Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет13/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20

293
ные — нет опасности распространения заразы; если ума­лишенные — нет риска взаимного насилия; если школь­ники, то исключено списывание, гвалт, болтовня, пустая трата времени; если рабочие — нет драк, краж, компаний и развлечений, замедляющих работу, понижающих ее ка­чество или приводящих к несчастным случаям. Толпа — плотная масса, место множественных обменов, схожде­ния индивидуальностей и коллективных проявлений — устраняется и заменяется собранием отделенных индиви­дуальностей. С точки зрения охранника, толпа заменяется исчислимым и контролируемым множеством, с точки зре­ния заключенных - изоляцией и поднадзорным одиноче­ством2.

Отсюда — основная цель паноптикона: привести за­ключенного в состояние сознаваемой и постоянной види­мости, которая обеспечивает автоматическое функциони­рование власти. Устроить таким образом, чтобы надзор был постоянным в своих результатах, даже если он осуще­ствляется с перерывами, чтобы совершенство власти дела­ло необязательным ее действительное отправление и что­бы архитектурный аппарат паноптикона был машиной, создающей и поддерживающей отношение власти незави­симо от человека, который ее отправляет, — короче гово­ря, чтобы заключенные были вовлечены в ситуацию влас­ти, носителями которой они сами же являются. Для до­стижения этого результата постоянного надзора за заклю­ченным одновременно слишком много и слишком мало: слишком мало, поскольку важно лишь то, чтобы заклю­ченный знал, что за ним наблюдают; слишком много — поскольку нет нужды в постоянном надзоре. Поэтому
294
2 J. Bentham, Panopticon, Works, ed. Bowring, t. IV, p. 60-64. См. ил. 17.
Бентам сформулировал принцип, согласно которому власть должна быть видимой и недоступной для проверки. Видимой: заключенный всегда должен иметь перед глаза- j ми длинную тень центральной башни, откуда за ним наблюдают. Недоступной для проверки: заключенный никогда не должен знать, наблюдают ли за ним в данный ; конкретный момент, но должен быть уверен, что такое наблюдение всегда возможно. Для того чтобы сделать присутствие или отсутствие надзирателя неустановимым и чтобы заключенные в своих камерах не могли видеть даже его тень или очертания, Бентам предусмотрел не только решетчатые ставни на окнах центрального зала наблюде­ния, но и внутренние перегородки, пересекающие этот зал под прямым углом. Между секторами - не двери, а зигзагообразные перегородки: ведь малейший шум, про­блеск света в дверном проеме могут выдать присутствие охранника3. Паноптикон - машина для разбиения пары «видеть — быть видимым»: человек в кольцеобразном зда­нии полностью видим, но сам никогда не видит; из цент­ральной башни надзиратель видит все, но сам невидим4.

Это важный механизм, ведь он автоматизирует власть , и лишает ее индивидуальности. Принцип власти заключа­ется не столько в человеке, сколько в определенном, продуманном распределении тел, поверхностей, света и взглядов; в расстановке, внутренние механизмы которой производят отношение, вовлекающее индивидов. Цере­монии, ритуалы, знаки, посредством которых суверен проявлял «избыток власти», теперь бесполезны. Действу­ют механизмы, поддерживающие асимметрию, дисба­ланс, различие. Следовательно, не имеет значения, кто
295
1 В «Постскриптуме к Паноптикону» (1791) Бентам добавляет мрачные, выкра­шенные в черный цвет галереи вокруг центральной вышки; каждая из них позволяет наблюдать за двумя этажами камер.

4 См. ил. 17. В первом варианте «Паноптикона» Бентам предусмотрел также слу­ховой надзор с помощью труб, проведенных из камер в центральную башню. В «Пост­скриптуме» он отказался от этой идеи, возможно потому, что она не позволяла ввести принцип асимметрии и помешать заключенным слышать надзирателя, точно так же
отправляет власть. Любой индивид, выбранный почти на­угад, может запустить машину: в отсутствие начальника — члены его семьи, его друзья, посетители и даже слуги5. Точно так же неважно, каков движущий мотив: нескром­ное любопытство, хитрость ребенка, жажда знания фило­софа, желающего осмотреть этот музей человеческой при­роды, или злость тех, кто находит удовольствие в высле­живании и наказании. Чем больше этих анонимных и сменяющихся наблюдателей, тем больше заключенный рискует быть застигнутым врасплох, тем острее становит­ся тревожное сознание поднадзорности. Паноптикон — чудодейственная машина, которая, как бы ее ни исполь­зовали, производит однородные воздействия власти.

Реальное подчинение механически рождается из вы­мышленного отношения. Так что нет нужды прибегать к насильственным средствам принуждения преступника к хорошему поведению, сумасшедшего — к спокойствию, рабочего - к труду, школьника - к прилежанию, больно­го—к соблюдению предписаний и рецептов. Бентам вос­хищался тем, что паноптические заведения могут быть столь облегченными: здесь нет ни решеток, ни цепей, ни увесистых замков. Достаточно четких перегородок и пра­вильно расположенных проемов. Громоздкость старых «домов безопасности» крепостной архитектуры можно за­менить простой, экономичной геометрией «домов надеж­ности». Эффективность власти, ее принуждающая сила в каком-то смысле перешли на другую сторону - на сторо­ну поверхности ее приложения. Тот, кто помещен в поле видимости и знает об этом, принимает на себя ответствен­ность за принуждения власти; он допускает их спонтан-
296
ную игру на самом себе; он впитывает отношение власти, д в котором одновременно играет обе роли; он становится началом собственного подчинения. Благодаря этому фак­ту внешняя власть может уменьшить свою физическую тя­жесть, она склоняется к бестелесному воздействию. И чем ближе она к этому пределу, тем более постоянными, глу­бинными и стабильными становятся ее проявления и по­следствия: вечная победа достигается без малейшего фи­зического столкновения и всегда предрешена заранее.

Бентам не говорит, вдохновил ли его на создание про­екта паноптикона зверинец, построенный Ле Во* в Верса­ле, первый зверинец, элементы которого не были разбро­саны по парку (как это делалось традиционно)6. В центре находился восьмиугольный павильон, где на втором этаже была единственная комната - салон короля. Со всех сто­рон салона располагались широкие окна, выходившие на семь клеток с животными (с восьмой стороны был вход). Во времена Бентама этот зверинец уже не существовал. Но в плане паноптикона ощущается то же стремление к индивидуализирующему наблюдению, типизации и клас­сификации, к аналитическому обустройству пространст­ва. Паноптикон - королевский зверинец: зверь заменен человеком, индивидуальное распределение — специфиче­ским объединением, король — механизмами неприметной власти. В чем-то паноптикон решает задачи натуралиста. Он позволяет устанавливать различия: среди больных -наблюдать симптомы каждого больного индивида, не опа­саясь того, что теснота в палатах, миазмы, распростране­ние заразы смажут клиническую картину; среди школьни­ков - следить за успехами каждого ученика (исключая
297
как надзиратель слышит их. Юлиус попытался разработать систему асимметричного

прослушивания (N. H. Julius, Lefons sur lesprisons, 1831, p. 18; пер. на франц. яз.). .•.,.

5 J. Bentham, Panopticon, Works, t. IV, p. 45. ,( •.

6 G. Loisel, Histoire des menageries, 1912, t. II, p. 104-107. См. ил. 14.
подражание или списывание), оценивать способности и характеры, производить жесткие классификации и отли­чать (ориентируясь на нормальное развитие) «лень и упорство» от «неизлечимой глупости»; среди рабочих — оценивать способности каждого, сравнивать время, затра­ченное ими на выполнение конкретной работы, а в случае поденной оплаты — исчислять их зарплаты7.

Это с одной стороны. С другой стороны, паноптикон — лаборатория; он может использоваться как машина для проведения экспериментов, для изменения поведе-:, -, ния, для муштры или исправления индивидов. Для проведения опытов с лекарствами и отслеживания их воздейст­вия. Для экспериментального применения различных на- казаний к заключенным в соответствии с их преступлени­ями и характером и изыскания наиболее эффективных наказаний. Для одновременного обучения рабочих раз­личным технологиям, для выяснения, которая из них луч­шая. Для проведения педагогических экспериментов - в частности, нового возвращения к знаменитой проблеме воспитания в изоляции. Можно посмотреть, что произойдет с используемыми в этих экспериментах сиротами на шестнадцатом или восемнадцатом году жизни при зна­комстве с другими юношами или девушками. Можно про­верить, прав ли Гельвеции, полагавший, что всякий человек может обучиться всему. Можно проследить «генеало­гию всякой достойной внимания идеи». Можно воспитывать детей в различных системах мышления, внушая неко­торым из них, что дважды два не равно четырем или что луна — сыр, а потом в возрасте двадцати-двадцати пяти лет собрать их вместе; тогда начнутся дискуссии, куда более
298
продуктивные, чем проповеди или лекции, на которые за- дисциплина трачивается столько денег; по крайней мере появится воз­можность сделать открытия в области метафизики. Па-ноптикон — привилегированное место для экспериментов над людьми и для анализа, с полной достоверностью по­казывающего, какие преобразования могут быть их ре­зультатами. Паноптикон обеспечивает даже средство кон­троля за собственными механизмами. Из центральной башни начальник может шпионить за выполняющими его распоряжения служащими: фельдшерами, врачами, мас­терами, учителями, надзирателями. Он может постоянно судить об их действиях, изменять их поведение, навязы­вать им методы, которые считает наилучшими. Даже сам начальник может стать объектом наблюдения. Инспек­тор, неожиданно появившийся в центре паноптикона, с первого взгляда поймет (и ничто от него не укроется), как действует все заведение. Да и, в любом случае, разве на­чальник, встроенный в сердцевину этого архитектурного сооружения, не становится его неотъемлемой частью? Не­компетентный врач, давший распространиться заразе, не­компетентный директор тюрьмы или руководитель мас­терской падут первыми жертвами эпидемии или бунта. «Всеми средствами, какие я сумел придумать, — говорит хозяин паноптикона, - я связал свою судьбу с судьбами заключенных»8. Паноптикон действует как своего рода ла­боратория власти. Благодаря обеспечиваемым им меха­низмам наблюдения он выигрывает в эффективности и способности воздействовать на поведение людей; знание следует за успехами власти, открывающей новые объекты познания на всех поверхностях, где она отправляется.
299
1J. Bentham, Panopticon versus New South Wales, ed. Bowring, t. IV, p. 177.
Охваченный чумой город, паноптическое заведение -различия между ними существенно важны. Они свиде­тельствуют о произошедших за полтора столетия преобра­зованиях в дисциплинарной программе. В первом случае налицо исключительная ситуация: против чудовищного зла восстает власть; она делает себя вездесущей и види­мой; она изобретает новые механизмы; она разгоражива­ет, обездвиживает, разделяет; на какое-то время возводит сразу контргород и совершенное общество; она устанав-ливает некое идеальное функционирование, которое, од­нако, в конечном счете сводится (как и противостоящее ему зло) к простому дуализму жизни и смерти: все, что движется, несет смерть, потому движущееся убивают. Па-ноптикон, с другой стороны, следует понимать как обоб­щаемую модель функционирования; как способ опреде­ления отношений власти в терминах повседневной жизни людей. Несомненно, Бентам рассматривает его как обо­собленный институт, замкнутый на самом себе. Утопии, абсолютно замкнутые на самих себе, совершенно обычны. По сравнению с разрушенными тюрьмами, переполнен­ными и напичканными орудиями пыток, какими мы ви­дим их на гравюрах Пиранези*, паноптикон представляет собой жестокую, остроумно устроенную клетку. Тот факт, что он произвел, и даже в наше время, столь многочислен-ные вариации, будь то на бумаге или в действительности, свидетельствует о его чрезвычайной притягательности для умов в течение почти двух столетий. Но не следует пони­мать паноптикон как плод мечты: он — диаграмма меха-
300
низма власти, сведенной к ее идеальной форме; ее деист-вие (если отвлечься от преград, сопротивления и трения) должно быть представлено как чистая архитектурная и оп­тическая система: по сути дела, паноптикон — форма по­литической технологии, которая может и должна быть от­делена от всякого конкретного применения.

Паноптикон многофункционален; он служит для ис­правления заключенных, но и для лечения больных, обу­чения школьников, ограничения активности умалишен­ных, надзора за рабочими и принуждения к труду нищих и лентяев. Он представляет собой некий тип размещения тел в пространстве, распределения индивидов относи­тельно друг друга, иерархической организации, располо­жения центров и каналов власти, определения ее орудий и методов вмешательства, применимых в больницах, на фа­бриках, в школах и тюрьмах. Везде, где приходится иметь дело с множественностью индивидов, которым надо навя­зать определенное задание или конкретную форму пове­дения, может быть использована паноптическая схема. Она применима — с необходимыми изменениями — ко «всем заведениям, где на сравнительно небольшом прост­ранстве требуется держать под надзором некоторое коли­чество людей»9.

В каждом из своих применений паноптическая схема позволяет совершенствовать отправление власти, преду­сматривая для этого несколько путей. Она уменьшает чис­ло представителей власти, одновременно увеличивая чис­ло людей, подлежащих ее воздействию. Она делает воз-. можным вмешательство власти в любой момент, и ее по-.стоянное давление действует даже раньше, чем соверше-
301
* Ibid., p. 40. Бентам рассматривает в качестве примера исправительный дом, по­скольку он выполняет много различных функций, в том числе надзор, автоматический контроль, заточение, обеспечение одиночества, принудительный труд, просвещение.
ны проступки, ошибки или преступления. В условиях па-ноптикона сила власти заключается в том, что она никог­да не вмешивается, а отправляется самопроизвольно и бесшумно, она образует механизм, чьи действия вытекают одно из другого. Не располагая никакими материальными инструментами, кроме архитектуры и геометрии, власть воздействует непосредственно на индивидов, она «дает сознанию власть над сознанием». Паноптическая схема усиливает любой аппарат власти: она обеспечивает эконо­мию (оборудования, персонала, времени) и эффектив­ность (благодаря своему превентивному характеру, непре­рывному действию и автоматизму). Она есть способ до­стижения власти «в прежде беспримерном количестве», «великий и новый инструмент правления... его огромное превосходство заключается в большой силе, какую он способен придать любому институту, к которому его сочтут целесообразным применить»10.

Паноптикон — род «колумбова яйца» в сфере полити­ческого. И впрямь, он может быть интегрирован в любую функцию (образование, медицинское лечение, производ­ство, наказание); он может усилить эту функцию, тесно переплетаясь с ней; он может образовать смешанный ме­ханизм, где отношения власти (и знания) точно и в мель­чайших деталях приспособлены к процессам, подлежа­щим надзору; он может установить прямую пропорцию между «избыточной властью» и «избыточным продук­том». Словом, он обеспечивает такое устройство, где от­правление власти не добавляется извне (как жесткое при­нуждение или тяжесть) к функциям, в которых он участ­вует, но присутствует в них столь тонко и ловко, что по-
302
вышает их эффективность, одновременно укрепляя свои точки сцепления. Паноптическое устройство — не просто шарнир или теплообменник между механизмом власти и функцией, но способ заставить отношения власти дейст­вовать в некой функции, а функцию — действовать через отношения власти. Паноптическая модель способна «пе­рестроить мораль, сохранить здоровье, укрепить промы­шленность, распространить образование, снизить госу­дарственные затраты, поставить экономику на твердую почву, как бы на скалу, и распутать, а не рассечь гордиев узел законов о бедных, и все это — благодаря простой ар­хитектурной идее»11.

Кроме того, устройство этой машины таково, что ее замкнутая структура не исключает постоянного внешнего участия: мы видели, что любой человек может прийти в центральную башню, осуществить надзор и при этом ясно понять принцип действия механизма надзора. В сущнос­ти, всякое паноптическое заведение (даже такое в высшей степени закрытое, как тюрьма) вполне может подвергать­ся таким нерегулярным, но вместе с тем постоянным ин­спекциям'— не только со стороны назначенных контроле­ров, но и со стороны публики: любой член общества име­ет право прийти и собственными глазами увидеть, как действуют школы, больницы, заводы и тюрьмы. Стало быть, нет опасности, что рост власти, обеспечиваемый па-ноптической машиной, приведет к тирании; это дисцип-линарное устройство будет контролироваться демократи­чески, поскольку оно будет постоянно открыто «великому судебному комитету всего мира»12. Паноптикон, устроен­ный столь хитроумно, что позволяет наблюдателю наблю-
303
11 Ibid., p. 39.

12 Представляя себе непрерывный поток посетителей, проникающих по подзем­ному ходу в центральную башню и оттуда наблюдающих круг паноптпкона, не знал ли Бептам Панорамы, которые строил тогда же Баркер? Первая из них построена, вероят-i но, в 1787 г. Там посетители, располагаясь в центре, могли наблюдать развертывающиеся вокруг них пейзаж, город, битву. Посетители находились как раз там, откуда в па-j ноптической схеме исходил взгляд правителя.
дать сразу за множеством различных индивидов, позволя­ет также каждому прийти и наблюдать за любым наблюда­телем. Машина видения была некогда своего рода темной комнатой, откуда осуществлялась слежка; она стала про­зрачным сооружением, где отправление власти может контролироваться всем обществом.

Паноптическая схема, именно как таковая и во всех своих свойствах, была предназначена для распростране­ния по всему телу общества, была призвана стать некой обобщенной функцией. Город, зараженный чумой, - ис­ключительная дисциплинарная модель: совершенная, но абсолютно насильственная; болезни, несшей смерть, власть противопоставляла вечную угрозу смерти; жизнь в городе была сведена к простейшему выражению; в проти­востоянии могуществу смерти она становилась детальным осуществлением права меча. Паноптикон, напротив, при­зван расширять и усиливать; если он организует власть, если он стремится сделать ее более экономичной и эф­фективной, то не ради самой власти и не для немедленно­го спасения общества, которому что-то угрожает; его цель в том, чтобы укрепить социальные силы, - поднять про­изводство, развить экономику, распространить просвеще­ние и повысить уровень общественной нравственности; наращивать и преумножать.

Как усилить власть таким образом, чтобы, совершенно не мешая прогрессу, не подавляя его тяжестью своих пра­вил и регулятивов, она реально способствовала ему? Ка­кое средство усиления власти могло бы одновременно поднять производство? Как может власть, наращивая свои силы, укреплять и силы общества, вместо того чтобы от-
304
нимать или сковывать их? Решение этой проблемы в рам- д ках паноптической схемы заключается в том, что продук­тивное увеличение власти может быть гарантировано только в том случае, если, с одной стороны, она непре­рывно отправляется в самых глубинах общества, в его тон­чайших частицах, и если, с другой стороны, она действует вне тех внезапных, буйных и прерывистых форм, что ха­рактерны для отправления власти суверена. Тело короля (с его странным материальным и мифическим присутстви­ем, с той силой, которую он развертывает сам или переда­ет немногим другим лицам) прямо противоположно этой новой физике власти, представленной паноптизмом. Вот­чина паноптизма, напротив, — вся нижняя область, об­ласть иррегулярных тел с их деталями, многочисленными движениями, разнородными силами, пространственными отношениями; здесь требуются механизмы, которые ана­лизируют распределения, нарушения, ряды и комбина­ции и используют инструменты, которые делают види­мым, записывают, различают и сравнивают: физика суще­ствующей в форме отношений и множественной власти, достигающей максимальной интенсивности не в личнос­ти короля, а в телах, индивидуализируемых посредством этих отношений. В теории Бентам определяет новый спо­соб анализа тела общества и пронизывающих его отноше­ний власти; на практике он определяет процедуру подчи­нения тел и сил, которая должна увеличить полезность власти без вреда для интересов государя. Паноптизм - об­щий принцип новой «политической анатомии», объектом и целью которой являются не отношения верховной влас­ти, а отношения дисциплины.
305
Знаменитая прозрачная круглая клетка с высокой цен­тральной башней, всесильной и знающей, была, с точки зрения Бентама, образом совершенного дисциплинарного института; но он хотел также показать, как можно «разо­мкнуть» дисциплины и дать им действовать широким, рассеянным, многообразным и поливалентным образом во всем теле общества. Эти дисциплины, разработанные классическим веком в особых, относительно замкнутых местах (казармах, коллежах, крупных мастерских) и пред­назначавшиеся тогда лишь для ограниченного и времен­ного использования в масштабах охваченного чумой горо­да, Бентам мечтал превратить в сеть устройств, вездесу­щих и недремлющих, пронизывающих все общество, не оставляя пространственных лакун и временных проме­жутков. Паноптическое устройство предоставляет форму­лу для этого обобщения. Оно задает, на уровне элементар­ного и легко передаваемого механизма, программу базо­вого, низового функционирования общества, вдоль и по­перек пересеченного дисциплинарными механизмами.

Итак, два образа дисциплины. На одном конце - дисцип­лина-блокада, замкнутый институт, расположенный по краям общества и нацеленный на выполнение исключи­тельно «отрицательных» функций, таких, как нераспрост­ранение болезни, разрыв сообщения, приостановка вре­мени. На другом, в паноптической схеме, - дисциплина-механизм: функциональное устройство, призванное улуч­шить отправление власти — сделать его легче, быстрее и
306
«эффективнее; план тонких принуждений для будущего общества. Движение от одного проекта к другому, от схе-; мы дисциплины в отдельном исключительном случае к •; схеме повсеместного надзора зиждется на историческом преобразовании: на постепенном распространении меха­низмов дисциплины на протяжении XVII-XVIII столе­тий, их расползании по всему телу общества и образова­нии того, что, вообще говоря, можно назвать дисципли­нарным обществом.

Повсеместное распространение дисциплины — что подтверждает Бентамова физика власти — произошло на протяжении классического века. Увеличение числа дис­циплинарных заведений, сеть которых начинает покры­вать все большую площадь, а главное, занимать все менее второстепенное место, свидетельствует об этом: то, что было островком, неким привилегированным местом, ме­рой, диктуемой обстоятельствами, или всего лишь особой моделью, становится общей формулой. Правила благоче­стивых протестантских армий Вильгельма Оранского или Густава Адольфа преобразуются в уставы всех армий Евро­пы. Образцовые коллежи иезуитов или школы Батенкура или Демия, вслед за школой Штурма*, задают образец об­щих форм школьной дисциплины. Устроение флотских и военных госпиталей служит схемой полной реорганиза­ции больниц в XVIII веке.

Но распространение дисциплинарных институтов бы­ло, несомненно, лишь наиболее видимым аспектом дру­гих, более глубоких процессов.

1. Функциональная инверсия дисциплин. Поначалу дис­циплины должны были в основном нейтрализовать опас-
307
ности, выявлять бесполезные или неспокойные группы населения и избавлять от неудобств, порождаемых слиш­ком многолюдными сборищами. Теперь они должны (ибо становятся способны к этому) играть положительную роль — увеличивать возможную полезность индивидов. Военная дисциплина — уже не просто средство предотвра­щения мародерства, дезертирства или неповиновения войск, но базовая техника, обеспечивающая существова­ние армии не как случайного сброда, а как единства, сила которого возрастает именно благодаря самому этому единству; дисциплина повышает ловкость каждого солда­та, координирует навыки солдат, ускоряет движения, ум­ножает огневую мощь, расширяет фронты атаки, не сни-жая ее силы, увеличивает обороноспособность и т. п. Фа­бричная дисциплина, оставаясь способом укрепления уважения уставов, подчинения власти хозяев и мастеров, предотвращает воровство и разброд, наращивает навыки, скорость, производительность, а значит, увеличивает при­быль; она еще оказывает моральное воздействие на пове-дение, но все более ориентирует действия на достижение результатов, приучает тела к механизмам, а силы — к эко­номии. Когда в XVII веке были основаны провинциаль-ные и христианские начальные школы, их необходимость обосновывали главным образом отрицательными довода­ми: бедняки, не имея средств для воспитания детей, ос­тавляли их «в неведении относительно их обязанностей; зарабатывая на жизнь тяжким трудом и получив дурное воспитание, они не способны дать детям хорошее воспи­тание, которого не получили сами»; это порождает три главных изъяна: незнание Бога, лень (и сопровождающие
308
ее пьянство, пороки, мелкие кражи, разбойничество) и появление толп нищих, всегда готовых вызвать общест­венные беспорядки и «до дна исчерпать фонды централь­ной больницы в Париже»13. Но в начале Революции одной из целей начального образования стало «укрепление», «развитие тела», подготовка ребенка «к будущему физиче­скому труду», формирование «верного глаза, твердой руки и надлежащих навыков»14. Дисциплины все больше слу­жат техниками изготовления полезных индивидов. Отсю­да их выдвижение с маргинальных позиций на задворках общества и отделение от форм исключения или искупле­ния, заточения или затворничества. Отсюда постепенная утрата ими родства с религиозными правилами и запрета­ми. Отсюда также их укоренение в самых важных, цент­ральных и продуктивных секторах общества. Они присое­диняются к некоторым существенно важным функциям: производству, передаче знаний, распространению трудо­вых навыков, военному аппарату. Отсюда и двоякая тен­денция, развивающаяся на протяжении XVIII века: к уве­личению числа дисциплинарных институтов и дисципли-нированию существующих аппаратов.

2. «Роение» дисциплинарных механизмов. В то время как, с одной стороны, дисциплинарные заведения множатся, их механизмы проявляют явную тенденцию к пересече­нию институциональных границ, к выходу из закрытых крепостей, где они некогда действовали, к движению в «свободном» состоянии; цельные компактные дисципли­ны дробятся на гибкие методы контроля, которые можно передавать и адаптировать. Иногда закрытые аппараты добавляют к своей внутренней и специфической функции
309
13 Ch. Demia, Reglement pour les ecoles de la ville de Lyon, 1716, p. 60-61.

14 Доклад Талейрана в Конституанте 10 сентября 1791 г. Цит. по: A. Leon, La Revolution franfaise et Veducauon technique, 1968, p. 106.
роль внешнего надзора, развивая вокруг себя целое поле побочных проверок. Так, христианская школа не только формирует послушных детей — она делает возможным надзор за родителями, получение информации об их обра­зе жизни, источниках дохода, набожности и нравах. Шко­ла образует маленькие социальные обсерватории, позво­ляющие проникать даже в мир взрослых и осуществлять регулярный контроль над ними: плохое поведение ребен­ка или его отсутствие на занятиях служат (по мнению Де-мия) законным предлогом для опроса соседей (особенно если есть основания полагать, что семья утаит правду), а затем и самих родителей, дабы выяснить, знают ли они ка­техизис и молитвы, полны ли решимости искоренить по­роки своих детей, сколько кроватей в их доме и каковы ус­ловия для сна; визит может завершиться подачей милос­тыни, дарением иконы или дополнительных кроватей15. Больница тоже все больше становится базой для меди­цинского надзора за населением за ее стенами; после того как в 1772 г. сгорела Отель-Дье, многие требовали, чтобы большие заведения, столь тяжеловесные и беспорядоч­ные, были заменены больницами поменьше; последние должны были принимать больных из данного квартала, но также собирать информацию, отслеживать эндемические и эпидемические явления, открывать диспансеры, давать советы жителям и оповещать власти о санитарном состоя­нии района16.

Происходит распространение дисциплинарных про­цедур, и не только в форме закрытых заведений, но и как очагов контроля, разбросанных по всему обществу. Рели­гиозные группы и благотворительные организации долго
310
15 Ch. Demia, Reglementpour les ecoles de la ville de Lyon, 1716, p. 39—40.

"' Во второй половине XVIII века часто мечтали об использовании армии как ин­станции надзора и общего распределения населения «по клеткам», обеспечивающего возможность контроля. Считалось, что армия, претерпевшая дисциплинирование еще в XVII веке, является силой, способной «дисциплинировать». См., например: J. Servan, Le Soldat ciloyen, 1780.
исполняли эту функцию «дисциплинирования» населе­ния. Начиная с Контрреформации и до филантропии Июльской монархии инициатив такого рода становится все больше. Цели их были религиозными (обращение и наставление), экономическими (помощь и побуждение к труду) или политическими (борьба с недовольством и волнениями). В качестве примера достаточно вспомнить I правила парижских приходских благотворительных об­ществ. Обслуживаемая ими территория подразделяется на кварталы и кантоны, распределяемые между членами общества. Ответственные должны регулярно обходить свои кварталы. «Они должны стараться искоренить злач­ные места, табачные лавки, биллиардные, игорные дома, предотвратить публичные скандалы, богохульство, безбо­жие и прочие беспорядки, о коих им станет известно». Они должны также посещать бедных в индивидуальном порядке. В правилах уточняется, какие сведения они должны собирать: о наличии постоянного жилья, знании молитв, посещении церкви для исповеди и причастия, владении ремеслом, нравственности (и «не впали ли они в бедность по собственной вине»). Наконец, «надлежит с помощью наводящих вопросов вызнать, как они ведут се­бя в семье, живут ли в согласии между собой и с соседя­ми, воспитывают ли детей в страхе Божьем... не уклады­вают ли взрослых детей разного пола вместе или к себе в постель, нет ли в их семьях распущенности и разврата, особенно по отношению к взрослым дочерям. Если воз­никнет сомнение в том, состоят ли они в законном браке, то надо потребовать, чтобы предъявили свидетельство о браке»17.
311
3. Государственный контроль над дисциплинарными ме­ханизмами. В Англии за общественной дисциплиной дол­гое время следили отдельные религиозные группы11*. Во Франции эта роль частично выполнялась приходскими организациями и благотворительными ассоциациями, другая же (и, несомненно, самая важная) ее часть очень скоро перешла к полицейскому аппарату.

Организация централизованной полиции долго расце­нивалась (причем даже современниками) как самое пря­мое выражение абсолютной власти короля. Суверен желал иметь «собственного чиновника, которому мог бы непо­средственно доверить свои повеления, поручения, наме­рения и вверить исполнение приказов и указов о заточе­нии без суда и следствия»19. В самом деле, местные поли­цейские управления и главное парижское управление, ко­торому они подчинялись, взяв на себя исполнение неко­торых уже существовавших функций (розыск преступни­ков, городской надзор, экономический и политический контроль), преобразовали их в единую строгую админист­ративную машину: «Все силовые и информационные век­торы в округе сходятся в начальнике главного полицей­ского управления... Именно он заставляет вращаться все эти колесики, которые вместе создают порядок и гармо­нию. Результаты его управления не оставляют желать луч­шего, даже по сравнению с движением небесных тел»20.

Но хотя полиция как институт действительно являлась государственным аппаратом и, безусловно, была непо­средственно связана с центром политической власти, тип отправляемой полицией власти, механизмы ее действия и точки ее приложения специфичны. Этот аппарат должен
312
" См.: L. Radzinovitz, The English Criminal Law, 1956, t. II, p. 203-241.

" Записка Дюваля, первого секретаря полицейского наместничества;, щгг. по: ifunck-Brentano, Catalogue ties manuscrits de la bibliotheque de I'Arsenal, t. IX, p. 1.

20 N. T. dcs Essarts, Dictionnaire universel de police, 1787, p. 344, 528.
быть сопротяженным со всем телом общества, и не только в крайних пределах, которые он соединяет, но и в мель­чайших деталях, ответственность за которые он на себя берет. Полицейская власть должна распространяться «на все», однако это «все» — не целое государства или коро­левства как видимого и невидимого тела монарха, но пыль событий, действий, поведения, мнений - «все, что проис­ходит»21; предмет полицейского интереса — те «вещи, кои всякий час случиться могут», те «мелочи», о которых гово­рила Екатерина II в Великом наказе22. Полиция осуществ­ляет безграничный контроль, который в идеале должен добраться до простейшего зернышка, до самого мимолет­ного явления в теле общества. «Ведомство судей и поли­цейских чиновников имеет огромное значение. Объекты, которые оно охватывает, в известном смысле неопреде­ленны. Их можно воспринять лишь при достаточно де­тальном рассмотрении»23: «бесконечно малое» политичес­кой власти.

И для того чтобы действовать, эта власть должна полу­чить инструмент постоянного, исчерпывающего, вездесу­щего надзора, способного все делать видимым, при этом оставаясь невидимым. Надзор должен быть как бы безли­ким взглядом, преобразующим все тело общества в поле восприятия: тысячи глаз, следящих повсюду, мобильное, вечно напряженное внимание, протяженная иерархиче­ская сеть, которая в Париже, по докладу Ле Мэра, включа­ла в себя 48 комиссаров и 20 инспекторов; затем регуляр­но оплачиваемых «наблюдателей», «шпиков»-поденщи-ков, или тайных агентов, далее - осведомителей (получав­ших вознаграждение за сделанную работу) и, наконец,
313
21 Ле Мэр в докладной записке, составленной по требованию Сартина* в ответ на шестнадцать вопросов Иосифа II. обращенных к парижской полиции. Записка была опубликована Газье в 1879 г.

22 Дополнение к Большому Наказу, 1769, § 535; см.: Наказ Ея Императорского Ве­личества Екатерины Вторыя, Самодержицы Всероссийския, данный Комиссии о сочи­нении проекта нового Уложения с принадлежащими к тому приложениями. М., 1809, с. 266.

23 N. Delamare, Traitede la Police, 1705; страницы предисловия не имеют нумера­ции.
проституток. И это непрерывное наблюдение должно суммироваться в рапортах и журналах; на всем протяже­нии XVIII века огромный полицейский текст все больше опутывает общество посредством сложно организованной документации24. И в отличие от методов судебной или ад­министративной записи, в полицейских документах реги­стрируются формы поведения, установки, возможности, подозрения — ведется постоянный учет поведения инди­видов.

Но надо отметить, что, хотя полицейский надзор со­средоточен всецело «в руках короля», он действует не в одном направлении. По сути, это система с двойным вхо­дом: она должна, в обход аппарата правосудия, отвечать непосредственно пожеланиям короля, но также реагиро­вать на ходатайства снизу. В подавляющем большинстве случаев знаменитые королевские lettres de cachet, указы о заточении без суда и следствия, которые долгое время служили символом королевского произвола и политиче­ски дисквалифицировали практику задержания, были ре­зультатом ходатайств родственников, хозяев, местной знати, соседей, приходских священников; они должны были карать заключением всю «инфрапреступность», на­казывать за все, что может быть наказано: за беспорядки, волнения, неповиновение, плохое поведение; все эти ве­щи Леду* стремился изгнать из своего архитектурно со­вершенного города и именовал «преступлениями, совер­шенными по причине отсутствия надзора». Короче гово­ря, полиция в XVIII веке добавляет к своей роли помощ­ницы юстиции в преследовании преступников и инстру­мента для политического контроля над заговорами, оп-
314
24 Относительно полицейских журналов XVIII века см.: М. Chassaigne,

La Lieutenance gcntmle de police, 1906.
позиционными движениями или бунтами дисциплинар­ную функцию. Это сложная функция: она соединяет аб­солютную власть монарха с низшими уровнями власти, рассеянными в обществе; она раскидывает между много­численными и многообразными замкнутыми дисципли­нарными институтами (фабриками, армиями, школами) промежуточную сеть, действующую там. где они не могут действовать, и дисциплинирующую недисциплинарные пространства; но она заполняет бреши, соединяет их между собой, защищает своей вооруженной силой: про­межуточная дисциплина и метадисциплина. «Посредст­вом умной полиции суверен приучает народ к порядку и повиновению»25.

Организация полицейского аппарата в XVIII веке санкционирует повсеместное распространение дисцип­лин, которые становятся сопротяженными с самим госу­дарством. Понятно, почему полиция — хотя и была оче-виднейшим образом связана со всем, что в королевской власти выходило за рамки нормального правосудия, -оказала столь слабое сопротивление переустройству су­дебной власти. И понятно, почему она не перестает навя­зывать судебной власти свои прерогативы, причем со все­возрастающей силой, вплоть до наших дней. Несомненно, потому, что она светская рука судебного. Но также и пото­му, что она в значительно большей степени, чем судебный институт, составляет одно целое (благодаря своему рас­пространению и механизмам) с обществом дисциплинар­ного типа. И все же неверно было бы полагать, что дис­циплинарные функции были конфискованы и раз и на­всегда поглощены государственным аппаратом.
315
«Дисциплина» не может отождествляться ни с инсти­тутом, ни с аппаратом; она — тип власти, модальность ее отправления, содержащая целую совокупность инстру­ментов, методов, уровней приложения и мишеней; она есть «физика» или «анатомия» власти, некая технология. И ответственность за ее претворение могут брать на себя либо «специализированные» заведения (тюрьмы или ис­правительные дома в XIX веке), либо заведения, исполь­зующие ее в качестве основного инструмента для дости­жения конкретной цели (воспитательные дома, больни­цы), либо уже существующие инстанции, которые ис­пользуют ее как способ усиления или реорганизации сво­их внутренних механизмов власти (когда-нибудь мы пока­жем, как, начиная с классического века, вобрали в себя внешние схемы - сначала школьные и военные, затем ме­дицинские, психиатрические и психологические — и «дисциплинировались» внутрисемейные отношения, главным образом в ячейке родители-дети; семья - приви­легированное место для возникновения дисциплинарного вопроса о нормальном и ненормальном), либо аппараты, возведшие дисциплину в принцип своего внутреннего функционирования (аппарат управления начиная с напо­леоновской эпохи), либо, наконец, государственные ап­параты, чьей главной, если не исключительной функцией является утверждение власти дисциплины над всем обще­ством (полиция).

В целом можно говорить, следовательно, об образова­нии дисциплинарного общества в этом движении, соеди­нившем закрытые дисциплины, своего рода социальный «карантин», и бесконечно распространяемый механизм
316
«паноптизма». Не потому, что дисциплинарная модаль-ность власти заменила все другие, а потому, что она про­питала эти другие, иногда подрывая их, но и служа по­средствующим звеном между ними, связывая их друг с другом, продолжая их, главное же — позволяя доводить действие власти до мельчайших и отдаленнейших элемен­тов. Дисциплина обеспечивает распространение отноше­ний власти до уровня бесконечно малых величин.

Через несколько лет после Бентама Юлиус выдал это­му обществу свидетельство о рождении26. Юлиус заметил, что паноптизм - много больше, нежели плод архитектур­ной изобретательности: событие в «истории человеческо­го сознания». На первый взгляд он представляет собой просто решение технической проблемы, но благодаря ему возникает новый тип общества. Древность была цивили­зацией зрелищ. «Делать доступным множеству людей на­блюдение малого числа объектов»: такую проблему реша-ла архитектура храмов, театров и цирков. Вместе со зрели­щем главенствовали общественная жизнь, празднества, чувственная близость. В этих ритуалах, где бурлила кровь, общество черпало новые силы и образовывало на миг од-1 но огромное тело. Новое время ставит противоположную, проблему: «Обеспечить для малого числа людей, и даже для одного человека, мгновенное обозрение большого множества». В обществе, основные элементы которого' уже не община и общественная жизнь, а отдельные инди­виды, с одной стороны, и государство — с другой, отноше­ния могут быть установлены лишь в форме, диаметрально! противоположной зрелищу: «Современность, постоянно, растущее влияние государства, его все более глубокое вме-г
317
26 N. Н. Julius, Lefom mr tesprisons, 1831, t. I, p. 384-386 (пер. на франц. яз.).
шательство во все детали и отношения общественной жизни призваны усилить и усовершенствовать ее гаран­тии, используя для достижения этой великой цели строи­тельство и распределение сооружений, предназначенных для одновременного надзора за огромным множеством людей».

Юлиус считал завершенным историческим процессом то. что Бентам описывал как техническую программу. На­ше общество - общество надзора, а не зрелища. Под по­верхностным прикрытием надзора оно внедряется в глу­бину тел; за великой абстракцией обмена продолжается кропотливая, конкретная муштра полезных сил; каналы связи являются опорами для накопления и централизации знания; игра знаков определяет «якорные стоянки» влас­ти; нельзя сказать, что прекрасная целостность индивида ампутируется, подавляется и искажается нашим общест­венным порядком, — скорее, индивид заботливо произво­дится в нем с помощью особой техники сил и тел. Мы го­раздо меньше греки, чем мы думаем. Мы находимся не на скамьях амфитеатра и не на сцене, а в паноптической ма­шине, мы захвачены проявлениями власти, которые дово­дим до себя сами, поскольку служим колесиками этой ма­шины. Вероятно, важность для исторической мифологии фигуры Наполеона объясняется ее расположением на стыке монархического, ритуального отправления власти суверена и иерархического, постоянного отправления не­определенной дисциплины. Он возвышается над всем, обнимает все одним взором, от которого не ускользает ни одна деталь, пусть даже мельчайшая: «Вы видите, что ни одна часть Империи не остается без надзора, что никакое
318
преступление и никакой проступок не должны пройти д безнаказанно и что взор гения, способный объять все во­круг, охватывает всю эту огромную машину, не упуская ни малейшей детали»27. В момент своего полного расцвета дисциплинарное общество еще сохраняет, благодаря им­ператору, старый аспект власти зрелища. Как монарх, яв­ляющийся одновременно и узурпатором древнего трона, и строителем нового государства, он соединил в едином символическом предельном образе весь долгий процесс, в котором пышность королевской власти, ее необходимо зрелищные проявления угасли друг за другом в ежеднев­ном отправлении надзора, в паноптизме, где бдительность перекрестных взглядов скоро сделала лишними и орла, и солнце*.

***

Образование дисциплинарного общества связано с рядом более широких исторических процессов - экономиче­ских, юридическо-политических и, наконец, научных, -частью которых оно является.

1. Вообще говоря, можно утверждать, что дисципли­ны - техники, обеспечивающие упорядочение человече­ских множеств. Правда, в этом нет ничего исключитель­ного или даже характерного: всякая система власти стал­кивается с той же проблемой. Но особенность дисципли­ны состоит в том, что она пытается ввести тактику власти, отвечающую трем критериям: отправление власти должно быть максимально дешевым (экономически - благодаря малым расходам и политически - в силу ее сдержанности,
319
' J. В. Treilhard, Motifsdu codfdlmtruction criminelle, 1808, p. 14.
слабого внешнего выражения, относительной невидимос-ти и незначительного сопротивления ей); действия этой социальной власти должны быть максимально сильными и распространяться как можно дальше, без провалов и пробелов; и наконец, «экономический» рост власти дол-жен быть связан с производительностью аппаратов (обра­зовательных, военных, промышленных, медицинских), внутри которых она отправляется; короче говоря, необхо­димо одновременно увеличивать как послушность, так и полезность всех элементов социальной системы. Эта тройная цель дисциплин отвечает хорошо известной исто­рической ситуации. С одной стороны — сильный демогра­фический скачок в XVIII веке; возрастание текучего наро­донаселения (одна из главных целей дисциплины - за­креплять население на месте; она - средство против но­мадизма); изменение численности групп, подвергаемых контролю и манипулированию (с начала XVII века до ка­нуна французской революции количество школьников увеличилось, как, несомненно, и число пациентов в боль­ницах; в конце XVIII века, в мирное время, армия насчи­тывала свыше 200 000 человек). Другой стороной сложив­шейся ситуации был рост производственного аппарата, который все больше увеличивается и усложняется; он ста­новится также все более дорогостоящим, а потому возни­кает проблема увеличения его рентабельности. Развитие дисциплинарных методов соответствует этим двум про­цессам или, вернее, возникшей потребности выправить их соотношение. Ни остаточные формы феодальной влас­ти, ни структуры правящей монархии, ни локальные ме­ханизмы надзора, ни неустойчивая масса, образуемая пе-
320
реплетением их всех, не могли исполнить эту роль: им ме-шали неравномерное и не лишенное лакун распростране­ние, частые конфликты, порождаемые их действием, а главное - «дороговизна» отправляемой в них власти. Она была дорогостоящей в нескольких смыслах. Потому, что, в прямом смысле, дорого обходилась государственной каз­не. Потому, что система взяточничества и откупных долж­ностей косвенно, но очень сильно давила на население. Потому, что сопротивление, оказываемое власти, втягива­ло ее в круговорот непрестанного укрепления. Потому, что власть действовала исключительно посредством налогооб­ложения (взимание денег или продуктов труда в форме ко­ролевского, сеньориального и церковного налогов; взима­ние людей или времени в форме барщины или отдачи в солдаты, заключения или ссылки бродяг). Развитие дис­циплин знаменует возникновение элементарных техник власти, основанных на совершенно другой экономии: на механизмах власти, которые, вместо того чтобы «взимать», органически входят в продуктивную эффективность аппа­ратов, в рост этой эффективности и использование того, что она производит. Ведь старый принцип «взимание—на­силие», управлявший экономией власти, дисциплины за­меняют принципом «мягкость—производство—прибыль». Они — техники, позволяющие «приспособить» друг к дру­гу человеческие множества и рост числа аппаратов произ­водства (не только «производства» в строгом смысле слова, но и производства знания и навыков в школах, здоровья в больницах, разрушительной силы в армии).

Работая над их взаимным приспособлением, дисцип­лина призвана решить ряд проблем, с которыми невоз-
321
можно справиться средствами прежней экономии власти. Она может сократить «бесполезность» характерных про­явлений массы: ограничить то, что делает множество го­раздо менее управляемым, чем единство; то, что препятст­вует использованию каждого из элементов множества и их суммы; все то, что отменяет преимущества, обеспечивае­мые массой. Вот почему дисциплина фиксирует; задержи­вает или регулирует перемещения; устраняет смешения; рассеивает компактные группы индивидов, чье поведение непредсказуемо; обеспечивает исчислимые распределе­ния. Дисциплина должна также обуздывать все силы, воз­никающие из самой структуры организованного множест­ва, нейтрализовать проявления противодействия, порож­даемые этими силами и оказывающие сопротивление вла­сти, которая стремится восторжествовать над множест­вом: волнения, бунты, стихийные организации, коали­ции - все, что устанавливает горизонтальные связи. От­сюда понятно, почему дисциплины используют методы разгораживания и проведения вертикалей, ставят между различными элементами одного уровня максимально прочные перегородки, раскидывают плотные иерархичес­кие сети, короче говоря, противопоставляют внутренней враждебной силе множества метод построения непрерыв­ной индивидуализирующей пирамиды. Дисциплины должны также усиливать единичную полезность каждого элемента множества, причем самыми быстрыми и деше­выми способами, используя для этого, так сказать, само множество. Отсюда использование, для извлечения из тел максимума времени и сил, общих методов, известных как распорядок дня, коллективная муштра, упражнения, гло-
322
бальный и вместе с тем детальный надзор. Кроме того, дисциплины усиливают эффект полезности множеств, до­биваясь, чтобы каждое из них было полезнее простой сум­мы своих элементов; именно для увеличения полезных свойств множества дисциплины вводят тактики распреде­ления, обоюдного приспособления тел, жестов и ритмов, дифференцирования способностей, взаимной координа­ции относительно аппаратов или задач. Наконец, дисцип­лины должны вводить в игру отношения власти (не над множеством, но в самой его толще) как можно более неза­метным, как нельзя лучше связанным с другими его функ­циями и наименее дорогостоящим образом: этой цели от­вечают анонимные инструменты власти, сопротяженные с множеством, которое они систематизируют и унифици­руют, — иерархический надзор, непрерывная запись и ре­гистрация, вечная оценка и классификация. Короче гово­ря, дисциплины призваны заменить власть, проявляющу­юся благодаря блеску тех, кто ее отправляет, властью, тай­но объективирующей тех, к кому она применяется. Дис­циплины должны формировать знание об индивидах, а не выставлять напоказ знаки суверенной власти. Словом, дисциплины - совокупности мелких технических изобре­тений, позволяющих увеличить полезность множеств пу­тем сокращения неудобств для власти, которая, чтобы сделать их полезными, должна их контролировать. Мно­жество, будь то цех, нация, армия или школа, достигает порога дисциплины, когда их отношение друг к другу ста­новится благожелательным.

Если экономический взлет Запада начался с техник, которые сделали возможным накопление капитала, то
323
можно сказать, пожалуй, что методы управления «накоп­лением людей» обеспечили политический отрыв от тех традиционных, ритуальных, дорогостоящих и насильст­венных форм власти, которые скоро вышли из употребле­ния и сменились тонкой, рассчитанной технологией под­чинения. В сущности, эти процессы - накопление людей и накопление капитала — неотделимы друг от друга; не­возможно было бы решить проблему накопления людей без роста производственного аппарата, способного их со­держать и использовать; напротив, техники, делающие полезным кумулятивное множество людей, ускоряют на­копление капитала. На менее общем уровне технологиче­ские изменения производственного аппарата, разделение труда и выработка дисциплинарных методов были связа­ны очень тесными отношениями28. Каждый из этих про-i цессов сделал возможным и необходимым другой, каж-' дый послужил моделью другому. Дисциплинарная пира-\ мида образовала маленькую клетку власти, где были пред-; писаны и стали эффективными разделение, координация •и контроль заданий, а аналитическое дробление времени, жестов и телесных сил образовало рабочую схему, которую можно было легко перенести с подчиняемых групп на производственные механизмы; массовый перенос воен­ных методов на организацию промышленности служит примером такого моделирования разделения труда, кото­рое ориентировано на образец, заданный схемами власти. Но, с другой стороны, технический анализ процесса про­изводства, его «механическое» расчленение были перене­сены на рабочую силу, призванную обеспечивать этот процесс: результатом переноса стало создание дисципли-
324
парных машин, объединяющих в целое и увеличивающих индивидуальные силы. Можно сказать, что дисциплина — единый метод, посредством которого тело с наименьши­ми затратами сокращается как «политическая» сила и максимально увеличивается как полезная сила. Рост ка­питалистической экономики породил специфическую модальность дисциплинарной власти: ее общие формулы, методы подчинения сил и тел, короче говоря, «политиче­ская анатомия» могут работать в самых разных политиче­ских режимах, аппаратах и институтах.

2. Паноптическая модальность власти - на элементар­ном, техническом, чисто физическом уровне, на котором она располагается, - не зависит прямо от крупных юриди-ческо-политических структур общества и не образует их непосредственного продолжения. Тем не менее она не яв­ляется абсолютно независимой. Исторически сложилось так, что процесс, приведший в XVIII веке к политическо­му господству класса буржуазии, прикрывался установле­нием ясной, кодифицированной и формально эгалитар­ной юридической структуры, которая стала возможной благодаря созданию режима парламентского, представи­тельного типа. Но развитие и распространение дисципли­нарных устройств стало обратной, темной стороной этих процессов. Общая юридическая форма, гарантировавшая систему в принципе равных прав, поддерживалась этими мелкими повседневными физическими механизмами, всеми теми системами микровласти, в сущности не эгали­тарными и асимметричными, которые и есть дисципли­ны. И хотя формально представительное правление обес­печивает, чтобы воля всех (непосредственно или опосре-
325
'"См.: Маркс К. Капитал. Кн. I. отд. 4, гл. XIII, а также весьма интересный анализ

в кн: F. Guerry, D. Deleule, Le Corpsproductif, 1973.
дованно) являлась главной инстанцией верховной власти, дисциплины гарантируют в самом основании общества подчинение сил и тел. Реальные, телесные дисциплины образуют фундамент формальных, юридических свобод. Общественный договор можно рассматривать как идеаль­ное основание права и политической власти; паноптизм представляет собой повсеместно распространенную тех­нику принуждения. Он продолжает работать в глубине юридических структур общества, заставляя действенные механизмы власти функционировать в противополож­ность обретенной ею формальной структуре. Эпоха Про­свещения, открывшая свободы, изобрела и дисциплины. Казалось бы, дисциплины не более чем инфраправо. Они доводят общие формы, установленные законом, до бесконечно малого уровня индивидуальных существова­ний; или же выступают как методы обучения, позволяю­щие индивидам соответствовать этим общим требовани­ям. Они продолжают право того же типа, но в другом мас­штабе, делая его более детализированным и терпимым. Но дисциплины следует рассматривать, скорее, как род контрправа. Они исполняют совершенно определенную роль — вводят непреодолимые асимметрии и исключают взаимности. Прежде всего потому, что дисциплина обра­зует «частную» связь между индивидами, отношение при­нуждения, совершенно отличное от договорного обяза­тельства; принятие дисциплины может предписываться договором; способ, каким она насаждается, механизмы, какие она приводит в действие, необратимое подчинение одних людей другим, «сверхвласть», которая всегда сосре­доточивается на одной стороне, неравенство положения
326
различных «партнеров» относительно общего правила -все это отличает дисциплинарную связь от договорной I связи и позволяет систематически искажать последнюю с (того самого момента, когда ее содержанием становится (дисциплинарный механизм. Например, известно, что многие действительные процедуры подрывают юридичес­кую фикцию трудового договора: цеховая дисциплина — не самая маловажная. Кроме того, если юридические сис­темы квалифицируют субъектов права в соответствии со всеобщими нормами, то дисциплины характеризуют, классифицируют, специализируют; они распределяют по некой шкале, ориентируются на некую норму, устанавли­вают иерархию индивидов, а если потребуется — дисква­лифицируют и исключают. Как бы то ни было, в прост­ранстве и времени, где дисциплины осуществляют кон­троль и вводят в игру асимметрии своей власти, они при-I останавливают право, но всегда лишь временно, никогда не отменяя его полностью. Какой бы регулярной и инсти­туциональной ни была дисциплина, по своему механизму она является «контрправом». И хотя всеобщий юридичес­кий характер современного общества, казалось бы, уста­навливает границы отправлению власти, его повсемест­ный паноптизм позволяет функционировать, на изнаноч-ной стороне права, огромному и одновременно мельчай­шему механизму, который поддерживает, усиливает, умно­жает асимметрию власти и делает бесполезными границы, очерчиваемые правом. Мельчайшие дисциплины, повсед­невные «паноптизмы» прекрасно устраиваются ниже уровня больших аппаратов и великих политических битв. Но в генеалогии современного общества они являются,
327
как и пронизывающее его классовое господство, полити­ческой противоположностью юридических норм, в соот­ветствии с которыми перераспределяется власть. Отсюда, несомненно, выясняется значение, издавна придаваемое малым дисциплинарным техникам, тем, казалось бы, ни­чтожным хитростям, что изобретает дисциплина, и даже знаниям, придающим ей респектабельный вид. Отсюда боязливое нежелание избавиться от них, когда их нечем заменить. Отсюда утверждение, что они действуют в са­мом основании общества, суть элемент его равновесия, тогда как на самом деле они - ряд механизмов для окон­чательного и повсеместного нарушения равновесия в от­ношениях власти. Отсюда упрямое изображение дисцип­лин как скромной, но конкретной формы всякой морали, тогда как на самом деле они представляют собой совокуп­ность физико-политических техник.

Возвращаясь к проблеме законных наказаний, тюрьму со всей имеющейся в ее распоряжении исправительной технологией следует переместить в точку, где законосооб­разная власть наказывать превращается в дисциплинар­ную власть надзирать; где универсальные законные нака­зания применяются избирательно, к определенным инди­видам, причем всегда к одним и тем же; где переквалифи-цирование правового субъекта посредством наказания становится полезной муштрой преступника; где право оп­рокидывается и выходит за собственные пределы, - где контрправо становится действенным и институциональ­ным содержанием юридических форм. Следовательно, повсеместность власти наказывать обеспечивается не все­общим осознанием закона — осознанием его каждым пра-
328
вовым субъектом, но ее равномерным распространением, этой бесконечно мелкой сетью паноптических техник.

3. Отдельно взятая, каждая из этих техник имеет дол­гую историю. Но новым в XVIII веке было то, что, соеди­няясь и распространяясь, они достигают уровня, на котором формирование знания и увеличение власти постоян­но укрепляют друг друга в круговом процессе. Дисципли­ны переступают здесь «технологический» порог. Сначала больница, затем школа, а позднее и мастерская не просто» «перестраиваются» дисциплинами; благодаря дисциплинам они становятся такими аппаратами, что всякий меха-» низм объективации может использоваться в них как инст­румент подчинения, а всякий рост власти может породить новые знания; именно эта связь, присущая технологиче­ским системам, сделала возможным формирование в дис­циплинарном элементе клинической медицины, психиат­рии, детской психологии, педагогической психологии и рационализации труда. Стало быть, происходит двойной процесс: эпистемологическое «раскрытие» посредством совершенствования отношений власти; умножение последствий власти через формирование и накопление новых знаний.

Распространение дисциплинарных методов идет в русле широкого исторического процесса - развития примерно в то же время многих других технологий: агрономии ческих, промышленных и экономических. Но надо признать, что по сравнению с угольной промышленностью зарождающимися химическими производствами или методами государственного учета, по сравнению с домнами и паровой машиной паноптизм не привлек к себе особого
329
внимания. В нем видели не более чем странную малень­кую утопию, злобную мечту, - как если бы Бентам был Фурье полицейского общества, а фаланга приняла форму паноптикона. И все же паноптизм представлял собой аб­страктную формулу совершенно реальной технологии, технологии производства индивидов. Имеется много при­чин тому, что она не снискала особых похвал. Самая оче­видная из них - в том, что вызванные ею дискурсы редко обретали (если оставить в стороне академические класси­фикации) статус наук. Но настоящая причина состоит, не­сомненно, в том, что власть, отправляемая и увеличивае­мая посредством этой технологии, есть непосредственная, физическая власть людей друг над другом. Бесславное за­вершение, нехотя признаваемое происхождение. Но было бы несправедливо сравнивать дисциплинарные методы с такими изобретениями, как паровая машина или микро­скоп Амичи*. Эти первые много меньше; и все же, неко­торым образом, много больше. Если уж искать историче­ский эквивалент или по крайней мере нечто сопоставимое с дисциплинарными методами, то это, скорее, «инквизи­торская» техника.

XVIII век изобрел техники дисциплины и экзамена, подобно тому как средневековье — судебное дознание. Но они пришли к этому совершенно разными путями. Про­цедура дознания (старый метод, применяемый при сборе налогов и в административных целях) получила особое развитие с реорганизацией Церкви и ростом числа кня­жеств в XII—XIII столетиях. Тогда она снискала весьма широкое распространение в судебной практике — сначала в церковной, а затем и в светской. Дознание как автори-
330
тарное разыскание удостоверяемой или свидетельствуемой истины было, таким образом, противопоставлено старым процедурам присяги, клятвы, ордалии, судебного поединка, Божьего суда или даже соглашения между част­ными лицами. Дознание представляло собой власть суве­рена, присваивающего себе право устанавливать истину посредством ряда определенных методов. И хотя с тех пор дознание стало неотъемлемым элементом западной юсти­ции (оставаясь таковым вплоть до наших дней), не надо забывать ни о его политическом происхождении, ни о его связи с возникновением государств и монархической вла­сти, ни тем более о его последующем распространении и роли в формировании знания. Фактически дознание было начальным, но основополагающим элементом формиро­вания эмпирических наук; оно было юридическо-полити-ческой матрицей экспериментального знания, которое, как известно, стало очень быстро развиваться к концу средних веков. Пожалуй, правильно сказать, что матема­тика родилась в Греции из техник измерения; естествен-; ные науки, до некоторой степени, возникли в конце сред­них веков из практики дознания. Великое эмпирическое знание, которое объяло вещи мира и включило их в поря­док бесконечного дискурса, констатирующего, описыва­ющего и устанавливающего «факты» (в тот момент, когда Запад начал экономическое и политическое завоевание того же мира), действовало, несомненно, по модели Ин­квизиции — великого изобретения, которое новоявленная мягкость задвинула в темные уголки нашей памяти. Но тем, чем это юридическо-политическое, административ­ное и уголовное, религиозное и светское дознание было
331
для естественных наук, для наук о человеке стал дисцип­линарный анализ. Технической матрицей этих наук, ус­лаждающих нашу «гуманность» уже более столетия, явля­ется придирчивая, мелочная, злая кропотливость дисцип­лин и дознаний. Пожалуй, для психологии, педагогики, криминологии и многих других странных наук дисципли­нарное дознание является тем же, чем ужасная власть до­знания — для бесстрастного изучения животных, растений или Земли. Другая власть, другое знание. На пороге клас­сического века Бэкон, законовед и государственный муж, пытался перенести в область эмпирических наук методы дознания. Какой Великий Надзиратель создаст методоло­гию экзамена для гуманитарных наук? Если, конечно, это возможно. Ведь хотя справедливо, что, становясь техни­кой для эмпирических наук, дознание отделилось от ин­квизиторской процедуры (в которую уходили его истори­ческие корни), экзамен сохранил чрезвычайно тесную связь с создавшей его дисциплинарной властью. Он всегда был и остается внутренним элементом дисциплин. Ко­нечно, он вроде бы претерпел умозрительное очищение, органически соединившись с такими науками, как психи­атрия и психология. И впрямь, обретение им формы тес­тов, собеседований, опросов и консультаций призвано, казалось бы, корректировать механизмы дисциплины: психология образования должна смягчать строгости шко­лы, точно так же как медицинское или психиатрическое собеседование - исправлять последствия трудовой дис­циплины. Но не следует заблуждаться: эти техники просто отсылают индивидов от одной дисциплинарной инстан­ции к другой и воспроизводят, в концентрированном или
332
формализованном виде, схему «власть—знание», присущую всякой дисциплине29. Великое дознание, вызвавшее к жизни естественные науки, отделилось от своей полити­ко-юридической модели. Экзамен по-прежнему остается в рамках дисциплинарной технологии.

В средние века процедура дознания постепенно навя­зала себя старому обвинительному правосудию в ходе процесса, исходившего сверху. Дисциплинарный метод, с другой стороны, вторгся в уголовное правосудие коварно и как бы снизу, и оно до сих пор остается в принципе ин­квизиторским. Все значительные расширения, характер­ные для современной карательной системы, — внимание к личности преступника, стоящей за совершённым пре­ступлением, стремление сделать наказание исправлени­ем, терапией, нормализацией, разделение акта судебного решения между различными инстанциями, которые должны измерять, оценивать, диагностировать, лечить и преобразовывать индивидов, — свидетельствуют о про­никновении дисциплинарного экзамена в эту судебную инквизицию.

Отныне карательному правосудию в качестве точки приложения, «полезного объекта» предлагается уже не те­ло преступника, противостоящее телу короля, и не право­вой субъект идеального договора, а дисциплинарный ин­дивид. Предел французского уголовного правосудия при монархическом режиме - бесконечное расчленение тела цареубийцы: проявление сильнейшей власти над телом величайшего преступника, чье полное уничтожение ярко высвечивает преступление во всей его истине. Идеальная точка нынешнего уголовного правосудия – бесконечная
333
дисциплина. Бесконечный допрос. Дознание, не имею­щее конца, - детализированный и все более расчленяю­щий надзор. Вынесение приговора, а одновременно — на­чало дела, которое никогда не будет закрыто. Отмеренная мягкость наказания, переплетающаяся с жестоким любо­пытством экзамена. Судебная процедура, предполагающая и постоянный замер отклонения от недостижимой нормы, и движение по асимптоте, бесконечно устремлен­ное к норме. Публичная казнь логически завершает судебную процедуру, которую ведет Инквизиция. Установление «надзора» за индивидами является естественным продол­жением правосудия, пропитанного дисциплинарными методами и экзаменационными процедурами. Удивитель­но ли, что многокамерная тюрьма с ее системой регуляр­ной записи событий, принудительным трудом, с ее ин­станциями надзора и оценки и специалистами по нор- мальности, которые принимают и множат функции судьи, стала современным инструментом наказания? Удивительно ли, что тюрьмы похожи на заводы, школы, казармы и больницы, которые похожи на тюрьмы?
IV. ТЮРЬМА




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет