Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem


Глава 1 Совершенные и строгие заведения



жүктеу 4.49 Mb.
бет14/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20

Глава 1

Совершенные и строгие заведения


Тюрьма родилась раньше, нежели полагают те, кто связывает ее возникновение с принятием новых кодексов. Форма тюрьмы существовала раньше, чем ее начали система­тически использовать в уголовном праве. Она образовалась вне судебного аппарата, когда по всему телу общества распространились процедуры, направленные на рас­пределение индивидов, их закрепление в пространстве, классификацию, извлечение из них максимума времени и сил, муштру тел, регламентацию всего их поведения, со­держание их в полной видимости, окружение их аппара­том наблюдения, регистрации и оценки, а также на созда­ние накапливаемого и централизованного знания о них. Общая форма аппарата, призванного делать индивидов послушными и полезными посредством тщательной рабо­ты над их телами, обрисовала институт тюрьмы еще до то­го, как закон определил его как основное средство наказа-


337
ния. На рубеже XVIII-XIX веков действительно сущест­вовало наказание в форме тюремного заключения, и оно было внове. Но на самом деле уголовно-правовая система просто открылась механизмам принуждения, уже разра­ботанным ранее на другом уровне. «Модели» уголовного заключения (Гент, Глочестер, Уолнат Стрит) являются скорее первыми видимыми точками этого перехода, неже­ли инновациями или отправными пунктами. Тюрьма, су­щественно важный элемент арсенала наказаний, безус­ловно знаменует важный момент в истории уголовного правосудия: его приближение к «гуманности». Но она яв­ляется и важным моментом в истории дисциплинарных механизмов, развиваемых новой классовой властью, — моментом, когда эти механизмы захватывают институт правосудия. На рубеже столетий новое законодательство определяет власть наказывать как общую функцию обще­ства, которая применяется равным образом ко всем его членам и в которой равно представлены все индивиды. Но посредством превращения заключения в основное средст­во наказания новое законодательство вводит процедуры господства, характерные для конкретного типа власти. Правосудие, выдающее себя за «равное» для всех, и судеб­ный аппарат, выглядящий как «автономный», но содержа­щий в себе все асимметрии дисциплинарного подчине­ния, — такое соединение знаменует рождение тюрьмы, формы «наказания в цивилизованных обществах»1. Можно понять, почему тюрьма как форма наказания очень рано приобрела характер очевидности. В первые го­ды XIX века еще было ощущение ее новизны. И все же по­нимание ее глубинной связи с самим функционировани-
338
ем общества почти сразу же заставило забыть все прочие наказания, придуманные реформаторами XVIII века. Ка­залось, будто ей нет альтернативы, будто она принесена током истории: «Не случайность, не прихоть законодате­ля сделали заключение фундаментом и едва ли не всем зданием современной шкалы наказаний, а прогресс идей и смягчение нравов»2. И хотя через столетие с небольшим ощущение очевидности тюрьмы как формы наказания преобразилось, оно не исчезло. Известны все недостатки тюрьмы. Известно, что она опасна, если не бесполезна. И все же никто «не видит», чем ее заменить. Она — отврати­тельное решение, без которого, видимо, невозможно обойтись.

«Очевидность» тюрьмы, с которой нам так трудно расстаться, основывается прежде всего на том, что она - про­стая форма «лишения свободы». Как же тюрьме не быть преимущественным средством наказания в обществе, где свобода — достояние, которое принадлежит равным обра­зом всем и к которому каждый индивид привязан «всеоб­щим и постоянным» чувством?3 Лишение свободы, следо­вательно, имеет одинаковое значение для всех. В отличие от штрафа, оно — «уравнительное» наказание. В этом сво­его рода юридическая ясность тюрьмы. Кроме того, тюрь­ма позволяет исчислять наказание в точном соответствии с переменной времени. Тюремное заключение может быть формой отдачи долга, что составляет в промышленных обществах его экономическую «очевидность» - и позво-ляет ему предстать как возмещение. Взимая время осуж­денного, тюрьма наглядно выражает ту мысль, что право­нарушение наносит вред не только жертве, но и всему об-


339
P. Rossi, TraitideJnilpenal, 1829, t. III, p. 169.

2 Van Meenen, Congres penitcntiaire de Bruxelles, Annales de la Charite, 1847,

p. 529-530.

A. Duport, Discours a la Constituante, Archives parlementaires.
ществу. Можно говорить об экономико-моральной оче­видности уголовнонаказуемого поступка, позволяющей исчислять наказание в сутках, месяцах и годах и устанав­ливать количественное соотношение между характером правонарушения и длительностью наказания. Отсюда вы­ражение, столь часто употребляемое, столь соответствую­щее принципу действия наказаний, хотя и противореча­щее строгой теории уголовного права: в тюрьме сидятс, чтобы «заплатить долг». Тюрьма естественна, как «естест­венно» в нашем обществе использование времени в каче­стве меры отношений обмена.

Но очевидность тюрьмы основывается также на ее (предполагаемой или требуемой) роли машины для пре­образования индивидов. Как можно не принять тюрьму без колебания, если, заточая, исправляя и делая послуш­ными, она просто чуть более акцентированно воспроизво­дит все те механизмы, что уже присутствуют в теле обще­ства? Тюрьма подобна строгой казарме, школе без побла­жек, мрачной мастерской; в определенных рамках она ка­чественно не отличается от них. Это двойное обоснова­ние — юридическо-экономическое и технико-дисципли­нарное — делает тюрьму самой адекватной и цивилизован­ной формой наказания. И именно это двойное действие4 сразу же обеспечило тюрьме ее прочность. Ясно одно: тюрьма не была сначала лишением свободы, к которому позднее добавилась техническая функция исправления. С самого начала она была формой «законного заключения», несущего дополнительную исправительную нагрузку, или предприятием по изменению индивидов, которое может действовать в правовой системе благодаря лишению сво-


340
4 Игра на двух «природах» тюрьмы продолжается поныне. Несколько дней тому назад глава государства напомнил «принцип», по которому заключение должно быть лишь «лишением свободы», — такова чистая сущность заключения, освобожденная от реальности тюрьмы; и добавил, что тюрьма может быть оправдана только ее «исправи­тельными» или реадаптационными последствиями.
боды. Словом, тюремное заключение с начала XIX века означает одновременно и лишение свободы, и техниче­ское преобразование индивидов.

Вспомним некоторые факты. В кодексах 1808 и 1810 гг. и ближайших к ним мерах заключение никогда не смеши­вается с простым лишением свободы. Оно является (или, во всяком случае, должно являться) дифференцирован­ным и целесообразным механизмом. Дифференцирован­ным — поскольку заключение должно иметь различную форму, в зависимости от того, является ли заключенный осужденным или просто обвиняемым, мелким правонару­шителем или преступником: различные типы тюрьмы — следственный изолятор, исправительная тюрьма, цент­ральная тюрьма — в принципе должны более или менее соответствовать этим различиям и обеспечивать наказа­ние, не только градуированное по силе, но и разнообраз­ное по целям. Ведь у тюрьмы есть цель, установленная с самого начала: «Закон, вменяющий наказания различной степени серьезности, не может допустить, чтобы индивид, приговоренный к легкому наказанию, был заключен в том же помещении, что и преступник, приговоренный к более тяжелому наказанию... хотя основной целью определен­ного законом наказания является искупление вины за со­вершение преступления, оно направлено также на ис­правление виновного»5. И это преобразование должно быть одним из внутренних результатов заключения. Тюрь­ма—наказание, тюрьма—аппарат: «Порядок, который дол­жен царить в домах заключения, может значительно спо­собствовать перерождению осужденных; пороки, обус­ловливаемые воспитанием, заразительность дурного при-


341
5 Motifs du Code destruction criminelle, доклад Ж. Реаля (G. A. Real), p. 244.
мера, праздность... приводят к преступлению. Так попы-таемся же устранить все эти источники порчи. Пусть в до­мах заключения действуют правила здоровой морали. И осужденные, принуждаемые к труду, в конечном счете по­любят его; вкусив плоды своего труда, они обретут при­вычку, вкус к труду, потребность в нем. Пусть они являют друг другу пример трудовой жизни; скоро их жизнь станет нравственно чистой; скоро они пожалеют о прошлом, а это первый признак обретенного чувства долга»6. Испра­вительные методы сразу становятся частью институцио­нальной структуры тюремного заключения.

Необходимо также напомнить, что движение за ре­форму тюрем, за контроль над ними началось не в по­следнее время. Видимо, оно даже не стало результатом признания неудачи. Тюремная «реформа» — ровесница тюрьмы: она предстает как своего рода программа тюрь­мы. С самого начала тюрьма окружена рядом сопутствую­щих механизмов, которые вроде бы призваны ее усовер­шенствовать, но в действительности составляют часть ее функционирования, - настолько тесно они связаны с су­ществованием тюрьмы на протяжении всей ее долгой ис­тории. Это подробная технология тюрьмы, разработан­ная при ее возникновении. Это были работы Шапталя* (который хотел установить, что нужно для внедрения тю­ремного аппарата во Франции, 1801) и Деказа** (1819), книга Виллермэ*** (1820), доклад о центральных тюрь­мах, составленный Мартиньяком**** (1829), исследова­ния, предпринятые в Соединенных Штатах Бомоном и Токвилем (1831), Деметцем и Блюэ (1835), опросы руко­водителей тюрем и генеральных советов, проведенные


342
6 Ibid., доклад Трейляра (Treilhard), p. 8-9. Та же тема часто встречалась в ближай­шие предшествовавшие годы: «Наказание в форме заключения, налагаемое по закону, имеет своей главной целью исправление индивидов, так сказать их улучшение, подго­товку - посредством более или менее длительных испытаний — к тому, чтобы они вновь заняли свое место в обществе и больше не нарушали порядок... Самые надежные спо-собы улучшения индивидов-труд и образование». Образование предполагает не толь­ко умение читать и писать, но также примирение заключенных с «идеями порядка, нравственности, уважения к себе и другим» (Бено, префект департамента Нижняя Се-на, указ от фримера года X). Более чем в дюжине из общего количества докладов гене-
Монталивэ в самый разгар диспута об одиночном заключении. Это были общества, имевшие целью контроль над тюрьмами и предложение мер по их улучшению (в 1818 г.

было совершенно официально учреждено Общество улучшения тюрем, чуть позднее - Общество тюрем и раз­личные филантропические группы). Это были бесчис­ленные меры - указы, инструкции или законы: от рефор­мы, предусмотренной первой Реставрацией в сентябре 1814 г., но так никогда и не проведенной, до закона 1814 г., подготовленного Токвилем и на какое-то время за­крывшего долгий спор о способах достижения эффектив­ности тюрьмы. Это были программы, направленные на улучшение функционирования тюремной машины7: про­граммы обращения с заключенными, денежного вознаг­раждения их труда, материального обустройства; некоторые из них так и остались проектами (например, про­граммы Данжу, Блюэ, Гару-Ромэна), другие воплотились в инструкциях (циркуляр от 9 августа 1841 г. о строитель­стве следственных тюрем) или в архитектурных сооруже­ниях (тюрьма Петит Рокет, где впервые во Франции было введено камерное заключение).

К этому надо добавить публикации, более или менее прямо исходившие из тюрьмы и подготовленные филант­ропами (такими, как Аппер***), или, несколько позднее, «специалистами» (например, «Анналы Милосердия»8), или бывшими заключенными («Бедняга Жак» в конце Ре­ставрации или «Газета Святой Пелагеи»**** в начале Июльской монархии)9.

Не следует рассматривать тюрьму как инертный ин­ститут, время от времени встряхиваемый реформистскими


343
ральных советов, представленных по просьбе Шапталя, высказывались требования о тюрьмах, где заключенных можло было бы заставлять работать.

1 Несомненно, важнейшие из них были предложены Ш. Люка, Маркет-Вассело, Фоше, Бонневилем* и, чуть позднее, Феррюсом**. Заметим, что в большинстве своем эти люди — не филантропы, критикующие институт тюрьмы извне, но так или иначе связаны с тюремной администрацией. Профессионалы.

1 В Германии Юлиус руководил «Jahrbiicher fur Strafs- und Besserungs Anstalten».

' Хотя эти газеты являлись в основном органами защиты заключенных, оказавших­ся в тюрьме за долги, и не раз отмечали отличие своих подзащитных от собственно де-


движениями. «Теория тюрьмы» была скорее устойчивой совокупностью рабочих инструкций тюрьмы, нежели ее случайной критикой, и составляла одно из условий ее функционирования. Тюрьма всегда была частью активно­го поля, где в изобилии множились проекты переустрой­ства, эксперименты, теоретические дискурсы, личные свидетельства и исследования. Вокруг института тюрьмы всегда было много слов и стараний. Можно ли утверждать, что тюрьма — темная и забытая область? Являются ли до­статочным доказательством обратного последние 200 лет? Становясь законным наказанием, тюрьма нагрузила ста­рый юридическо-политический вопрос о праве наказы­вать всеми проблемами, всеми ожиданиями, связанными с технологиями исправления индивидов.

«Совершенные и строгие заведения», - заметил Балтар10. Тюрьма должна быть исчерпывающим дисциплинарным аппаратом в нескольких отношениях. Она должна отве­чать за все стороны жизни индивида, его физическую му­штру, приучение к труду, повседневное поведение, мо­ральный облик и наклонности. Тюрьма «вседисциплинар-на» в значительно большей степени, чем школа, фабрика или армия, всегда имеющие определенную специализа­цию. Кроме того, у тюрьмы нет ни внешней стороны, ни лакун; ее нельзя приостановить, за исключением тех слу­чаев, когда ее задача полностью выполнена; ее воздейст­вие на индивида должно быть непрерывным: нескончае­мая дисциплина. Наконец, тюрьма обеспечивает практи-


344
линквентов, мы находим утверждение, что «колонки Pauvre Jacques не посвящены ис­ключительно одной теме. Ужасный закон об аресте лица за долги, его гибельное приме­нение не являются единственной мишенью журналиста-заключенного... Pauvre Jacques привлекает внимание своих читателей к местам заточения, заключения, тюрьмам-крепо­стям, домам призрения и ночлежкам; газета не умалчивает о местах, где виновный под­вергается пыткам, тогда как закон приговорил его только к принудительному труду...» (Pauvre Jacques, год I, № 7). Сходным образом Gazette de Sainte-Pelagie борется за систему исправительных учреждений, целью которой было бы «улучшение вида», поскольку все остальное является «выражением все еще варварского общества» (21 марта 1883).
чески полную власть над заключенными. Тюрьма имеет собственные внутренние механизмы подавления и нака­зания: деспотическая дисциплина. Она доводит до наи­большей интенсивности все процедуры, действующие в других дисциплинарных механизмах. Она должна быть мощнейшим механизмом навязывания испорченному ин­дивиду новой формы; способ ее действия — принудитель­ное тотальное воспитание. «В тюрьме начальство распола­гает свободой личности и временем заключенного. Это позволяет понять силу воспитания, которое не один день, но ряд дней и даже лет диктует человеку время бодрство­вания и сна, деятельности и досуга, число и продолжи­тельность приемов пищи, качество и количество еды, вид и продукт труда, время молитвы, пользование словом и даже, так сказать, мыслью. Воспитание посредством про­стых и коротких переходов из столовой в мастерскую, из мастерской в камеру регулирует движения тела, причем даже в моменты отдыха, и устанавливает распорядок дня. Словом, воспитание овладевает человеком в целом, всеми его физическими и моральными качествами и временем, в котором он пребывает»11. Этот полный «реформаторий» обеспечивает перекодировку существования, весьма от­личную от простого юридического лишения свободы и от простого механизма поучений, о котором мечтали рефор­маторы эпохи Идеологии.

1. Первый принцип - изоляция. Изоляция осужден­ного от внешнего мира, от всего, что было мотивом право­нарушения, от соучастия, которое облегчило его соверше­ние. Изоляция заключенных друг от друга. Наказание должно быть не просто индивидуальным, но индивидуа-


345
'" L. Baltard, Architectonographie des prisons, 1829.

11 Ch. Lucas, De la reforme des prisons, 1838, t. II, p. 123-124.
лизирующим. Это достигается двумя способами. Прежде всего, само устройство тюрьмы должно ликвидировать па­губные последствия, к которым она приводит, собирая вместе очень разных заключенных: тюрьма должна пресе­кать заговоры и бунты, препятствовать сближению воз­можных будущих сообщников, которое может породить шантаж (после освобождения), препятствовать амораль­ности многочисленных «загадочных союзов». Короче го­воря, тюрьма не должна допустить, чтобы собранные в ней преступники составили однородное и сплоченное на­селение: «Сегодня среди нас существует организованное общество преступников... Народ в народе. Почти все эти люди встретились и встречаются друг с другом в тюрьмах. Это общество мы должны рассеять»12. Кроме того, по­скольку одиночество располагает к размышлениям и уг­рызениям совести, которые непременно возникают, оно должно быть положительным инструментом реформы: «Оказавшись в одиночестве, заключенный размышляет. Оставшись наедине с совершённым преступлением, он приучается его ненавидеть, и если душа его еще не закос­нела во зле, то именно в одиночестве его настигнут муки совести»13. Благодаря тому же факту одиночество обеспе­чивает своего рода саморегулирование наказания и делает возможной его спонтанную индивидуализацию: чем боль­ше заключенный способен к размышлению, тем больше он чувствует себя виновным в преступлении, и чем живее его раскаяние, тем болезненнее для него будет одиночест­во. Зато когда он глубоко раскается и изменится к лучше­му, причем без тени разрушения личности, одиночество перестанет угнетать его: «Таким образом, следуя этой за-
346
12 A. de Tocqueville, Raff art A la Chambre des Deputes, цит. по кн.: Е. de Beaumont. A. de Tocqueville, Le Systemc pcniuntiaire aux Etats-Unis, 3" ed. 1845, p. 392-393. в

13 E. de Beaumont, A. de Tocqueville, Ibid., p. 109.
мечательной дисциплине, всякое размышление и всякая мораль содержат в себе принцип и меру подавления, неот­вратимость и неизменную справедливость которых не мо­гут отменить ни ошибка, ни человеческая греховность... Разве нет на ней печати божественного и провиденциаль­ного правосудия?»14 И наконец (а может быть, это глав­ное), изоляция заключенных гарантирует, что на них мож­но максимально эффективно воздействовать властью, ко­торая не будет опрокинута никаким иным влиянием; оди­ночество - первое условие полного подчинения. «Только представьте себе, — говорил Шарль Люка, имея в виду роль воспитателя, священника и "милосердных людей" относительно изолированного заключенного, — только представьте себе силу человеческого слова, раздающегося посреди ужасающей дисциплины молчания и обращенно­го к сердцу, душе, к личности человека»15. Изоляция обес­печивает разговор с глазу на глаз между заключенным и воздействующей на него властью.

Именно вокруг этого момента вращается дискуссия о двух американских системах заключения: обернской и филадельфийской. В сущности, эта дискуссия, столь ши­рокая и долгая16, касается лишь практики применения изоляции, с целесообразностью которой все согласны.

Обернская модель предписывает одиночную камеру ночью, совместную работу и общий обед, но при условии абсолютного молчания. Заключенные могут говорить только с надзирателями с разрешения последних и впол­голоса. Здесь очевидно родство с монастырской моделью; вспоминается также фабричная дисциплина. Тюрьма должна быть совершенным обществом в миниатюре, где
347
14 S. Aylies, Du systeme fenitentiaire, 1837, p. 132-133.

" Ch. Lucas, De la reforms des prisons, t. I, 1836, p. 167.

"' Дискуссия, начавшаяся во Франции примерно в 1830 г., еще продолжалась в 1850г.; Шарль Лука, сторонник Обернской системы, был вдохновителем указа 1839 г о режиме центральных тюрем (совместная работа и полное молчание). Последовавшая за ним волна бунтов и, пожалуй, обшее волнение в стране в 1842—1843 гг. привели к при­нятию в 1844 г. пенсильванского режима полной изоляции, который отстаивали Де-
индивиды изолированы в их нравственной жизни, но объединяются в жесткой иерархической структуре, ис­ключающей «боковые» отношения и допускающей обще­ние лишь по вертикали. Сторонники обернской системы усматривали ее преимущество в том, что она — повторе­ние самого общества. Принуждение в ней осуществляет­ся материальными средствами, но главное - посредством правил, которые надо научиться соблюдать, что обеспе­чивается надзором и наказанием. Вместо того чтобы дер­жать заключенных «под замком, словно свирепых зверей в клетке», надо собирать их вместе, «заставлять их сообща участвовать в полезных упражнениях, принудительно прививать им хорошие привычки, предупреждать нравст­венную заразу активным надзором и поддерживать внут­реннюю собранность соблюдением правила молчания». Это правило приучает заключенного «рассматривать за­кон как святую заповедь, нарушение которой может по­влечь справедливое и законное наказание»17. Таким обра­зом, изоляция, объединение без общения и закон, гаран­тированный непрерывным надзором, призваны возро­дить преступника как общественного индивида. Эти опе­рации муштруют его для «полезной и смиренной деятель­ности»18 и возрождают в нем «привычки члена общест­ва»19.

При абсолютной изоляции (требуемой филадельфий- • ской моделью) перевоспитание преступника основывает­ся не на применении общего права, а на отношении ин­дивида к собственному сознанию и на том, что может озарить его изнутри20: «Один в своей камере, заключен­ный предоставлен самому себе. При молчании собствен-


348
мети, Блуэ, Токвиль. Но второй пенитенциарный конгресс 1847 г. высказался против этого метода.

17 К. Mittermaier, см. в: Revue franfaise et etrangm de legislation, 1836.

18 A. E. de Gasparin, Rapport au ministre de I'lnterieur sur la reforme desprisons. " E. de Beaumont, A. de Tocqueville, Du systeme penal aux Etats-Unis, iA, de 1845, p. 112.

20 «Каждый человек, - говорил Фоке*, - озарен божественным светом; я наблю-
ных страстей и окружающего мира он погружается в свою совесть, вопрошает ее и ощущает, как в нем пробуждает­ся нравственное чувство, которое никогда не умирает полностью в человеческом сердце»21. Итак, на заключен­ного воздействуют не внешнее соблюдение закона и не один только страх перед наказанием, а работа его созна­ния, его совесть. Скорее глубоко прочувствованное под­чинение, чем поверхностная муштра: изменение «нрава», а не привычек. В пенсильванской тюрьме единственны­ми исправительными факторами являются сознание и немая архитектура, с которой оно сталкивается. В тюрьме Черри Хилл «стены наказывают за преступление, камера приводит заключенного к самому себе, он вынужден слу­шать свою совесть». Поэтому те, кто работает здесь, ско­рее утешают, чем обязывают. Надзирателям не приходит­ся принуждать, ибо принуждает материальность вещей, а потому заключенные могут признать авторитет надзира­телей: «При каждом посещении камеры несколько доб­рожелательных слов срываются с честных уст надзирате­ля и наполняют сердце узника благодарностью, надеждой и утешением; он любит своего стража, потому что тот ла­сков и сострадателен. Стены ужасны, а человек добр»22. В замкнутой камере, этом временном склепе, легко матери­ализуются мифы о воскресении. После тьмы и молчания — возрожденная жизнь. Обернская модель - само обще­ство в его сути. Черри Хилл — жизнь уничтоженная и воз­рожденная. Католичество быстро перенимает в своих дискурсах эту технику квакеров. «Я воспринимаю вашу камеру лишь как ужасный склеп, где вместо червей вас начинают точить муки совести и отчаяние, которые пре-
349
дал его сияние в каждом человеке». Начиная с 1820 г. тюрьмы в Пенсильвании и Питт-сбурге, а затем тюрьма Черри Хилл были устроены в духе квакеров.

21 Journal des economistes, t. II, 1842.

22 Abel Blouet, Projet de prisons cellulaires, 1843.
вращают вашу жизнь в преждевременный ад. Но... то, что для заключенного-безбожника всего лишь могила, отвра­тительная погребальная яма, для заключенного — истин­ного христианина становится колыбелью блаженного бессмертия»23.

Противопоставление этих двух моделей порождает ряд различных конфликтов: религиозный (должно ли обраще­ние в веру являться основным элементом исправления?), медицинский (сводит ли с ума полная изоляция?), эконо­мический (какой метод дешевле?), архитектурный и адми­нистративный (какая форма гарантирует наилучший над­зор?). Несомненно, именно поэтому их спор длился так долго. Но центром спора, его сердцевиной является пер-воочередная цель тюремного воздействия: принудитель­ная индивидуализация путем разрыва всех связей, не кон­тролируемых властью и не выстроенных в иерархическом порядке.

2. «Работа, чередующаяся с перерывами на обед и ужин, сопровождает заключенного вплоть до вечерней молитвы. Сон дает ему приятный отдых, который не тре­вожат призраки расстроенного воображения. Так прохо­дят шесть дней недели. Затем наступает день, посвящен­ный исключительно молитве, просвещению и благотвор­ным размышлениям. Так сменяют друг друга недели, ме­сяцы, годы. Так заключенный, который пришел в тюрьму неустойчивым или уверенным лишь в собственном внеза-конии и влекомым к погибели разнообразными порока­ми, понемногу, в силу привычки (вначале чисто внешней, но вскоре становящейся его второй натурой), настолько привыкает к работе и приносимым ею радостям, что, если
350
23 Abbe Petigny, Allocution adressee aux prisonniers, a 1'occasion de 1'inauguration des bailments cellulaires de la prison de Versailles. Ср. рассказанную несколькими года­ми позже, в «Графе Монте-Кристо», отчетливо христологическую версию воскресения после заключения; но в таком случае речь идет не о подчинении закону, а о приобрете­нии с помощью тайного знания власти вершить правосудие вопреки несправедливости магистратов.
только мудрое наставление откроет его душу раскаянию, можно не бояться его столкновения с соблазнами, подсте­регающими его, когда он наконец вновь обретет свобо­ду»24. Работа наряду с изоляцией предстает как инстру­мент тюремного исправления. И это уже начиная с кодек­са 1808 г.: «Цель вменяемого законом наказания не только расплата за преступление, но и исправление преступника. Эта двойная цель может считаться достигнутой, если пре­ступник оторвется от пагубной праздности, которая не только привела его в тюрьму, но настигает его и там, что­бы овладеть им и довести до предельной развращеннос­ти»25. Работа не дополнение и не корректив к режиму за­ключения: будь то на каторжных работах, при отбывании одиночного заключения, в тюрьме — законодатель расце­нивает работу как крайне необходимое дополнение этого режима. Но дело в том, что вовсе не эту необходимость имели в виду реформаторы XVIII века, стремившиеся сде­лать работу примером для публики или полезной компен­сацией для общества. В тюремном режиме связь между ра­ботой и наказанием совсем иная.

Споры, имевшие место в эпоху Реставрации и Июль­ской монархии, проливают свет на роль, отводимую тру­ду заключенных. Прежде всего спорили о заработной пла­те. Во Франции работа заключенных оплачивалась. И возникала проблема: если их работа оплачивается, то, в сущности, она не может быть частью наказания, а следо­вательно, заключенный может отказаться ее выполнять. Более того, заработная плата вознаграждает умение рабо­чего, а не исправление виновного. «Самые отпетые него­дяи практически повсюду — самые умелые рабочие. Их


351
24 N. Н. Julius, Lrfons sur Its prisons, 1831,1.1, p. 417-418. (Пер. на франц. яз.)

25 G. A. Real, Motifs du Code destruction criminelle. До этого ряд инструкций Мини­стерства внутренних дел подчеркивали необходимость принуждения заключенных к труду: от 5 фруктидора года VI, от 3 мессидора года VIII, от 8 плювиоза и 28 вантоза го­да IX, от 7 брюмера года X. Сразу же после принятия кодексов 1808 и 1810 гг. продол­жают появляться новые инструкции: 20 октября 1811 г., 8 декабря 1812 г. или, снова, длинная инструкция 1816 г.: «Чрезвычайно важно максимально занять заключенных. Необходимо прививать им желание работать, делая различие между судьбой тех, кто
труд самый высокооплачиваемый, а потому они самые распущенные и меньше всего склонны к раскаянию»26. Эта дискуссия (никогда полностью не затухавшая) возоб­новляется с большой живостью в 1840—1845 гг., в период экономического кризиса и рабочих волнений, в период, когда к тому же начинает выкристаллизовываться оппо­зиция рабочих правонарушителям27. Происходят забас­товки против тюремных мастерских. Когда один перча­точник из Шомона сумел организовать мастерскую в тюрьме Клерво, рабочие запротестовали, заявили, что их цех опозорен, захватили фабрику и вынудили хозяина от­казаться от проекта28. Кроме того, развернулась широкая кампания в рабочих газетах: писали, что правительство поощряет работу в тюрьме с целью понизить зарплату «свободных» рабочих; что еще более очевиден вред, нано­симый тюремными мастерскими женщинам: ведь лишая работы и толкая на проституцию, их обрекают на тюрьму, где те самые женщины, у которых отняли работу на сво­боде, начинают конкурировать с теми, у кого работа пока еще есть29; что заключенным отдается самая хорошая ра­бота («в теплом помещении воры работают шляпниками и краснодеревщиками», а безработный шляпник вынуж­ден идти «на человеческую бойню и изготовлять свинцо­вые белила за 2 франка в день»30); что условия труда за­ключенных волнуют филантропов гораздо больше, чем условия труда свободных рабочих. «Мы уверены, что если бы заключенные работали с ртутью, то наука куда быст­рее, чем сейчас, взялась бы за поиски средств защиты от ее опасных испарений. "Бедные заключенные!" - вос­кликнет тот, кто едва ли замолвит словечко за позолотчи-
352
ков. Чего же ждать? Надо убить или украсть, чтобы пробу­рить сострадание или интерес». А главное - что если [тюрьма постепенно превращается в фабрику, то недолго [уже ждать того момента, когда туда отправят нищих и без­работных и тем возродят старые французские богадельни [или английские работные дома31. Кроме того, были пети-

гии и письма, особенно после принятия закона 1844 г.; в эдной из них, отвергнутой Парижской палатой депутатов,

творилось, что «бесчеловечно предлагать использовать убийц и воров на работах, в которых нуждаются сегодня тысячи рабочих», что «палата депутатов предпочла нам Варраву»32. Узнав, что в тюрьме города Мелена должна быть устроена типография, печатники направили письмо министру: «Вы должны сделать выбор между отщепенца­ми, справедливо наказанными законом, и гражданами, самоотверженно и честно отдающими свои дни поддер­жанию собственных семей и преумножению богатства родины»33.

Но реакция правительства и администрации на все эти протесты была практически неизменной. Тюремный труд нельзя критиковать за то, что он якобы вызывает безработицу: ведь его распространение столь незначи­тельно, а производительность столь низка, что он не мо­жет серьезно влиять на экономику. Он полезен как тако­вой, не как производственная деятельность, а как средст­во воздействия на человеческий механизм. Труд — начало порядка и регулярности; навязывая свои требования, он незаметно распространяет формы жесткой власти. Он подчиняет тела размеренным движениям, исключает вол­нение и отвлечение, насаждает иерархию и надзор, кото-


353
трудится, и тех, кто желает жить праздно. Первых следует лучше кормить, предостав­лять им более удобные постели». Тюрьмы Мелена и Клерво были очень рано организо­ваны как большие цеха.

26 J. J. Marquet Wasselot, t. Ill, p. 171.

27 См. ниже, с. 420-421.

21 См.: J. P. Aguet, Lei Greves sous la monarchic dejuittet, 1954, p. 30-31.

291'Atelier, 3' annexe, № 4, decembre 1842. ,,.

30 L'Atelier, 6' ann<*e, № 2, novembre 1845. i>

31 Ibid.

32 L'Atelier, 4' annee, № 9, juin 1844; 5' annee, № 7, avril 1845; см. также «La Democratie pacifique» того же времени.

33 L'Atelier, 5' annee, № 6, mars 1845.
рые тем легче воспринимаются заключенными и тем глубже укореняются в их поведении, что являются частью его собственной логики: ведь вместе с трудом «правило вводится в тюрьму, оно царит там без усилия, без приме­нения репрессивных и грубых средств. Обязывая заклю­ченного трудиться, ему прививают привычку к порядку и послушанию; прежнего лентяя превращают в прилежно­го и активного человека... со временем он обретает в мо­нотонном порядке тюрьмы и ручном труде, который ему навязывают... надежное лекарство против разгула вообра­жения»34. Принудительный тюремный труд должен рас­цениваться как тот самый механизм, который преобразу­ет грубого, возбужденного и безрассудного заключенного в деталь, исполняющую свою роль безукоризненно точ­но. Тюрьма — не мастерская; она является, она должна быть машиной, а заключенные-рабочие - ее винтиками и продуктами; она «занимает их постоянно с единствен­ной целью заполнить каждый момент их жизни. Когда те­ло разгорячено трудом, когда ум занят, назойливые мыс­ли уходят прочь, покой снова рождается в душе»35. Если вообще можно говорить об экономическом результате тюремного труда, то он состоит в производстве механизи-рованных индивидов, соответствующих общим нормам индустриального общества: «Работа - судьба современ-

«ных людей; она заменяет им мораль, заполняет пустоту, оставленную верой, и считается началом всякого блага. Работа должна быть религией тюрем. Обществу-машине требуются чисто механические средства преобразова­ния»36. Изготовление людей-машин, но и пролетариев; действительно, когда у человека есть только «пара рук,


354
34 A. Berenger, Rapport a I'Academie des sciences morales, juin 1836.

35 E. Danjou, Des prisons, 1821, p. 180.

36 L. Faucher, De la reforme des prisons, 1838, p. 64. В Англии «treadmill»* и насос обеспечивали дисциплинарную механизацию заключенных, не дававшую ни малейше­го производственного эффекта.
готовых к любой работе», он может жить лишь «продук-том своего труда, ремеслом, или же продуктом труда дру­гих, воровством»; но, хотя тюрьма не заставляла правона­рушителей работать, труд, по-видимому, был внедрен в самый ее институт в том числе косвенно, посредством на-логообложения, этого способа существования некоторых за счет труда других: «Проблема праздности здесь та же, что в обществе; заключенные живут трудом других, если не работают сами»37. Труд, который помогает заключен­ному удовлетворить свои нужды, превращает вора в по­слушного рабочего. В этом состоит польза оплаты труда заключенных; она навязывает заключенному «мораль­ную» форму заработка как условие его существования. Заработок прививает «любовь и привычку» к труду38, рож­дает у злодеев, не знающих различия между «моим» и «твоим», чувство собственности по отношению к тому, что «заработано в поте лица»39, научает людей, привык-ших к мотовству и разгулу, добродетелям бережливости и предусмотрительности40; наконец, предполагая выполне-ние определенного количества работы, заработок позво­ляет количественно выразить усердие заключенного и его успехи на пути к исправлению41. Оплата тюремного труда не вознаграждает за производство, но служит двигателем и мерой преобразования индивида: она - юридическая фикция, поскольку свидетельствует не о «свободной» пе-редаче рабочей силы, а об уловке, которая считается эф-фективным методом исправления.

В таком случае, что же дает тюремная работа? Не при­быль и даже не формирование полезного навыка; она со­здает отношение власти, пустую экономическую форму,


355
37 Ch. Lucas, De la reforme des prisons, 1838, t. II, p. 313-314.

38 Ibid., p. 243.

39 E. Danjou, Des prisons, 1821, p. 210-211; см. также: L'Atelier, 6' annee, № 2, novembre 1845.

40 Ch. Lucas, loc. at. Треть суточной заработной платы откладывалась до освобож­дения заключенного.

41 E. Ducpetiaux, Du systeme de I'emprisonnement celiulaire, 1857, p. 30-31.
схему подчинения индивида и приспособления его к про­изводственному аппарату.

Совершенный образец тюремного труда — женская мастерская в Клерво, где молчаливая точность человече­ского механизма напоминает уставную строгость монас­тыря: «На кафедре под распятием восседает монахиня. Перед ней в два ряда заключенные выполняют поручен­ную им работу. Поскольку вся работа производится с по­мощью иглы, постоянно царит строжайшая тишина... Со­здается впечатление, что в этих залах все дышит епитимь-". ей и искуплением. Невольно переносишься во времена достойных обычаев сей древней обители, вспоминаешь о каявшихся грешницах, которые добровольно затворялись здесь, навсегда прощаясь с миром»42.

3. Но тюрьма идет дальше простого лишения свободы в более важном смысле. Она все больше становится инст­рументом модулирования наказания; аппаратом, который в процессе порученного ему исполнения приговора имеет право по крайней мере частично определять его принцип. Конечно, институт тюрьмы не получил этого «права» ни в XIX, ни даже в XX столетиях - если не иметь в виду его фрагментарную форму, выражающуюся в таких наказани­ях, как условное лишение свободы, полусвобода с прину­дительным трудом, организация реформатория. Но необ­ходимо заметить, что тюремная администрация уже очень давно добивалась этого права, утверждая, что оно являет­ся условием хорошего функционирования тюрьмы и ус­пешного решения задачи исправления, поставленной пе­ред ней самим правосудием.

То же самое верно о продолжительности наказания:


356
42 Ср. с этим слова Фоше: «Придите на прядильную фабрику; прислушайтесь к разговорам рабочих и поскрипыванию машин. Есть ли в мире контраст более огорчи­тельный, чем контраст между равномерностью и предсказуемостью сих механических движений и беспорядком мыслей и нравов, производимым общением этих многочис­ленных мужчин, женщин и детей» (De la reforme desprisons, 1838, p. 20).
тюрьма позволяет точно рассчитывать наказания, градуи­ровать их в зависимости от обстоятельств и придавать на­казанию более или менее явную форму расплаты. Но про­должительность наказания не будет иметь никакой испра­вительной ценности, если она раз и навсегда установлена приговором. Длительность наказания не должна быть ме­рой «меновой стоимости» правонарушения; она должна зависеть от «полезного» изменения осужденного за время отбывания срока. Мера — не время, а время, сообразуемое с конечной целью. Скорее операция, чем расплата. «Точ­но так же как хороший врач прекращает или продолжает лечение в зависимости от того, достиг ли больной полно­го излечения, искупление должно завершаться с полным исправлением заключенного; ведь в этом случае заключе­ние становится бесполезным, а кроме того, не просто бес­человечным по отношению к исправившемуся, но и пус­той тратой государственных средств»43. Следовательно, оптимальная продолжительность наказания должна ис­числяться не только в зависимости от вида преступления и сопутствовавших ему обстоятельств, но и исходя из по­ведения заключенного в процессе отбывания наказания. Иными словами, наказание должно быть индивидуаль­ным и определяться не только индивидуальностью право­нарушителя (юридического субъекта поступка, несущего ответственность за преступление), но и индивидуальнос­тью наказываемого, объекта контролируемого преобразо­вания, индивида, заключенного в тюремную машину, из­мененного ею или реагирующего на нее. «Дело не только в перевоспитании злодея. По завершении перевоспитания преступник должен вернуться в общество»44.
357
41 A. Bonneville, Des liberations preparatoires, 1846, p. 6. Бонневиль предлагал меры «подготовительной свободы», но также «дополнительное наказание», или продление срока тюремного заключения, если окажется, что «судебное предписание, сформули­рованное приблизительно, с учетом предполагаемой степени закоренелости преступ­ника, недостаточно для достижения ожидаемого результата». Дополнительный срок не должен превышать одной восьмой первоначального наказания; подготовительная сво­бода могла быть предоставлена по истечении трех четвертей срока (Traite des diverses institutions complementaires, p. 251 ff.).

44 Ch. Lucas, пит. no: Gazette des Iribunaux, 6 avril 1837.
Качество и содержание заключения больше не долж­ны определяться только природой правонарушения. Юридическая тяжесть преступления вовсе не обладает ценностью однозначного свидетельства о характере осуж­денного, поддающемся или не поддающемся исправле­нию. В частности, различие между гражданским правона­рушением и уголовным преступлением, которому в уго­ловном кодексе соответствует различие между простым лишением свободы и лишением свободы вкупе с каторж­ными работами, не является решающим с точки зрения исправления. Таково почти общее мнение директоров тю­рем, выраженное в ходе опроса, проведенного министер­ством юстиции в 1836 г.: «Мелкие правонарушители, как правило, самые порочные... Среди уголовников многие совершили преступление из ревности или отчаявшись обеспечить большую семью». «Уголовники ведут себя го­раздо лучше, чем мелкие правонарушители. Они покор­нее, трудолюбивее последних, чаще всего — жуликов, плу­тов, распутников и лентяев»45. Отсюда мысль, что стро­гость наказания не должна быть прямо пропорциональна тяжести совершенного преступления и не должна оста­ваться неизменной.

Как исправительная операция, заключение предъяв­ляет свои требования и представляет определенную опас­ность, а именно результаты отбывания заключения долж­ны определять его этапы, периоды временного ужесточе­ния и последующего смягчения; то, что Шарль Люка на­звал «подвижной классификацией моральных качеств». ' Во Франции часто защищали прогрессивную систему, применявшуюся в Женеве с 1825 г.46 Она принимала фор-


358
4! Из Gazelle des iribunaux. См. также: Marquet-Wasselot, La Ville du refuge, 1832, p. 74—76. Ш. Люка отмечает, что уголовники «происходят обычно из городского насе­ления» и что «добрым нравом отличаются чаще всего заключенные селяне» (De la reforme des prisons, t. I, 1836, p. 46-50).
му, например, трех тюремных корпусов: испытательного для всех заключенных, карательного и поощрительного (для тех, кто встал на путь исправления)47, или четырех фаз: периодов устрашения (лишение работы и всякого внутреннего или внешнего общения), работы (изоляция, но при этом труд, который после фазы вынужденной пра­здности воспринимается как благо), морального настав­ления (более или менее частые «собеседования» с дирек­торами и должностными лицами) и коллективной рабо­ты48. Хотя принцип наказания определяется, безусловно, решением суда, управление его исполнением, его качест­во и строгость должны диктоваться автономным механиз-мом, контролирующим результаты наказания изнутри той самой машины, что их производит. Весь режим наказаний и вознаграждений не только заставляет соблюдать тюрем­ный распорядок, но и добивается эффективного воздейст­вия тюрьмы на узников. Сама судебная власть начинает это признавать: «Не следует удивляться, - заявил касса­ционный суд, когда обсуждался проект закона о тюрь-мах,- идее вознаграждений, которые состоят большей частью в даровании денег, в улучшенном питании или со­кращении срока. Если что-нибудь и может пробудить в сознании заключенных понятия добра и зла, привести их к размышлениям о морали и хоть немного возвысить в собственных глазах, то это возможность получить вознаг-раждение»49.

И надо признать, что судебные инстанции не имеют прямой власти над всеми теми процедурами, что коррек­тируют наказание в процессе его исполнения. Ведь они, по определению, представляют собой меры, которые


359
46 R. Fresnel, Considerations sur les maisons de refuge, Paris, 1829, p. 29-31.

47 Ch. Lucas, De la reforme des prisons, t. II, 1838, p. 440.

" L. Duras; статья, опубликованная в газете Le Progress!/; цит. по: La Phalange, 1" die. 1838.

4" Ch. Lucas, op. at., p. 441-442.
принимаются только после вынесения приговора и могут быть продиктованы не правонарушениями, а чем-то иным. Поэтому персонал, управляющий содержанием в тюрьме, должен располагать необходимой автономией в вопросе индивидуализации наказания и изменения ре­жима отбывания или срока: надзиратели, директор тюрь­мы, священник или воспитатель выполнят эту корректи­рующую функцию лучше, чем те, в чьих руках находится власть судебная. Именно их суждение (понимаемое как констатация, диагноз, характеристика, уточнение и диф­ференцирующая классификация), а не приговор в форме установления виновности, должно служить основанием для внутреннего изменения наказания — для его смягче­ния или даже приостановки. Когда в 1846 г. Бонневиль представил проект временного освобождения из тюрьмы по специальному разрешению, он определил его как «право администрации с предварительного согласия су­дебной власти временно освобождать полностью испра­вившегося заключенного после отбывания срока, доста­точного для искупления вины, при условии, что он будет водворен обратно при малейшей обоснованной жало­бе»30. Весь «произвол», при прежнем судебном режиме позволявший судьям модулировать наказание, а госуда­рям — прерывать его по собственной воле, весь этот про­извол, который современные кодексы отняли у судебной власти, постепенно восстанавливается на стороне власти, управляющей наказанием и контролирующей его. Вер­ховная власть знания, принадлежащего стражу: «Он - на­стоящий магистрат, призванный суверенно править в до­ме... и чтобы не потерпеть неудачу в своей миссии, он
360
50 A. Bonneville, Dei liberations preparatories, 1846, p. 5.
должен сочетать выдающуюся добродетель с глубоким знанием людей»51.

И здесь мы приходим к принципу, четко сформулиро­ванному Шарлем Люка. Хотя сегодня весьма немногие юристы решились бы признать его без некоторого колеба­ния, он знаменует основное направление современного функционирования уголовной системы; назовем его Дек­ларацией тюремной независимости. В нем утверждается право тюремных властей не только на административную автономию, но и на участие в верховной власти наказы­вать. Утверждение прав тюрьмы определяется следующи­ми принципами. Уголовный приговор — произвольная единица; ее необходимо разложить. Составители уголов­ных кодексов справедливо различали уровень законода­тельства (классификация преступлений и установление соответствующих наказаний) и уровень суда (вынесение приговора). Сегодня задача состоит в том, чтобы проана­лизировать, в свою очередь, судебный уровень. В нем не­обходимо выделить собственно судебное (оценивать не столько действия, сколько деятелей, учитывать «намере­ния, придающие человеческим поступкам столь различ­ные моральные качества», а следовательно, по возможно­сти исправлять оценки законодателя), а также обеспечить автономию «тюремного суждения» (это, пожалуй, самое важное). По сравнению с последним суждение суда -лишь «предварительное», поскольку нравственность пре­ступника можно оценить, «только подвергнув ее испыта­нию». «Следовательно, оценка судьи, в свою очередь, тре­бует обязательного корректирующего контроля, и этот контроль обеспечивается тюрьмой»52.


361
51 A. Berenger, Rapport a I'Academie des sciences morales et politicoes, juin 1836.

52 Ch. Lucas, De la reforme des prisons, t. II, 1838, p. 418-422.
Итак, можно говорить о перевесе (одном или многих) в заключении тюремной стороны над собственно право-вой — о перевесе «тюремного» над «судебным». Этот пере-вес наблюдался издавна, с самого рождения тюрьмы, как в форме реальной практики, так и в форме проектов. Он не возник впоследствии, как вторичный результат. Гран-диозная тюремная машина была связана с самим функци­онированием тюрьмы. Признаки ее автономии совершен­но явственны в «бесполезном» насилии надзирателей и деспотизме администрации, пользующейся всеми приви­легиями замкнутого пространства. Корни ее в другом: именно в том, что от тюрьмы требовали быть «полезной», что лишение свободы - юридическое изъятие идеальной собственности - с самого начала должно было играть по­ложительную техническую роль: служить преобразованию индивидов. Для этой операции аппарат карцера использу­ет три великие схемы: политико-моральную схему изоля­ции и иерархии, экономическую модель силы, приложи-мую к принудительному труду, и технико-медицинскую модель излечения и нормализации. Камера, цех, больни­ца. Тот край, где тюрьма перевешивает лишение свободы, заполняется методами дисциплинарного типа. Это дис­циплинарное дополнение к юридическому и есть то, что кратко называют «пенитенциарным».

Дополнение не было принято с легкостью. Прежде всего, речь шла о принципе: наказание должно быть только ли­шением свободы. Как и наши нынешние правители, но


362
весьма убедительно об этом говорит Деказ: «Закон должен следовать за осужденным в тюрьму, куда он его привел»53. Но очень скоро — что характерно — этим спорам суждено было вылиться в битву за контроль над пенитенциарным «дополнением». Судьи потребовали для себя права надзо­ра над тюремными механизмами: «Моральное просвеще­ние узников требует участия многих помощников; оно возможно лишь посредством инспектирования, наблюда­тельных комиссий и шефства благотворительных об­ществ. Стало быть, необходимы помощники и вспомога­тельные механизмы, и обеспечить их должно судебное ве­домство»54. К тому времени тюремный порядок стал уже достаточно прочным, и вопрос о его разрушении не стоял; речь шла о том, как установить над ним контроль. Появ­ляется судья, охваченный желанием к тюрьме. Век спустя рождается внебрачный и уродливый ребенок: судья по ис­полнению наказаний.

Но если исправительное (пенитенциарное) благодаря его «перевесу» над лишением свободы сумело не только упрочиться, но даже поймать в ловушку всю уголовную юстицию и «заключить» самих судей, то это произошло потому, что оно смогло ввести уголовное правосудие в от­ношения знания, которые с тех пор стали для него беско­нечным лабиринтом.

Тюрьма, место исполнения наказания, является также местом наблюдения над осужденными индивидами. На­блюдения в двояком смысле: конечно, как надзора, но и как познания каждого заключенного, его поведения, глу­бинных наклонностей, хода его постепенного исправле­ния. Тюрьмы должны рассматриваться как места форми-
363
" Е. Decazes, «Rapport au Roi sur les prisons», Le Moniteur, 11 avril 1819. H Vivien, цит. no: G. Ferrus, Desprisonniers, 1850, p. VIII. Уложением 1847 г. были уч­реждены наблюдательные комиссии.
рования клинического знания о заключенных. «Пенитен­циарная система не может быть априорной концепцией; она — результат индукции, опирающейся на обществен­ное состояние. Есть моральные расстройства и недуги, метод лечения которых зависит от очага болезни и на­правления ее распространения»55. Должны работать два основных механизма. Необходимо поместить заключен­ного под постоянный надзор; всякое сообщение о нем должно быть записано и учтено. Тема паноптикона — од­новременно надзора и наблюдения, безопасности и зна­ния, индивидуализации и суммирования, изоляции и прозрачности — обрела в тюрьме привилегированное мес­то практического осуществления. Хотя паноптические процедуры как конкретные формы отправления власти получили чрезвычайно широкое распространение, по крайней мере в их рассеянных формах, полное материаль­ное воплощение утопия Бентама могла получить только в исправительных заведениях. В 1830—1840 гг. паноптикон стал архитектурной программой большинства тюремных проектов. Он самым непосредственным образом выражал «разумность дисциплины в камне»56, делал архитектуру прозрачной для отправления власти57, делал возможной замену силы или насильственных принуждений мягкой эффективностью тотального и беспроигрышного надзора, упорядочивал пространство в соответствии с недавней гу­манизацией кодексов и новой пенитенциарной теорией: «Власть, с одной стороны, и архитектор - с другой, долж­ны знать, на чем надо основывать тюрьмы — на принципе более мягких наказаний или же на системе исправления виновных в соответствии с законодательством, которое,
364
55 Leon Faucher, De la reforme des prisons, 1838, p. 6.

56 Ch. Lucas, De la reforme des prisons, t. I, 1836, p. 69.

"«Если рассматривать административный вопрос в отрыве от вопроса о зданиях, то существует риск, что будут установлены принципы, далекие от действительного по­ложения дел; но при достаточно хорошем знании административных нужд архитектор вполне может ориентироваться на ту или иную систему заключения, которую теорети­чески можно было бы посчитать утопией» (Abel Blouet, Projel de prison cellulaire, 1843, p. I).


добираясь до главной причины людских пороков, стано-вится началом возрождения добродетелей, коими следует руководствоваться»58.

Короче говоря, задача паноптикона — создать тюрьму-машину59 с насквозь просматриваемой камерой, где за­ключенный оказывается словно «в стеклянном доме гре­ческого философа»60, и с центральным пунктом, откуда неотрывный взор может контролировать заключенных и персонал. Появилось несколько вариаций строгой изна­чальной формы Бентамова паноптикона: полукруг, крес­товидная структура или звездообразное строение61. В 1841 г., в разгар дискуссий, министр внутренних дел напо­минает о фундаментальных принципах: «Центральный зал надзора — стержень системы. Без центрального надзи-рательного пункта нельзя обеспечить постоянный и все­общий контроль, поскольку невозможно полностью пола­гаться на деятельность, усердие и ум охранника, который непосредственно надзирает за камерами... Поэтому архи­тектор должен сосредоточить все свое внимание на этом объекте. Это вопрос как дисциплины, так и экономии. Чем совершеннее надзор и проще его осуществление, тем меньше придется уповать на прочность стен как препятст­вие побегам и общению между заключенными. Но надзор будет совершенным, если из центрального зала директор или главный надзиратель сможет видеть, не сходя с места и оставаясь невидимым, не только двери всех камер и да­же не только происходящее почти в каждой из них (когда их незастекленные двери отворены), но и надзирателей, охраняющих заключенных на всех этажах... Кольцеобраз­ная или полукруглая форма тюрьмы позволяет видеть из


365
58 L. Baltard, Architectonographie des prisons, 1829, p. 4—5.

59 «Англичане во всех своих делах проявляют себя гениальными механиками, и они захотели, чтобы их строения функционировали как механизм, приводимый в дей­ствие одним двигателем»; ibid., p. 18.

60 N. P. Harou-Remain, Projet depenitentier, 1840, p. 8. '•'См. ил. 18-26.
одного центра всех заключенных в камерах и надзирате­лей в коридорах»62.

Но исправительный паноптикон был также системой индивидуализирующей и непрерывной документации. В том самом году, когда рекомендовали различные вариан­ты бентамовской схемы для строительства тюремных зда­ний, стала обязательной система «морального учета»: во всех тюрьмах был введен индивидуальный бюллетень еди­ного образца, в который директор, старший надзиратель, священник или воспитатель должны были заносить свои наблюдения и замечания о каждом заключенном: «Своего рода справочник тюремной администрации, позволяю­щий оценить каждый случай, каждое обстоятельство, а значит, подобрать индивидуальный режим для каждого заключенного»63. Было продумано и испытано много дру­гих, гораздо более полных систем регистрации64. Их об­щая цель состояла в том, чтобы сделать тюрьму местом конституирования знания, призванного регулировать ход исправительной практики. Тюрьма должна не только знать приговор судей и приводить его в исполнение в со­ответствии с установленными правилами, она должна не­прерывно извлекать из заключенного знание, которое позволит преобразовать судебную меру в тюремно-испра-вительную операцию, которое превратит положенное по закону наказание в полезное для общества перевоспита­ние заключенного. Автономия тюремного режима и со­здаваемое им знание усиливают полезность наказания, что возводится кодексом в самый принцип его каратель­ной философии: «Директор не должен терять из виду ни одного заключенного, поскольку, в каком бы корпусе за-


366
ключенный ни находился, входит ли он, выходит или же остается в нем, директор должен всякий раз обосновать, почему держит его в конкретном разряде или переводит в другой. Он настоящий бухгалтер. Каждый заключенный для него, в плане индивидуального воспитания, — капи­тал, вложенный в интересах исправления»65. Как в выс­шей степени совершенная и тонкая технология, исправи­тельная практика обеспечивает проценты с капитала, вло­женного в тюремную систему и строительство монумен­тальных тюрем.

Между тем правонарушитель становится индивидом, подлежащим познанию. Требование знания, способству­ющего лучшему обоснованию приговора и определению истинной меры виновности, было вписано в судебный акт не сразу. Правонарушитель становится объектом возмож­ного знания именно в качестве осужденного, как точка приложения карательных механизмов.

Но это предполагает, что тюремный аппарат со всей своей технологической программой производит любо­пытную замену: из рук правосудия он принимает осуж­денного; но воздействовать он должен, конечно, не на правонарушение и даже не на правонарушителя, а на не­сколько иной объект, определенный переменными вели­чинами, которые, по крайней мере с самого начала, не бы­ли учтены в приговоре, поскольку они имеют отношение исключительно к исправительной технологии. Этот дру­гой персонаж, которым тюремный аппарат заменяет осужденного правонарушителя, — делинквент.

Делинквента необходимо отличать от правонарушите­ля, поскольку его характеризует не столько его действие,


367
62 Ducatel, Instruction pour la construction des maisons d'arret, p. 9.

63 E. Ducpetiaux, Du systeme de I'emprisonnement cetlulaire, 1847, p. 56-57.

64 См., например: G. de Gregory, Projet de Code penal univmcl, 1832, p. 199 ff.; Grellet-Wammy, Manuddetprisons, 1839, t. II, p. 23-25, 199-203.

65 Ch. Lucas, De la riforme des prisons, t. II, 1838, p. 449-450.
сколько сама его жизнь. Пенитенциарная операция, что­бы завершиться подлинным перевоспитанием, должна за­полнить собой всю жизнь делинквента, сделать из тюрь­мы своего рода искусственный и принудительный театр, где его жизнь будет пересмотрена с самого начала. Закон­ное наказание основывается на деянии, методика наказа­ния - на жизни. Следовательно, именно эта методика должна восстановить все отвратительные подробности в виде знания; принудительным путем изменить его по­следствия и восполнить пробелы. Это биографическое знание и техника исправления индивидуальной жизни. Наблюдение за делинквентом «должно охватывать не только обстоятельства, но и причины содеянного им пре­ступления; они должны быть обнаружены в истории его жизни, рассмотренной с тройственной точки зрения пси­хологии, общественного положения и воспитания, с тем чтобы установить соответственно его опасные наклоннос­ти, пагубные предрасположения и дурное прошлое. Прежде чем стать условием классификации моральных качеств в пенитенциарной системе, биографическое ис­следование является существенной частью судебного следствия, направленного на классификацию наказаний. Оно должно сопровождать преступника из суда в тюрьму, где директор обязан не только принять его, но и допол­нить, проконтролировать и отчасти исправить в период отбывания заключения»66. За правонарушителем, которо­му расследование обстоятельств может вменить ответст­венность за правонарушение, стоит делинквент, чье по­степенное формирование показывается биографическим исследованием. Введение «биографического» имеет важ-
368
66 Ch. Lucas, De la riforme ties prisons, t. II, 1838, p. 440-442.
ное значение в истории уголовно-правовой системы. Ведь оно устанавливает, что «преступник» существовал еще до преступления и даже вне его. И поэтому психологическая причинность, дублируя юридическое вменение ответст­венности, спутывает его последствия. Тут мы вступаем в «криминологический» лабиринт, из которого пока еще не выбрались: всякая определяющая причина, уменьшая от­ветственность, клеймит правонарушителя как еще более страшного преступника и требует еще более строгого на­казания. Поскольку биография преступника дублирует в уголовно-правовой практике анализ обстоятельств, пред­принимаемый для оценки тяжести преступления, грани­цы уголовного и психиатрического дискурсов смешива­ются; и здесь, на месте их соединения, образуется понятие «опасного» индивида, которое позволяет установить сеть причинных связей в масштабе всей биографии и вынести приговор о наказании—исправлении67.

Делинквента следует отличать от правонарушителя еще и потому, что он не просто автор своих действий (от­ветственный на основании определенных критериев сво­бодной и сознательной воли), но связан со своим право­нарушением целым клубком сложных нитей (инстинкта­ми, импульсами, наклонностями, характером). Пенитен­циарная техника основывается не на таком отношении между «автором» и преступлением, но на родстве между преступником и преступлением. Делинквенты, единич­ные проявления глобального феномена преступности, подразделяются на якобы естественные классы, каждый из которых имеет собственные определенные характерис­тики и требует особого исследования. Такое исследование


369
" Надо было бы изучить, почему написание биографий распространилось после того, как карательные механизмы создали делинквентного индивида: биография или автобиография заключенных у Апперта; составление биографических досье по психиа­трической модели; использование биографии для зашиты обвиняемого. Последнее можно сравнить со знаменитыми документами конца XVIII века в защиту трех приго-
Марке-Вассело в 1841 г. назвал «Этнографией тюрем». «Осужденные, — писал он, — это народ в народе. Народ со своими обычаями, инстинктами и нравами»68. Мы еще очень близки здесь к «живописанию» мира злодеев — к старой традиции, которая уходит далеко в прошлое и воз­родилась с новой силой в первой половине XIX века, ког­да восприятие иной формы жизни связывали с жизнью другого класса и другого человеческого вида. Зоология со­циальных подвидов и этнология цивилизаций злодеев, с их особыми обычаями и особым языком, зарождались в пародийной форме. Однако предпринимались также уси­лия по созданию новой объективности, в которой пре­ступник принадлежит к типологии, одновременно естест­венной и отклоняющейся от нормы. Делинквентов, это патологическое отклонение в человеческом виде, можно рассматривать как болезненные синдромы или чудовищ­но уродливые формы. Классификация Феррюса представ­ляет собой, несомненно, один из первых образцов превра­щения старой «этнографии» преступления в систематиче­скую типологию делинквентов. Конечно, этот анализ слаб, но он совершенно четко открывает тот принцип, что делинквентность следует классифицировать не столько с точки зрения закона, сколько с точки зрения нормы. Име­ется три типа осужденных. Осужденные, чьи «интеллекту­альные возможности превышают установленный нами средний уровень», но были испорчены либо самим своим «психологическим складом» и «врожденной предрасполо­женностью», либо «пагубной логикой», «отвратительным нравом» и «опасным отношением к общественным обя­занностям». Те, кто принадлежит к этой категории, требу-
370
воренных к колесованию или Жанны Салмон и защитительными речами в эпоху Лю­довика-Филиппа. Вот слова Шэ д'Эст-Анж в защиту Ла Ронсьера: «Если бы можно бы­ло изучить жизнь обвиняемого задолго до совершения преступления, проникнуть в его сердце, изучить его тайники, распознать его мысли и всю его душу...» (Discours el ptaidoyers, t. Ill, p. 166).

M J. J. Marquet-Wasselot, {.'Ethnographic desprisons, 1841, p. 9.
ют изолированного содержания и днем и ночью, прогулок поодиночке, а когда невозможно избежать контакта с дру­гими заключенными, следует надевать им «легкую метал­лическую сетку, вроде тех, что используются при шлифов­ке камней или в фехтовании». Вторая категория — осуж­денные «порочные, недалекие, тупые или пассивные, ко­торые втянулись в зло по причине безразличия к позору и чести, по трусости, даже лености, и неспособности проти­востоять дурным побуждениям». Для них подходит не столько режим наказания, сколько воспитание, причем по возможности взаимное воспитание: одиночество но­чью, совместная работа днем, разговоры допускаются, но только громко вслух, коллективное чтение, сопровождае­мое вопросами друг к другу, за которые может даваться вознаграждение. Наконец, есть осужденные «бездарные и неспособные», чья «несовершенная организация делает их негодными к любому занятию, требующему обдуман­ных усилий и последовательной воли. Поэтому они не способны конкурировать с умелыми и опытными рабочи­ми и, не обладая ни достаточной просвещенностью, что­бы знать свои общественные обязанности, ни достаточ­ным умом, чтобы понять этот факт и бороться с собствен­ными инстинктами, втягиваются в злодеяния самой своей неспособностью. Одиночество лишь усилило бы инерт­ность таких заключенных, а потому они должны жить со­обща, но небольшими группами, постоянно стимулируе­мые коллективными занятиями и подвергаемые строгому надзору»69. Так постепенно формируется «положитель­ное» знание делинквентов и их видов, весьма отличное от юридической классификации правонарушений и сопутст-
371
' G. Ferrus, Des prisonniers, 1850, p. 182 ff.; 278 ff.
вующих им обстоятельств, но также и от медицинского знания, которое позволяет говорить о безумии индивида и тем самым аннулирует преступный характер деяния. Фер-рюс формулирует этот принцип совершенно четко: «В це­лом преступники далеко не безумны; было бы несправед­ливостью по отношению к безумным путать их с людьми сознательно испорченными». Задача нового знания — «на­учно» квалифицировать деяние как преступление, а глав­ное — индивида как делинквента. Становится возможна криминология.

Коррелятом уголовного правосудия вполне может быть правонарушитель, но коррелят тюремной маши­ны - некто другой; это делинквент, биографическая еди­ница, ядро «опасности», род аномалии. И хотя справед­ливо, что к заключению, т. е. к законосообразному лише­нию свободы, тюрьма сделала пенитенциарное «дополне­ние», это последнее, в свою очередь, вывело на сцену еще одного персонажа, который вкрался между индивидом, осужденным по закону, и индивидом, исполняющим этот закон. В тот момент, когда исчезло клеймимое, расчленя­емое, сжигаемое и уничтожаемое тело пытаемого пре­ступника, появилось тело заключенного, дублируемое индивидуальностью «делинквента», душонкой преступ­ника, которую сам аппарат наказания произвел как точку приложения власти наказывать и как объект того, что по сей день именуется пенитенциарной наукой. Говорят, что тюрьма производит делинквентов; действительно, тюрь­ма почти неизбежно возвращает на судебную скамью тех, кто на ней уже побывал. Но она производит их также в том смысле, что вводит в игру закона и правонарушения,


372
судьи и правонарушителя, осужденного и палача нетелес­ную реальность делинквентности, которая связывает их вместе и в течение полутора столетий заманивает в одну и ту же ловушку.

Пенитенциарная техника и делинквент - в некотором ро­де братья-близнецы. Неверно, что именно открытие де­линквента средствами научной рациональности привнес­ло в наши старые тюрьмы утонченность пенитенциарных методов. Неверно также, что внутренняя разработка пе­нитенциарных методов в конце концов высветила «объек­тивное» существование делинквентности, которую не могли уловить суды по причине абстрактности и негибко­сти права. Они возникли одновременно, продолжая друг друга, как технологический ансамбль, формирующий и расчленяющий объект, к которому применяются его инст­рументы. И именно эта делинквентность, образовавшаяся в недрах судебной машины, на уровне «низких дел», кара­тельных задач, от которых отводит свой взгляд правосу­дие, стыдясь наказывать тех, кого оно осуждает, — именно она становится теперь кошмаром для безмятежных судов и величия законов; именно ее необходимо познавать, оце­нивать, измерять, диагностировать и изучать, когда выно­сятся приговоры. Именно ее, делинквентность, эту ано­малию, отклонение, скрытую опасность, болезнь, форму существования, - надо теперь принимать в расчет при из­менении кодексов. Делинквентность - месть тюрьмы правосудию. Реванш настолько страшный, что лишает су-


373
дью дара речи. В этот момент возвышают свой голос кри­минологи.

Но не надо забывать, что тюрьма, этот сжатый и суро­вый образ всех дисциплин, не была рождена самой уголовно-правовой системой, сложившейся на рубеже XVIII-XIX веков. Тема наказывающего общества и общей семиотической техники наказания, скреплявшая «идеологические» — беккариевские или бентамовские — кодексы, как таковая не приводила к универсальному примене­нию тюрьмы. Тюрьма произошла из другого - из механиз­мов, присущих дисциплинарной власти. Однако, несмот­ря на эту гетерогенность, механизмы и следствия тюрьмы распространились буквально по всему современному уго­ловному правосудию; делинквенты и делинквентность стали паразитировать на нем повсеместно. Необходимо доискаться причины этой опасной «эффективности» тюрьмы. Но одно можно отметить сразу: уголовное право­судие, сформированное реформаторами в XVIII веке, на­метило две возможные, но расходящиеся линии объекти­вации преступника: либо как «чудовища», морального или политического, выпавшего из общественного догово­ра, либо как юридического субъекта, реабилитированного посредством наказания. И вот, «делинквент» позволяет соединить две эти линии и создать - опираясь на автори­тет медицины, психологии или криминологии - индиви­да, в котором накладываются (или почти накладываются) друг на друга нарушитель закона и объект научного мето­да. То, что прививка тюрьмы уголовно-правовой системе не вызвала бурной реакции отторжения, объясняется, не­сомненно, многими причинами. Одна из них состоит в


374
том, что, производя делинквентность, тюрьма дала уго­ловному правосудию единое поле объектов, удостоверен­ное «науками», и тем самым позволила ему функциониро­вать в общем горизонте «истины».

Тюрьма, эта самая темная область машины правосу­дия, есть место, где власть наказывать, более не рискую­щая проявляться открыто, молчаливо создает поле объек­тивности, где наказание может открыто функционировать как терапия, а приговор вписывается в дискурсы знания. Понятно, почему правосудие с такой готовностью при­знало тюрьму, которая не была плодом его собственных мыслей. Правосудие просто вернуло тюрьме долг.






Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет