их интенданту квартала, который хра­нит их до окончания карантина. Каждая семья должна за­пастись провизией. Однако для вина и хлеба между ули-
285
1) Archives militaires de Vincennes, A 1 516 91 sc. Piece. Этот регламент имеет боль­шое сходство с целым рядом других, того же времени или более ранних.
цей и домами оборудуются деревянные желоба, по которым каждый человек получает свой рацион без малейшего контакта с поставщиками и другими горожа­нами. Мясо, рыба и пряности доставляются в дома в кор­зинах, переправляемых по канатам с помощью шкивов. Если выйти из дому совершенно необходимо, то выходят по очереди, дабы избежать встреч. По улицам ходят толь­ко интенданты, синдики и часовые. Между зараженными домами от трупа к трупу бродят «вороны», чья смерть ни­кого не волнует: «бедолаги, которые переносят больных, закапывают умерших, убирают улицы и выполняют мно­го презренных и мерзких обязанностей». Разбитое на квадраты, неподвижное, застывшее пространство. Каж­дый индивид закреплен на своем месте. А если он уходит, то рискует лишиться жизни, заразиться или быть нака-занным.

Непрерывное инспектирование. Неусыпный надзор повсюду: «многочисленное ополчение под командовани­ем опытных офицеров и почтенных горожан», стороже­вые посты у ворот, ратуши и во всех кварталах, для того чтобы обеспечить немедленное повиновение людей и аб­солютную власть магистратов, а «также для предотвраще­ния любых беспорядков, краж и хищений». У всех город­ских ворот — наблюдательные посты, на углу каждой ули­цы — часовые. Ежедневно интендант приходит в поручен­ный ему квартал, осведомляется, выполняют ли свои зада­чи синдики и не жалуются ли на них жители, «наблюдаю­щие за их действиями». Ежедневно синдик проходит вве­ренную ему улицу, останавливается перед каждым домом: заставляет всех жителей предстать в окнах (те, чьи жили-
286
ща смотрят во двор, специально прорубают окна на улицу, д: и в них должны появляться только они сами), вызывает каждого по имени и осведомляется о состоянии здоро­вья - «жители обязаны отвечать правду под страхом смер­ти»; если кто-либо не появляется в окне, синдик обязан осведомиться о причинах: «Так он без особого труда выяс­няет, не укрывают ли умерших или больных». Каждый за­перт в своей клетке, каждый - у своего окна, откликается на свое имя и показывается, когда этого требуют, — вели­кий смотр живых и мертвых.

Надзор основывается на системе постоянной регист­рации: синдики докладывают интендантам, интенданты — городским старшинам или мэру. С начала «закрытия» го­рода составляется список всех находящихся в нем жите­лей. В него заносятся «фамилия, имя и пол (независимо от сословия)». Один экземпляр передается квартальному ин­тенданту, второй — в канцелярию ратуши, по третьему синдик проводит ежедневную перекличку. Все замеченное во время обходов (смерти, болезни, жалобы, нарушения) записывается и докладывается интендантам и представи­телям власти. Последние полностью контролируют лече­ние и назначают ответственного врача. Никакой другой врач не имеет права лечить, никакой аптекарь не может изготавливать лекарства, никакой исповедник не смеет посетить больного, не получив письменного уведомления ответственного врача о необходимости «препятствовать сокрытию заразных больных и их лечению без ведома должностных лиц». Регистрация всякой патологии ведет­ся постоянно и централизованно. Отношение каждого индивида к собственной болезни и смерти проходит через
287
представителей власти, проводимую ими регистрацию, выносимые ими решения.

Через пять-шесть дней после начала карантина прово­дится поочередная дезинфекция домов. Всех обитателей " * заставляют выйти. В каждой комнате поднимают или под­вешивают «мебель и утварь», комнату поливают аромати­ческой жидкостью и, тщательно законопатив окна и двери и залив замочные скважины воском, поджигают ее. Пока она горит, дом остается запертым. При входе и выходе дез­инфекторов обыскивают «в присутствии жителей, чтобы убедиться, что они ничего не принесли и не унесли». Че­тыре часа спустя жителям разрешают вернуться в дом.

Замкнутое, сегментированное пространство, где про­сматривается каждая точка, где индивиды водворены на четко определенные места, где каждое движение контро­лируется, где все события регистрируются, где непрерывно ведущаяся запись связывает центр с периферией, где власть действует безраздельно по неизменной иерархичес­кой модели, где каждый индивид постоянно локализован, где его изучают и относят к живым существам, больным или умершим, - все это образует компактную модель дис­циплинарного механизма. Чуму встречают порядком. По­рядок должен препятствовать возможному смешению, вы­зываемому болезнью, которая передается при смешении тел, или злом, возрастающим, когда страх и смерть смета­ют запреты. Порядок «отводит» каждому индивиду его ме­сто, его тело, болезнь и смерть, его благосостояние посред­ством вездесущей и всеведущей власти, которая равномер­но и непрерывно подразделяется вплоть до конечного оп­ределения индивида: того, что характеризует его, принад-
288
лежит ему, происходит с ним. Против чумы, которая есть смешение, дисциплина вводит в действие свою власть, власть анализа. Чума обросла литературным вымыслом, представляющим ее как празднество: приостановка зако­нов, снятие запретов, безумства, смешение тел без разли­чия, сбрасывание масок, забвение индивидами своей за­конной идентичности и облика, по которым их узнавали, возможность проявления истины совсем иного рода. Но есть также политический, прямо противоположный образ: чума — не общий праздник, а строгие границы; не наруше­ние законов, а проникновение правил даже в мельчайшие детали повседневной жизни посредством совершенной ие­рархии, обеспечивающей капиллярное функционирова­ние власти; не надеваемые и сбрасываемые маски, а при­своение каждому индивиду его «истинного» имени, «ис­тинного» места, «истинного» тела и «истинной» болезни. Чума как форма одновременно реального и воображаемо­го беспорядка имеет своим медицинским и политическим коррелятом дисциплину. За дисциплинарными механиз­мами можно увидеть неизгладимый след, оставленный в памяти «заразой»: чумой, бунтами, преступлениями, бро­дяжничеством, дезертирством, людьми, которые появля­ются и исчезают, живут и умирают без всякого порядка.

Если верно, что проказа породила ритуалы исключе­ния, до некоторой степени предопределившие модель и общую форму Великого Заключения, то чума породила дисциплинарные схемы. Она вызывает не крупное би­нарное разделение между двумя группами людей, а мно­жественные подразделения, индивидуализирующие рас­пределения, глубинную структуру надзора и контроля,
289
интенсификацию и разветвление власти. Прокаженного вовлекают в практику отвержения и изгнания—отгоражи­вания; он предоставляется собственной судьбе в массе, которую бесполезно дифференцировать. Те же, кто болен чумой, оказываются поглощенными детализированным тактическим подразделением, где индивидуальные раз­личия суть ограничивающие следствия власти, которая умножает, артикулирует и подразделяет сама себя. Пол­ное заключение — с одной стороны, выверенная мушт­ра - с другой. Прокаженный - и его отделение; чума - и вместе с ней подразделения. Изгнание прокаженного и домашний арест больного чумой — разные политические мечты. Первая - мечта о чистой общине, вторая - о дис­циплинированном обществе. Два способа отправления власти над людьми, контроля над их отношениями, уст­ранения опасных смешений. Пораженный чумой город, насквозь пронизанный иерархией, надзором, наблюде­нием, записью; город, обездвиженный расширившейся властью, которая в той или иной форме воздействует на все индивидуальные тела, — вот утопия совершенно уп­равляемого города. Чума (по крайней мере ее возможное распространение) — испытание, позволяющее умозри­тельно определить отправление дисциплинарной власти. Для того чтобы заставить права и законы функциониро­вать в соответствии с чистой теорией, юристы представ­ляли себя в естественном состоянии; для того чтобы уви­деть действие совершенных дисциплин, правители вооб­ражали состояние чумы. В основании дисциплинарных схем лежит образ чумы, воплощающей все формы смеше­ния и беспорядка, точно так же как в основании схем ис-
290
ключения - образ прокаженного, лишенного всяких че­ловеческих контактов.

Итак, перед нами различные, но отнюдь не несовмес­тимые схемы. Мы видим, что они постепенно сближают­ся. И особенность XIX столетия состоит в том, что оно применило к пространству исключения, символический обитатель которого — прокаженный (а реальное населе­ние - нищие, бродяги, умалишенные, нарушители поряд­ка), технику власти, присущую дисциплинарному распре­делению. Обращаться с «прокаженными» как с «чумны­ми», переносить детальную сегментацию дисциплины на расплывчатое пространство заключения, применять к не­му методы аналитического распределения, присущие вла­сти; индивидуализировать исключенного, но при этом ис­пользовать процедуры индивидуализации для «клейме­ния» исключения, - вот что постоянно осуществлялось дисциплинарной властью с начала XIX века в психиатри­ческой лечебнице, тюрьме, исправительном доме, заведе­нии для несовершеннолетних правонарушителей и, до не­которой степени, в больнице. Вообще говоря, все эти уч­реждения для контроля над индивидом действовали в двойном режиме: бинарного разделения и клеймения (су­масшедший — не сумасшедший, опасный — безобидный, нормальный — ненормальный), а также принудительного и дифференцирующего распределения (кто он, где дол­жен находиться, как его охарактеризовать, как узнать, как осуществить индивидуальный постоянный надзор за ним и т. д.). С одной стороны, с прокаженными обращаются как с больными чумой, к исключенным применяют такти­ку индивидуализирующей дисциплины. С другой сторо-
291
ны, универсальность дисциплинарного контроля позво­ляет выделить и пометить «прокаженного», использовать против него дуалистические механизмы исключения. По­стоянное разделение на нормальное и ненормальное, ко­торому подвергается каждый индивид, возвращает нас в наше время, когда бинарное клеймение и изгнание прока­женного применяются совсем к другим объектам. Суще­ствование целого ряда методов и институтов (предназна­ченных для выявления и исправления ненормальных, для контроля над ними) вводит в игру дисциплинарные меха­низмы, порожденные страхом перед чумой. Все механиз­мы власти, которые даже сегодня возводят вокруг ненор­мального индивида, чтобы пометить и изменить его, стро­ятся из этих двух форм, являющихся их отдаленными предшественницами.

***

«Паноптикон» Бентама — архитектурный образ этой композиции. Принцип его нам известен: по периметру — здание в форме кольца. В центре — башня. В башне — ши­рокие окна, выходящие на внутреннюю сторону кольца. Кольцеобразное здание разделено на камеры, каждая из них по длине во всю толщину здания. В камере два окна: одно выходит внутрь (против соответствующего окна башни), а другое — наружу (таким образом вся камера на­сквозь просматривается). Стало быть, достаточно помес­тить в центральную башню одного надзирателя, а в каж­дую камеру посадить по одному умалишенному, больному, осужденному, рабочему или школьнику. Благодаря эф-
292
фекту контржурного света из башни, стоящей прямо про­тив света, можно наблюдать четко вырисовывающиеся фигурки пленников в камерах периферийного «кольцево­го» здания. Сколько камер-клеток, столько и театриков одного актера, причем каждый актер одинок, абсолютно индивидуализирован и постоянно видим. Паноптическое устройство организует пространственные единицы, поз­воляя постоянно видеть их и немедленно распознавать. Короче говоря, его принцип противоположен принципу темницы. Вернее, из трех функций карцера - заточать, лишать света и скрывать — сохраняется лишь первая, а две другие устраняются. Яркий свет и взгляд надзирателя пле­нят лучше, чем тьма, которая в конечном счете защищает заключенного. Видимость — ловушка.

Прежде всего, такое устройство делало возможным — в качестве «отрицательного» результата — избежать образо­вания тех скученных, кишащих и ревущих масс, которые населяли места заключения; их изображал Гойя и описы­вал Говард. Каждый индивид находится на своем месте, надежно заперт в камере, откуда его видит надзиратель; но внутренние стены мешают обитателю камеры установить контакт с соседями. Его видят, но он не видит. Он являет­ся объектом информации, но никогда — субъектом ком­муникации. Расположение его камеры напротив цент­ральной башни обеспечивает его продольную видимость; но перегородки внутри кольца, эти отдельные камеры, предполагают поперечную невидимость. И эта невиди­мость гарантирует порядок. Если в камерах сидят преступ­ники, то нет опасности заговора, попытки коллективного побега, планов новых, будущих преступлений; если боль-


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет