Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет16/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

— Тюрьма не может не производить делинквентов. Она делает это посредством самого образа жизни, кото­рый навязывает заключенным: сидят ли они в одиночных камерах или выполняют бесполезную работу (требующую навыков, которым впоследствии не найдется примене­ния), — в любом случае здесь не «думают о человеке в об­ществе, создают противоестественную, бесполезную и опасную жизнь». Тюрьма должна воспитывать заключен­ных, но разумно ли, чтобы система воспитания, обращен­ная к человеку, действовала против намерений природы?23 Тюрьма производит делинквентов также потому, что грубо принуждает узников. Предполагается, что тюрьма испол­няет законы и учит уважать их, но вся ее деятельность протекает в форме злоупотребления властью. Произвол администрации: «Чувство несправедливости, переживае­мое заключенным, - одна из причин, способных сделать его характер неукротимым. Поняв, что испытывает стра­дания, не предписанные и даже не предусмотренные зако­ном, он безнадежно озлобляется против всего окружаю-


389
" С. Ferrus, Desprisonniers, 1850, p. 363-367.

22 E. de Beaumont, A. de Tocqueville, Note mr le systeme pinitmtiairc, 1831,

p. 22-23.



23 Ch. Lucas, De la riforme da prisons, 1.1, 1836, p. 127, 130.
щего. В любом представителе власти он видит лишь пала­ча. Он уже не думает, что виновен: он обвиняет правосу­дие»24. Разложение, страх и некомпетентность охранни­ков: «От 1 000 до 1 500 заключенных живут под надзором 30—40 надзирателей, которые могут сохранить какую-то безопасность, лишь опираясь на доносчиков, т. е. на ис­порченность, которую они сами же заботливо сеют. Кто они, эти охранники? Отставные солдаты, люди, которым не объяснили, как надлежит исполнять порученную им задачу, которые считают охрану злодеев своим ремес­лом»25. Эксплуатация посредством принудительного тру­да, который в этих условиях не может носить воспитатель­ного характера: «Выступают против работорговли. А разве наши заключенные не продаются предпринимателями, словно негры, и не покупаются производителями... Так-то мы преподаем заключенным уроки порядочности? Не развращают ли их еще больше эти примеры отвратитель­ной эксплуатации?»26

— Тюрьма делает возможной и даже поощряет органи­зацию среды делинквентов, солидарных друг с другом, признающих определенную иерархию и готовых к сообщ­ничеству в любом будущем преступлении: «Общество за­прещает объединения, насчитывающие свыше 20 чело­век... а само образует союзы из 200, 500, 1 200 заключен­ных в центральных тюрьмах, которые оно возводит ad hoc* и для пущего удобства подразделяет на мастерские, внутренние дворы, спальни, общие столовые... Общество умножает число тюрем по всей Франции, и таким обра­зом, где есть тюрьма, там есть объединение заключен­ных... а значит, антиобщественный клуб»27. И в этих «клу-


390
24 F. Bigot Preameneu, Raff art au conseil general de la societe des prisons, 1819.

25 La Fratemite, mars 1842.

26 Письмо в L'Atelier (octobrc 1842, У annee, № 3) рабочего, угодившего в тюрь­му за вступление в профсоюз. Он смог заявить о своем протесте в то время, когда эта га­зета вела кампанию против конкуренции, создаваемой трудом заключенных. Здесь же помещено письмо другого рабочего на ту же тему. См. также: La Fraternity, mars 1842, 1" annee, № 10.

27 L. Moreau-Chriscophe, De la mortalite et de la folie dans le regime penitentiaire.
бах» получает воспитание впервые осужденный молодой правонарушитель: «Первое желание, которое у него воз­никнет, - научиться у ловких старших умению ускользать от строгости закона. Первый урок он извлечет из жесто­кой логики воров, считающих общество врагом. Его мора­лью станут наушничество и шпионаж, столь почитаемые в наших тюрьмах. Его первой страстью будет напугать юную натуру мерзостями, которые рождаются в темнице и не поддаются описанию... Отныне он порывает со всем, что связывало его с обществом»28. Фоше говорил о «казар­мах преступления».

— Условия, в которых оказываются освободившиеся узники, обрекают их на повторение преступления: они находятся под надзором полиции, им предписывают мес­то жительства и запрещают проживание в определенных местах, они «выходят из тюрьмы с паспортом, который должны предъявлять повсюду и где фиксируется выне­сенный им приговор»29. Неприкаянность, невозможность найти работу и бродяжничество — наиболее частые фак­торы, приводящие к рецидиву. «Gazette des tribunaux», как и рабочие газеты, регулярно сообщает о случаях повтор­ных преступлений. Так, одного рабочего, осужденного за воровство и находящегося под надзором в Руане, снова поймали на краже, причем адвокаты отказались его за­щищать. Поэтому он решил выступить в суде сам, расска­зал историю своей жизни, объяснил, что, выйдя из тюрь­мы и будучи вынужден жить в строго определенном мес­те, он не смог вернуться к ремеслу золотильщика, по­скольку его гнали отовсюду как бывшего заключенного. Полиция отказала ему в праве искать работу в других ме-


391
1839, р. 7.

и L 'Almanack populaire de la France, 1839, p. 49—56 (подпись: D.).

29 E de Barbe Marbois, Rapport sur L'etat des prisons du Calvados, de I'Eure, La Manche et la Seine-Inferieure, 1823, p. 17.
стностях. Он оказался прикованным к Руану и умирал от голода и нищеты из-за этого ужасного надзора. Тогда он пришел в мэрию и попросил, чтобы ему нашли работу. Восемь дней он работал на кладбищах за 14 су в день. «Но, — сказал он, — я молод, у меня хороший аппетит, я съедаю больше двух фунтов хлеба в день, а один фунт стоит 5 су. Достаточно ли 14 су, чтобы питаться, стирать одежду и платить за жилье? Я впал в отчаянье. Я хотел снова стать честным человеком, но надзор сделал меня несчастным. Я почувствовал отвращение ко всему. Тут я познакомился с Лемэтром, который тоже нищенствовал. Надо было жить, и к нам вернулись дурные мысли о воровстве»30.

- Наконец, тюрьма косвенно производит делинквен-тов, ввергая в нищету семью заключенного: «Тот самый приговор, что отправил главу семейства в тюрьму еже-

-дневно обрекает мать на лишения, детей — на заброшенность, всю семью — на бродяжничество и попрошайниче­ство. Именно поэтому преступление может иметь продол­жение»31.

Надо заметить, что эта монотонная критика тюрьмы всегда принимала одно из двух направлений: говорили, что тюрьма недостаточно исправляет или что пенитенциарная техника пока пребывает в зачаточном состоянии. И еще: что, стремясь быть исправительной, тюрьма утрачивает свою силу как наказание32, что истинная пенитенциарная техника — строгость33, что тюрьма есть двойная экономическая ошибка: непосредственная — по причине собственной внутренней стоимости и косвенная — по причине стоимости делинквентности, которую


392
311 Gazette des tribunaux, 3 dec. 1829. См. на ту же тему: Gazette ties tribunaux, 19 juillct 1839; La Ruche populaire, aout 1840; La Fraternite, juillet-aout 1847.

" Ch. Lucas, De la reforms des prisons, t. II, 1838, p. 64.

" Эта кампания была очень оживленной до и после принятия нового распорядка для центральных тюрем в 1839 г Строгие правила (тишина, запрещение вина и табака, сокращение пайка) вызвали бунты. 3 октября 1840 г. Le Monileur пишет: «Отвратитель­но смотреть на то, как заключенные накачиваются вином, набивают желудок мясом, дичью, всевозможными лакомствами и рассматривают тюрьму как удобную гостиницу,
она не пресекает34. Ответ на эти критические замечания был всегда одинаков: повторение неизменных принци­пов пенитенциарной техники. В течение полутора веков тюрьме всегда предлагали в качестве лекарства саму же тюрьму: возобновление пенитенциарных техник как единственное средство преодоления их вечной неудачи; осуществление исправительного проекта как единствен­ный способ преодоления невозможности его осуществ­ления.

В этом убеждает следующий факт: бунты заключен­ных, произошедшие в последние недели, объяснили тем, что реформы, предложенные в 1945 г., так и не дали реаль­ных результатов. Поэтому мы должны вернуться к фунда­ментальным принципам тюрьмы. Но эти принципы, от которых сегодня все еще ожидают чудесных результатов, прекрасно известны: в течение последних 150 лет они со­ставляют семь универсальных максим хорошего «пени­тенциарного состояния».

1. Существенно важной функцией тюремного заклю­чения является преобразование, поведения индивида: «Исправление осужденного как главная цель наказания -священный принцип, формальное введение которого в область науки и прежде всего в область законодательства происходит в последнее время» («Congres penitentiaire de Bruxelles», 1847). В мае 1945 г. тот же тезис точно повторя­ет комиссия Амора: «Наказание путем лишения свободы имеет своей главной целью изменение и социальную реа­билитацию индивида». Принцип исправления.

2. Заключенные должны быть изолированы или по_ крайней мере распределены с учетом правовой тяжести


393
где они могут пользоваться всеми благами, коих часто не имели на свободе».

" В 1826 г многие генеральные советы требовали замены жестко фиксированного и неэффективного заключения высылкой. В 1842 г. генеральный совет департамента Приморские Альпы потребовал, чтобы тюрьмы стали «подлинно искупительными»; требования в том же духе выдвигали генеральные советы департаментов Дром, Ер и Лу­ары, Ньевра, роны и Сены и Уазы.



34 Вот данные опроса, проведенного среди директоров центральных тюрем в 1839 г. Директор тюрьмы Амбрэна: «Чрезмерный комфорт в тюрьмах, вероятно, значи-
деяния, но главное — возраста, наклонностей, применяе­мых методов исправления и стадий перевоспитания. «При использовании средств изменения индивидов должны учитываться серьезные физические и моральные разли­чия между осужденными, степень их испорченности, не­равные шансы на исправление» (февраль 1850 г.). И в 1945 г.: «Распределение в пенитенциарных учреждениях индивидов, приговоренных к небольшому сроку тюрем­ного заключения (менее одного года), производится в со­ответствии с полом, личностью и степенью испорченнос­ти делинквента». Принцип классификации.

3. Должно быть возможным изменение наказания в зависимости от индивидуальности заключенных, достиг­нутых результатов, продвижения вперед или срывов. «Поскольку основная цель наказания — преобразование преступника, желательно, чтобы имелась возможность освободить любого осужденного, чье моральное пере­рождение достаточно удостоверено» (Ch. Lucas, 1836 г.). И в 1945 г.: «Применяется прогрессивный режим... согла­сования обращения с заключенным с его установками и степенью исправления. Этот режим варьируется от оди­ночного заключения до полусвободы... Условное осво­бождение возможно при всех наказаниях, предусматри­вающих срок тюремного заключения». Принцип модуля­ции наказаний.

4. Работа должна быть одним из основных элементов преобразования и постепенной социализации заключен­ных. Тюремный труд «должен расцениваться не как до­полнение или некое утяжеление наказания, но как смяг­чение, которого заключенный уже не может лишиться».
394
тельно способствует страшному росту числа рецидивов». Директор тюрьмы в Эйс: «Ны­нешний режим недостаточно строг, и совершенно бесспорно, что многие заключенные находят в тюрьме свою прелесть, порочные наслаждения, приходящиеся им по вкусу». Директор тюрьмы Лиможа: «Нынешний режим центральных тюрем, в сущности насто­ящих пансионатов для рецидивистов, далеко не репрессивен» (см.: L. Moreau-Christophe, Polemiquespenitennaires, 1840, p. 86). Можно сравнить эти замечания с заяв­лениями руководителей синдикатов тюремной администрации в июле 1974 г. относи­тельно последствий либерализации в тюрьмах.
Он должен обучиться ремеслу, чтобы обеспечить себе и своей семье источник дохода (Ducpetiaux, 1857). 1945 г.: «Любой осужденный по нормам общего права обязан ра­ботать... Ни один заключенный не должен оставаться не­занятым». Принцип работы как обязанности и права.

5. Воспитание заключенного с точки зрения государ­ственной власти есть необходимая предосторожность в интересах общества и обязанность по отношению к за­ключенному. «Только воспитание может служить пени­тенциарным инструментом. Вопрос исправительного за­ключения есть вопрос воспитания» (Ch. Lucas, 1838). 1945г.: «Исправительные меры по отношению к заклю­ченному, избегая развращающей беспорядочности... должны быть направлены главным образом на общее и профессиональное обучение индивида и на его улучше­ние». Принцип пенитенциарного воспитания.

6. Тюремный режим должен, по крайней мере частич­но, контролироваться и руководиться специальным пер­соналом, который обладает моральными качествами и техническими возможностями, обеспечивающими пра­вильное формирование индивидов. В 1850 г. "Феррюс за­метил по поводу тюремной медицины: «Она есть полезное дополнение для любых форм заключения... никто не рас­полагает более полным доверием заключенных, нежели врач, никто не знает их характер лучше врача, никто не воздействует на их мысли и чувства более эффективно. В то же время врач облегчает их физические недуги и при этом выговаривает или подбадривает, исходя из собствен­ного разумения». И в 1945 г.: «В любом пенитенциарном заведении обеспечивается социальное и медико-психоло-
395
гическое обслуживание». Принцип технического обеспе­чения заключения.

7. Заключение должно сопровождаться мерами кон­троля и содействия вплоть до полной реадаптации бывше­го заключенного. Он должен не только находиться под надзором по освобождении из тюрьмы, но и «получать поддержку и помощь» (Буле и Бенко в Парижской палате депутатов). И в 1945 г.: «Содействие оказывается заклю­ченным во время и после отбывания заключения с целью облегчения их социальной реабилитации». Принцип вспомогательных институтов.

Веками слово в слово повторяются одни и те же фун­даментальные принципы. Всякий раз они выдают себя за наконец-то найденную, наконец-то признанную форму­лировку принципов реформы, которой прежде всегда не­доставало. Те же самые (или почти те же самые) выраже­ния можно почерпнуть из других «плодотворных» перио­дов реформы, таких, как конец XIX века, «движение за со­циальную защиту» или последние несколько лет, когда произошли бунты заключенных.

Итак, не следует понимать тюрьму, ее «провал» и более или менее успешную реформу как три последовательных этапа. Скорее, надо видеть в них синхронную систему, ко­торая исторически накладывается на юридическое лише-ние свободы, систему, включающую в себя четыре эле­мента: дисциплинарное «дополнение» тюрьмы — элемент сверхвласти; производство некой объективности, техни­ки, пенитенциарной «рациональности» - элемент вспо­могательного знания; фактическое возобновление (если не усиление) преступности, которую тюрьма призвана


396
уничтожать, — элемент обратной эффективности; нако­нец, повторение «реформы», которая, несмотря на ее «идеальность», изоморфна с дисциплинарным функцио­нированием тюрьмы, — элемент утопического удвоения. Именно это сложное целое образует «систему карцера», отличающуюся от простого института тюрьмы с ее стена­ми, персоналом, правилами и насилием. Карцерная сис­тема соединяет в одном образе дискурсы и архитектуры, принудительные правила и научные предложения, реаль­ные социальные последствия и непобедимые утопии, программы исправления делинквентов и механизмы, ук­репляющие делинквентность. Не является ли предполага­емый провал частью функционирования тюрьмы? Не сле­дует ли включить его в число тех проявлений власти, кото­рые дисциплина и дополняющая ее технология заключе­ния ввели в аппарат правосудия и в общество в целом и которые можно объединить под названием «система кар­цера»? Если институт тюрьмы сохранялся столь долго и практически без изменений, если принцип уголовно-пра-вового заключения никогда не вызывал серьезных вопро­сов, то это объясняется, несомненно, тем, что карцерная система пустила глубокие корни и выполняла четко опре­деленные функции. Свидетельством его прочности явля-* ется один недавний факт: образцовая тюрьма, открывша­яся в городке Флери-Мерожис в 1969 г., просто повторила в своем общем плане паноптическую звезду, привлекшую огромное внимание к тюрьме Петит-Рокет* в 1836 г. Все тот же старый механизм власти получил здесь реальное те­ло и символическую форму. Но какая роль ему отводи­лась?
397
Если считать, что назначение закона — классификация правонарушений, что функция карательной машины — их сокращение и что тюрьма есть инструмент подавления правонарушений, то приходится констатировать их пора­жение. Или, скорее: поскольку для того, чтобы установить факт поражения в исторических терминах, потребовалось бы измерить воздействие наказания в форме заключения на общий уровень преступности, вызывает удивление, что в течение последних 150 лет провозглашение провала тюрьмы неизменно сопровождалось ее сохранением. Единственной реальной альтернативой была депортация. Великобритания отказалась от нее в начале XIX века, а Франция возобновила эту практику во время Второй Им­перии, но ее рассматривали скорее как суровую форму за­ключения вдали от родины.

Но, может быть, следует взглянуть на проблему иначе и спросить себя, чему служит провал тюрьмы; почему по­лезны различные явления, которые постоянно критикуют, такие, как поддержание делинквентности, поощрение ре­цидивизма, преобразование случайного правонарушителя в устойчивого делинквента, формирование замкнутой среды делинквентности. Пожалуй, надо выяснить, что та­ится за явным цинизмом карательного института, кото­рый после «очищения» заключенных посредством наказа­ния продолжает следовать за ними шлейфом «клеймений» (надзор, некогда существовавший юридически, а ныне — фактически; полицейское досье, сменившее прежние пас­порта каторжников) и преследует как «делинквента» того,


398
кто уже оправдал себя, отбыв наказание как правонару­шитель. Не следует ли видеть в этом скорее последова­тельность, чем противоречие? В таком случае приходится предположить, что тюрьма (и наказание вообще) имеет целью не устранение правонарушений, а скорее различе­ние их, распределение и использование; что тюрьма и на­казания не столько делают послушными тех, кто склонен нарушать закон, сколько стремятся вписать нарушение закона в общую тактику подчинения. Тогда уголовно-пра-вовая система предстает как способ обращения с противо-законностями, установления пределов терпимости, от­крытия пути перед одними, оказания давления на других, исключения одной сферы, постановки на службу другой, нейтрализации одних индивидов и извлечения пользы из других. Короче говоря, система наказания не просто «по­давляет» противозаконности, она «дифференцирует» их, она обеспечивает их общую «экономию». И если можно говорить о классовом правосудии, то не только потому, что сам закон и способ его применения служат интересам определенного класса, но и потому, что дифференциро­ванное управление противозаконностями посредством системы наказания составляет часть механизмов господ­ства. Наказания в соответствии с законом надо рассмат­ривать в контексте глобальной стратегии противозакон-ностей. Это позволит понять «провал» тюрьмы.

Общая схема уголовно-правовой реформы обрела чет­кие очертания в конце XVIII века в борьбе с противоза­конностями: все равновесие терпимости, взаимной под­держки и интересов, которое при старом режиме обеспе­чивало сосуществование противозаконностей различных


399
социальных слоев, было нарушено. Сформировалась уто­пия универсально и публично карательного общества, в котором непрерывно действующие механизмы наказания работали бы без промедления, посредничества или коле­бания, а один вдвойне идеальный закон - совершенный в своих расчетах и запечатленный в сознании каждого граж­данина — в корне пресекал бы все противозаконные прак­тики. И вот, на рубеже XVIII-XIX веков и наперекор но­вым кодексам появляется опасность новой народной про­тивозаконности. Или, точнее, народные противозаконно­сти начинают развиваться в соответствии с новыми изме­рениями, теми, что были введены движениями, которые с 1780-х годов до революций 1848 г. соединяли в себе соци­альные конфликты, борьбу против политических режи­мов, сопротивление наступлению индустриализации, по­следствия экономических кризисов. Вообще говоря, име­ли место три характерных процесса. Прежде всего, разви­тие политического измерения народных противозаконно-стей. Оно происходит двумя путями. Практики, ранее ло­кализованные и в некотором смысле ограниченные собст­венными рамками (такие, как отказ платить налоги, ренту или нести воинскую повинность; насильственная конфи­скация припрятанного продовольствия; разграбление ма­газинов и принудительная продажа продуктов по «спра­ведливой цене»; столкновения с представителями власти), во время Революции привели непосредственно к полити­ческой борьбе, цель которой - не просто заставить власть пойти на уступки, объявить недействительной какую-ли­бо недопустимую меру, но смена правительства и самой структуры власти. Вместе с тем некоторые политические
400
движения открыто опирались на существующие формы противозаконности (например, роялистские волнения на западе и юге Франции воспользовались неприятием крес­тьянами новых законов о собственности, религии и воин­ской повинности); политическое измерение противоза­конности становилось все более сложным и заметным в отношениях между рабочим движением и республикан­скими партиями в XIX веке, на этапе перехода от рабочей борьбы (забастовок, запрещенных коалиций, незаконных объединений) к политической революции. Во всяком слу­чае, на горизонте этих противозаконных практик (а их становилось все больше по мере нарастания ограничи­тельного характера законодательства) вырисовывалась борьба чисто политического характера; возможное нис­провержение власти фигурировало далеко не во всех этих движениях; но многие из них могли изменить направле­ние и влиться в общую политическую борьбу, а порой да­же прямо привести к ней.

С другой стороны, в отвержении закона или других правил нетрудно распознать борьбу против тех, кто уста­навливает их в собственных интересах: люди борются те­перь не против откупщиков, финансистов, королевских наместников, недобросовестных чиновников или плохих министров — все они воплощают несправедливость, — а против самого закона и обеспечивающего его выполнение правосудия; против местных землевладельцев, вводящих новые права; против работодателей, действующих сооб­ща, но запрещающих объединения рабочих; против пред­принимателей, которые приобретают новые_машины, снижают зарплату, увеличивают продолжительность рабо-


401
чего дня и делают заводские распорядки все более строги­ми. Именно против нового режима земельной собствен­ности — установленного буржуазией, которая нажилась на Революции, — и была направлена вся крестьянская проти­возаконность. Несомненно, наиболее насильственные формы она принимала в период от Термидора до Консула­та, но не исчезла и впоследствии. Именно против нового, режима законной эксплуатации труда были направлены рабочие противозаконности в начале XIX века: от самых буйных (уничтожение машин) и продолжительных (созда­ние объединений) до самых повседневных, таких, как не­выходы на работу, самовольное прекращение работы, бро­дяжничество, кража сырья, обман, связанный с количест­вом и качеством готовых продуктов. Целый ряд противо-законностей вписывается в борьбу, участники которой по­нимают, что они противостоят как закону, так и навязыва­ющему его классу.

Наконец, если на протяжении XVIII века35 преступ­ность имеет тенденцию к более специализированным формам, все больше и больше отождествляясь с «профес­сиональной» кражей и становясь до некоторой степени делом людей, находящихся на «краях» общества, стоящих особняком от враждебного к ним населения, - то в по­следние годы того же столетия наблюдается восстановле­ние старых связей или установление новых отношений. И не потому, что (как говорили современники) вожди на­родных восстаний были преступниками, а потому, что но­вые формы права, строгие правила, требования государст-ва, землевладельцев и работодателей и чрезвычайно дета­лизированные методы надзора увеличивали количество




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет