Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет15/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

Глава 1


Противозаконности и делинквентность

С точки зрения закона заключение вполне может быть только лишением свободы. Но исполняющее эту функ­цию содержание в тюрьме всегда предполагало некий тех­нический проект. Переход от публичной казни с ее впе­чатляющими ритуалами, с ее искусством, неотрывным от церемонии причинения боли, к тюремному наказанию, сокрытому за мощными стенами архитектурных сооруже­ний и охраняемому административной тайной, не являет­ся переходом к недифференцированному, абстрактному и неясному наказанию; это переход от одного искусства на­казывать к другому, не менее тонкому. Техническая мута­ция. Некий симптом и символ его — замена в 1837 г. це­почки каторжников тюремным фургоном.



Караваны скованных общей цепью каторжников -традиция, восходящая к эпохе галерных рабов, - сохраня­лись еще при Июльской монархии. Значительность цепи
376
каторжников как зрелища, восходящая к началу XIX века, связана, возможно, с тем обстоятельством, что здесь в од­ном проявлении объединялись два вида наказания: сам путь к месту заключения развертывался как церемониал пытки. Рассказы о «последних цепях» — тех, что борозди­ли Францию летом 1836 г., — и связанных с ними скан­дальных происшествиях позволяют нам воссоздать сие действо, столь чуждое правилам «пенитенциарной на­уки». Оно начиналось с ритуала, исполняемого на эшафо­те: с заковывания в железные ошейники и цепи во дворе тюрьмы Бисетр. Каторжника укладывали затылком на на­ковальню, словно на плаху; но на этот раз мастерство па­лача заключалось в том, чтобы нанести удар, не размоз­жив голову, — мастерство, противоположное обычному: умение ударить, не убив. «В большом дворе тюрьмы Би­сетр выставлены орудия пытки: несколько рядов цепей с ошейниками. Artoupans (начальники стражи), ставшие на время кузнецами, приготавливают наковальню и молот. К решетке стены вокруг прогулочного двора прижались уг­рюмые или дерзкие лица тех, кого сейчас будут заковы­вать. Выше, на всех этажах тюрьмы, виднеются ноги и ру­ки, которые свешиваются сквозь решетки камер, словно на базаре, где торгуют человеческой плотью: это заклю­ченные, которые хотят присутствовать при "одевании" вчерашних сокамерников... Вот и последние, само вопло­щение жертвенности. Они сидят на земле парами, подоб­ранными случайно, по росту. Цепи, которые им предсто­ит нести, весом 8 фунтов каждая, тяжелым грузом лежат у них на коленях. Палач производит смотр, обмеривает го­ловы и надевает на них массивные ошейники толщиной в
377
1 Фошс заметил, что цепь каторжников была популярным зрелищем, «особенно с тех пор, как почти совсем отменили эшафоты».
дюйм. В заклепке участвуют три палача: один держит на­ковальню, другой соединяет две части железного ошейни­ка и, вытянув руки, оберегает голову жертвы, а третий в несколько ударов молота расплющивает болт. При каж­дом ударе голова и тело вздрагивают... Правда, никто не думает об опасности, грозящей жертве, если молот скользнет в сторону. Мысль об этом сводится на нет или, скорее, заслоняется глубоким ужасом, внушаемым созер­цанием твари Божьей в столь униженном состоянии»2. Это действо имеет также смысл публичного зрелища. Со­гласно «Gazette des tribunaux», свыше 100 000 человек на­блюдали 19 июля уход цепи из Парижа. Порядок и богат­ство пришли поглазеть на проходящее вдалеке огромное племя кочевников, закованное в цепи, на другой род, на «чуждую расу, привилегированное население каторг и тю­рем»3. Зеваки-простолюдины, словно во времена публич­ных казней, предаются двусмысленному общению с осужденными, обмениваясь с ними оскорблениями, угро­зами, словами одобрения, пинками, знаками ненависти или солидарности. Возникающее неистовство сопровож­дает процессию на всем ее прохождении: гнев против слишком строгого или слишком снисходительного право­судия, возгласы против ненавистных преступников, жес­ты сочувствия узникам, которых узнают и приветствуют, столкновения с полицией: «На всем пути от заставы Фон­тенбло группы одержимых испускали негодующие вопли против Делаколонжа: "Долой аббата, — возглашали они, - долой мерзавца! Пусть получит по заслугам". Если бы не энергия и твердость городской гвардии, быть бы се­рьезным беспорядкам. На Вожираре больше всего буше-
378
1 Revue de Paris, 7 juin 1836. Эта часть зрелища в 1836г. уже не была публичной; уви­деть ее могли лишь немногие привилегированные зрители. Отчет о заковывании в Revue de Paris в точности совпадает - вплоть даже до употреблемых слов - с рассказом е Dernier jour d'un condamne, 1829. ..mwictp 11

3 Gazette dei tribunaux, 20 juillet 1836. жшмаэви- .
вали женщины. Они кричали: "Долой дурного священни- xio.pvma ка! Долой монстра Делаколонжа!" Комиссары полиции Монружа и Вожирара и несколько мэров с помощниками в развевающихся шарфах примчались, чтобы обеспечить выполнение приговора. На подходах к Исси Франсуа, за­видев господина Алара и его полицейских, швырнул в них деревянную миску. Тут вспомнили, что семьи некоторых прежних товарищей этого осужденного живут в Иври. Тогда полицейские инспектора рассредоточились вдоль всей цепи и плотно обступили телегу каторжников. За­ключенные из Парижа стали бросать миски в головы по­лицейским, и кое-кто попал в цель. В этот момент по тол­пе пробежало сильное волнение. Началась драка»4. По пу­ти цепи от Бисетра до Севра многие дома были разграбле­ны5.

В этом празднестве отбывающих заключенных есть от­звук обрядов, связанных с «козлом отпущения», которого прогоняют и колотят, есть нечто от праздника дураков, где все меняются ролями, нечто от старых эшафотных цере­моний, где истина должна воссиять при ярком свете дня, и нечто от тех народных зрелищ, в которых фигурируют знаменитые персонажи и традиционные типы: игра исти­ны и бесчестья, парад славы и унижения, брань в адрес ра­зоблаченных преступников, а с другой стороны — радост­ное признание в преступлениях. Стараются узнать лица преступников, снискавших славу. Раздаются листки с описанием преступлений, совершенных проходящими каторжниками. Газеты заранее сообщают их имена и по­дробно повествуют об их жизни, иногда указывают при­меты преступников и описывают их платье, чтобы они не


379
1 Ibid.

' La Phalange, 1" aout 1836.
остались неузнанными: это своего рода театральные про­граммки6. Бывает, люди приходят для того, чтобы изучить различные типы преступников, пытаются определить по одежде или лицу «специальность» осужденного, узнать, убийца он или вор: идет игра в маскарад и куклы, которая является также, для более образованного взгляда, своего рода эмпирической этнографией преступления. От зре­лищ на подмостках до френологии Галля: люди, принад­лежащие к разным слоям общества, практически осваива­ют семиотику преступления: «Физиономии столь же раз­нообразны, сколь и одежда: тут величественный лик, тип Мурильо*, там — порочное лицо, окаймленное густыми бровями, которые передают всю энергию законченного злодея... Вот голова араба выдается на мальчишеском те­ле. Вот мягкие, женственные черты — это сообщники. Вот лоснящиеся и развратные лица — это учителя»7. На игру откликаются сами осужденные, выставляя напоказ свои преступления и злодеяния. Такова одна из функций тату­ировки, повествующей об их делах или судьбе: «Они сооб­щают нечто посредством знаков на теле: это либо изобра­жение гильотины на левой руке, либо татуированный на груди кинжал, пронзивший окровавленное сердце». Про­ходя, они жестами изображают совершенные ими пре­ступления, насмехаются над судьями и полицией, хваста­ются нераскрытыми злодеяниями. Франсуа (бывший со­общник Лансенера) рассказывает, что придумал способ убить человека без малейшего вскрика и капли крови. У грандиозной бродячей ярмарки преступлений есть свои фигляры и маски: комическое утверждение истины явля­ется ответом на любопытство и брань. Тем летом 1836 г.
380
разыгрывались сцены, связанные с Делаколонжем: он разрезал на куски беременную любовницу, и его преступ­ление произвело огромное впечатление, поскольку он был священником. Тот же сан спас его от эшафота. Кажется, он возбудил сильную ненависть в народе. Еще раньше, в июне 1836 г., когда его везли в телеге в Париж, он подвер­гался оскорблениям и не мог сдержать слез. Однако он от­казался от закрытого фургона, поскольку считал, что уни­жение - часть наказания. При выезде из Парижа «толпа зашлась в добродетельном негодовании и моральном гне­ве, обнаружив всю свою неслыханную низость. Его заки­дали землей и грязью. Разъяренная публика осыпала его градом камней и ругательств... Это был взрыв небывалого бешенства. Особенно женщины, сущие фурии, выказыва­ли неимоверную ненависть»8. Чтобы защитить от толпы, его переодели. Некоторые зрители ошибочно приняли за него Франсуа. Тот поддержал игру и вошел в роль. Он изо­бражал не только преступление, коего не совершал, но и священника, коим никогда не был. К рассказу о «своем» преступлении он приплетал молитвы и широким жестом благословлял глумящуюся толпу. В нескольких шагах от него настоящий Делаколонж, «казавшийся мучеником», переживал двойной позор. Он выслушивал оскорбления, бросаемые не ему, но адресуемые ему, и насмешки, кото­рые в лице другого преступника воскрешали священника, коим он был, но хотел бы это скрыть. Страсть его разыг­рывалась перед ним фигляром-убийцей, с которым он был связан одной цепью.

Цепь приносила праздник во все города, где она про­ходила. Это была вакханалия наказания, наказание, пре-


381
' Gazette des tribunaux регулярно публиковала эти списки и «криминальные» замет­ки. По следующим приметам люди должны были узнать Делаколонжа: «Старые драпо­вые штаны поверх сапог, фуражка той же материи с козырьком и серая блуза... синее драповое пальто» (6 juin 1836). Позднее было решено переодеть Делаколонжа, чтобы уберечь от бесчинств толпы. Gazelle des tribunaux тотчас сообщает о новой одежде: «По­лосатые штаны, синяя холщовая блуза, соломенная шляпа» (20juillet).

1 Revue de ftjrajuin 1836. См. у Клода Гё (Gueux): «Ощупайте все эти черепа; каж-

дый из сих падших повторяет какой-то животный тип... Вот рысь, вот кот, вот обезья­на, вот гриф, вот гиена...».



8 La Phalange, \" aout 1836.
вращенное в привилегию. И в согласии с весьма любо­пытной традицией, которая, кажется, не была нарушена обычными ритуалами публичной казни, наказание вызы­вало у осужденных не столько обязательные признаки раскаяния, сколько взрыв безумной радости, отрицавшей наказание. К украшению из ошейника и цепи каторжни-ки сами добавляли ленты, плетеную солому, цветы или до­рогое белье. Караван каторжников — хоровод и пляска; но также совокупление, вынужденный брак, когда любовь запрещена. Свадьба, праздник и ритуал в цепях. «Волоча за собой цепи, они бегут с букетами в руках, с лентами и соломенными кисточками на колпаках, самые искусные — в шлемах с гребнем... Другие надели сабо и ажурные чул­ки или модные жилеты под рабочую блузу»9. Вечер напро­лет после заковывания в кандалы «цепь» безостановочно кружилась во дворе тюрьмы Бисетр в огромном хороводе: «Плохо приходилось охранникам, если каторжники их уз­навали: их окружали и втягивали в кольца. Заключенные оставались хозяевами поля битвы до наступления темно­ты»10. Своими пышными празднествами шабаш осужден­ных вторил церемониалу правосудия. Он был противопо­ложен великолепию, порядку власти и ее признакам, фор­мам наслаждения. Но в нем слышался отзвук политиче­ского шабаша. Только глухой не различил бы этих новых интонаций. Каторжники распевали походные песни, быс­тро становившиеся знаменитыми и повторявшиеся по­всюду еще долгое время спустя. В них явственно звучало эхо жалобных причитаний, которые в листках приписыва­лись преступникам, - подтверждение преступления, зло­вещее превращение преступников в героев, напоминание
382
4 Revue de Paris, 7 juin 1836. Согласно Gazette des Iribunaux, капитан Торез, командо­вавший цепью 19 июля, захотел снять эти украшения: «Не годится, отправляясь на ка­торгу для искупления своих преступлений, доходить до такого бесстыдства, чтобы ук­рашать волосы, словно на собственную свадьбу».

10 Revue de Paris, 7 juin 1836. К тому времени цепь была укорочена, что должно бы­ло воспрепятствовать вождению хоровода, и солдатам поручили поддерживать порядок
об ужасных наказаниях и окружающей преступников все-общей ненависти: «Пусть славу нашу возглашают трубы... Мужайтесь, ребята, бесстрашно подчинимся нависшей над ними ужасной судьбе... Кандалы тяжелы, но мы вы­держим. Ни один голос не поднимется в защиту осужден­ных и не скажет: избавим их от страданий». И все же в этих коллективных песнях была совершенно новая то­нальность. Моральный кодекс, выражаемый в большин­стве старинных жалобных песен, был совсем иной. Теперь пытка обостряет гордость, вместо того чтобы вызывать раскаяние. Вынесшее приговор правосудие отвергается. Толпа, пришедшая увидеть ожидаемое ею раскаяние или позор, подвергается хуле: «Вдали от семейного очага мы порой стонем. Но нет страха на челе. Наши хмурые лица да заставят побледнеть судей... Жадные до несчастья, ва­ши взгляды ищут среди нас клейменых, плачущих и уни-женных. Но наши глаза сияют гордостью». В этих песнях можно найти и утверждение, что в каторжной жизни с ее товариществом и дружбой есть радости, неведомые на свободе. «Со временем придут радости. За засовами наста­нут дни веселья... Радости — перебежчицы: они сбегут от палачей и последуют туда, куда манят песни». А главное, нынешний порядок не вечен. Осужденные освободятся и обретут свои права, больше того: обвинители займут их место. Близок судный день, когда преступники станут су­дить своих судей. «Презрение людей обращено на нас, осужденных. Золото, которому они поклоняются, тоже наше. Однажды оно перейдет в наши руки. Мы купим его ценой жизни. Другие оденут цепи, которые вы заставляе­те нас влачить; они станут рабами. Мы разорвем путы, и
383
до ее отхода. Шабаш каторжников описывается в Dernier Jour d'un condamne'. «В при­сутствии общества в лице тюремщиков и обуянных ужасом зевак преступление смея­лось над ужасным наказанием и превращало его в семейный праздник».
воссияет звезда свободы. Прощайте, нам не страшны ни ваши цепи, ни ваши законы»11. Изображаемый газетенка­ми благочестивый театр, где осужденный заклинал толпу никогда не следовать его примеру, становится угрожаю­щей сценой, где толпу призывают сделать выбор между жестокостью палачей, несправедливостью судей и несчас­тьем осужденных, которые сегодня повержены, но однаж­ды восторжествуют.

Грандиозное зрелище кандальной цепи было связано с древней традицией публичных казней, а также с много­численными представлениями преступления, устраивае­мыми газетами и газетенками, ярмарочными зазывалами и бульварными театрами12. Но оно было связано и с борь­бой и сражениями, первый гул которых оно доносило. Оно давало своего рода символическую развязку: побеж­денная законом, армия беспорядка обещает вернуться. То, что было выдворено грубой силой порядка, опроки­нет порядок и принесет свободу. «Я ужаснулся, увидев, сколько искр сверкает в этих углях»13. Ажиотаж, всегда сопровождавший публичные казни, теперь повторяется в «адресных» угрозах. Понятно, что Июльская монархия решила отменить кандальные шествия по тем же - но еще более веским — причинам, что вызвали в XVIII веке отмену публичных казней: «Наша мораль не допускает такого обращения с людьми. Не следует давать в городах, где проходит колонна каторжников, столь отвратитель­ное представление, которое, во всяком случае, ничему не учит население»14. Итак, необходимо порвать с публич­ными ритуалами, подвергнуть передвижения осужденных тому же изменению, что претерпели и сами наказания,


384
" Песня в том же жанре цитируется в Gazette des tribunaux, 10 avril 1836. Она испол­нялась на мотив «Марсельезы». Патриотическая военная песня явно становится песней социальной борьбы: «Чего хотят от нас эти глупцы, не хотят ли они оскорбить нас в на­шем несчастье? Они глядят спокойно. Наши палачи их не ужасают».

12 Некоторые писатели «стремятся восславить преступления ряда исключительно ловких злодеев, дают им главные роли и делают представителей власти мишенью их вы­ходок, колкостей и плохо скрытых насмешек. Всякий, бывший на представлении
скрыть и их под покровом административной стыдливости.

Однако в июне 1837 г. караван каторжников заменили не простой крытой повозкой, о которой одно время поду­мывали, а детально разработанной машиной. Фургоном, представляющим собой тюрьму на колесах. Передвижным эквивалентом паноптикона. Центральный коридор разде­ляет фургон по всей длине. С каждой стороны коридора имеется шесть камер, где заключенные сидят лицом к ко­ридору. Их ступни помещаются в кольца с шерстяной под­кладкой, соединенные между собой цепями толщиной 18 дюймов. Ноги зажаты в металлические наколенники. Осужденный сидит на «своего рода трубе из цинка и дубо­вого дерева, которая опорожняется прямо на дорогу». В камере нет ни одного окна наружу, вся она обшита листо­вым железом. Только форточка, представляющая собой просверленную в железе дыру, пропускает «достаточное количество воздуха». В выходящей в коридор двери каж­дой камеры проделано окошечко из двух половинок: одна служит для передачи пищи, а другая - зарешеченная - для надзора. «Окошечки открываются и расположены под на­клоном, что позволяет надзирателям непрестанно видеть заключенных и слышать малейшее их слово, тогда как са­ми заключенные не могут ни видеть, ни слышать друг дру­га». Таким образом, «в одном и том же фургоне можно без всякого неудобства везти каторжника и простого подслед­ственного, мужчин и женщин, детей и взрослых. Сколько бы ни длился путь, все будут доставлены к месту назначе­ния, не увидев друг друга и не обменявшись ни словом». Наконец, постоянный надзор, осуществляемый двумя


385
"Трактира Адрэ" или "Роберта Маккэра", знаменитой в народе драмы, легко признает справедливость моих наблюдений. Это триумф, апофеоз дерзости и преступления. С начала до конца здесь высмеиваются честный люд и блюстители порядка» (Н. A. Fregier, Les Classes dangereuses, 1840, II, p. 187-188).

13 Lf Dernier Jour d'un condamne.

14 Gazette des tribunaux, I9juillet 1836.
охранниками, которые вооружены дубинками «с толсты­ми притупленными гвоздями», позволяет применять сис­тему наказаний в соответствии с внутренним распоряд­ком фургона: один хлеб и вода, наручники, отсутствие по­душки для сна, цепи на обеих руках. «Любое чтение, кро­ме нравоучительных книг, запрещено».

Уже одной своей мягкостью и быстротой эта машина «сделала бы честь доброте своего изобретателя». Но ее до­стоинство состоит в том, что она - настоящий тюремный фургон. В ее внешнем воздействии — поистине бентамов-ское совершенство: «В быстрой езде этой тюрьмы на коле­сах — на глухих и темных боках коей различима только од­на надпись: "Перевозка каторжников", — есть нечто зага­дочное и мрачное (чего и требовал Бентам от исполнения уголовных приговоров), оставляющее в сознании зрите­лей более благотворное и длительное впечатление, чем вид этих циничных и веселых пассажиров»15. Но произво­дится и внутреннее воздействие: даже если путешествие продолжается всего несколько дней (и узников ни на миг не отвязывают), фургон действует как исправительная ма­шина. Заключенный выходит из него удивительно по­слушным: «В моральном отношении эта перевозка, зани­мающая не более трех суток, - ужасная пытка, и ее воз­действие на заключенного, видимо, сохраняется еще дол­го». Так считают и сами заключенные: «В тюремном фур­гоне, если не спишь, остается только думать. Думая, я на­чинаю сожалеть о содеянном. Понимаете, в конце концов я начинаю бояться, что исправлюсь»16.

Скудна история тюремного фургона. Но то, каким об­разом он заменил цепь каторжников, и причины этой за-
386
,.. 15 Gazette des tribunaux, 15juin 1837.

" Gazelle des tribunaux, 23 juillet 1837. 9 августа газета сообщает, что один фургон пе­ревернулся в окрестностях Гингампа: вместо того чтобы взбунтоваться, заключенные «помогли охранникам поставить на колеса их общее средство передвижения». Однако 30 октября та же газета сообщает о побеге в Балансе.


мены резюмируют процесс, в ходе которого в течение восьмидесяти лет тюремное заключение — как продуман­ный метод изменения индивидов — сменило публичные казни. Тюремный фургон есть машина реформы. Публич­ную казнь заменили не массивные стены, а тщательно ко­ординированный дисциплинарный механизм, по крайней мере в принципе.

***


Ведь тюрьму в ее реальности и очевидных следствиях сра­зу объявили великой неудачей уголовного правосудия. Весьма странным образом история заключения не позво­ляет говорить о хронологии, в которой чинно следовали бы друг за другом введение тюремного заключения, затем признание провала этой формы наказания; далее медлен­ное развитие проектов реформы, которые должны были бы привести к более или менее связному определению пе­нитенциарной техники; затем практическая реализация этого проекта; наконец, констатация его успеха или не­удачи. На самом деле имело место столкновение или, по крайней мере иное распределение этих элементов. И точ­но так же как проект исправительной техники следовал за принципом карательного заключения, критика тюрьмы и ее методов началась очень рано, в те же 1820—1845 гг.; да и выражалась она в ряде формулировок, которые — если не считать цифр — почти без изменений повторяются по сей день.

— Тюрьмы не снижают уровень преступности. Тюрь­мы можно расширить, преобразовать, увеличить их коли-


387
честно, но число преступлений и преступников остается стабильным или, хуже того, возрастает: «Во Франции на­считывается примерно 108 000 индивидов, находящихся в состоянии чудовищной враждебности к обществу. Име­ются следующие меры их подавления: эшафот, ошейник, 3 каторги, 19 центральных тюрем, 86 домов правосудия*, 362 арестантских дома, 2800 кантональных тюрем, 2 238 камер предварительного заключения в жандармских участках. Несмотря на все это, порок не знает удержу. Число преступлений не снижается... а число рецидивис­тов скорее возрастает, чем сокращается»17.

— Тюремное заключение порождает рецидивизм. У освободившихся из тюрьмы гораздо больше шансов туда вернуться, чем у тех, кто не сидел. Подавляющее боль­шинство осужденных - бывшие заключенные. 38% осво­бодившихся из центральных тюрем были осуждены вновь, а 33% из них отправлены на каторгу18. В 1828-1834 гг. из почти 35 000 осужденных за преступления около 7 400 бы­ли рецидивистами (т. е. один рецидивист на 4,7 осужден­ных), более чем из 200000 мелких преступников свыше 35 000 тоже были рецидивистами (один из 6), итого в сред­нем - один рецидивист на 5,8 осужденных19. В 1831 г. из 2 174 осужденных за повторные преступления 350 побыва­ли на каторге, 1 682 - в центральных тюрьмах, а 142 - в исправительных домах с тем же режимом, что и в цент­ральных тюрьмах20. И диагноз стал еще более неблагопри­ятным во время Июльской монархии: в 1835 г. насчитыва­ется 1486 рецидивистов из 7 223 осужденных по уголов­ным делам. В 1839 г. - 1 749 из 7858, в 1844 г. - 1 821 из 7 195. Из 980 заключенных в Лоосе** 570 были рецидиви-


388
17 La Fraternite, № 10, fevrier 1842.

" Цифра, указанная Г. де Ларошфуко в ходе дискуссии о реформе уголовного ко­декса 2 декабря 1831 г., Archivesparlementaires, (. LXXI1, p. 209-210.

" E. Ducpetiaux, De la reforms penitentiaire, 1837, t. Ill, p. 276 ff. 20 Ibid.
стами, а в Мелене - 745 из 108821. Значит, вместо того что­бы выпускать на свободу исправленных индивидов, тюрь­ма распространяет в населении опасных делинквентов: «7000 человек возвращаются ежегодно в общество... Это 7000 первопричин преступлений и разложения, распрост­раняемых по всему общественному телу. А как подумаешь, что все это население постоянно возрастает, что оно живет и бурлит вокруг нас, готово ухватиться за любой повод к беспорядку и воспользоваться малейшим кризисом в об­ществе, чтобы испытать свои силы, - можно ли оставать­ся безучастным к такому зрелищу?»22




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет