Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет17/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

402
правонарушений и отбрасывали за пределы закона мно-гих людей, которые в других обстоятельствах не обрати­лись бы к специализированной преступности; именно на фоне новых законов о собственности, а также отказа не­сти тяжкую воинскую повинность в последние годы Рево­люции развилась крестьянская противозаконность с по­следующим нарастанием насилия, актов агрессии, краж, грабежей и даже более крупных форм «политического раз­боя». И именно на фоне законодательства или слишком строгих правил (связанных с расчетными книжками, пла-той за жилье, рабочим графиком и прогулами) развилось бродяжничество рабочих, очень часто выливавшееся в на­стоящую делинквентность. Целый ряд противозаконных практик, которые в предыдущем столетии существовали обособленно друг от друга, теперь, видимо, сходятся вме-сте и образуют новую угрозу.

На рубеже веков происходит троякое распростране­ние народных противозаконностей (если оставить в сто-роне их количественный рост, который не очевиден и по­ка не подсчитан): внедрение их в общий политический горизонт; их явная связь с социальной борьбой; установ­ление сообщения между различными формами и уровня­ми правонарушений. Эти процессы, пожалуй, не достиг­ли полного развития; конечно, в начале XIX века еще не сформировалась массовая противозаконность, одновре­менно политическая и социальная. Но, несмотря на их за­чаточную форму и рассредоточенность, эти процессы бы­ли достаточно заметны и послужили причиной великого страха перед плебсом (в целом считавшимся преступным и мятежным), причиной мифа о варварском, аморальном


403
и беззаконном классе, мифа, который от Империи до Июльской монархии преследовал дискурс законодателей, филантропов и исследователей жизни рабочего класса. Именно эти процессы скрываются за целым рядом ут­верждений, совершенно чуждых уголовно-правовой тео­рии XVIII века. О том, что преступление - не некая склонность, вписанная в сердце каждого человека и выра­жающаяся в стремлении к извлечению выгоды или в стра­стях, а почти исключительно удел определенного общест­венного класса. Что преступники, встречавшиеся некогда во всех общественных классах, теперь выходят «почти все из нижнего ряда общественного порядка»36. Что «девять десятых убийц, воров и негодяев происходят из так назы­ваемого социального дна»37. Что не преступление отчуж­дает человека от общества, но оно само вызывается тем обстоятельством, что человек в обществе как чужой, что он принадлежит к «выродившемуся племени», как гово­рил Тарже, к тому «испорченному нищетой классу, чьи пороки подобны непреодолимому препятствию перед благородными намерениями, стремящимися его сокру­шить»38. Что раз так, то было бы лицемерно и наивно ду­мать, будто закон установлен для всех и ради всех. Что ра­зумнее было бы признать, что он создан для немногих и введен для того, чтобы нажимать на других. Что в прин­ципе он обязателен для всех граждан, но распространяет­ся главным образом на самые многочисленные и наиме­нее образованные классы. Что, в отличие от политичес­ких или гражданских законов, уголовные законы не при­меняются ко всем равным образом39. Что в судах не обще­ство в целом судит своего члена, а одна общественная ка-
404
36 Ch. Comte, Traite de legislation, 183, p. 49.

37 H. Lauvergne, Les Forcatt, 1841, p. 337.

38 E. Bure, De la misere des classes laborieuses en AngUtcm et en France, 1840, t. II, p. 391.

39 P. Rossi, Traitide droit penal, 1829, t. I, p. 32.
тегория, заинтересованная в порядке, судит другую, пре­данную беспорядку: «Посетите места, где судят, заточают, убивают... Поражает одно обстоятельство: везде вы увиди­те два совершенно различных класса людей, один из кото­рых всегда восседает в креслах обвинителей и судей, а другой занимает скамью подсудимых». Это объясняется тем фактом, что последние, не имея достаточных средств и образования, не умеют «удержаться в рамках правовой честности»40. Так что даже язык закона, который считает­ся универсальным, в этом отношении неадекватен. Для того чтобы быть эффективным, он должен быть обраще­нием одного класса к другому, привыкшему к другим мыслям и даже словам: «Как нам, с нашим притворно до­бродетельным, пренебрежительным, отягощенным фор­мальностями языком быть понятными для тех, кто слы­шал одно только грубое, бедное, неправильное, но живое, искреннее и сочное просторечье рынков, кабаков и ярма­рок... Какой язык, какой метод надо применить при со­ставлении законов, чтобы эффективно воздействовать на необразованный ум тех, кто чаще уступает соблазну пре­ступления?»41 Закон и правосудие не колеблясь провоз­глашают свою неизбежную классовую несимметрич­ность.

Если так, то тюрьма, якобы «терпя поражение», на са­мом деле не бьет мимо цели. Напротив, она попадает в цель, поскольку вызывает к жизни одну особую форму противозаконности среди прочих, противозаконность, которую она способна вычленить, выставить в полном свете и организовать как относительно замкнутую, но проницаемую среду. Тюрьма способствует установлению


405
" Ch. Lucas, De la reforme Japrisons, t. II, 1838, p. 82. 41 R Rossi, be. cit., p. 33.
видимой, открытой, заметной противозаконности, неуст­ранимой на определенном уровне и втайне полезной, од­новременно строптивой и послушной. Она обрисовывает, изолирует и выявляет одну форму противозаконности, как бы символически резюмирующую все прочие ее фор­мы, позволяя оставить в тени те, которые общество хо­чет - или вынуждено - терпеть. Эта форма есть, строго i говоря, делинквентность. Не надо усматривать в делинк-> вентности самую интенсивную, самую вредную форму противозаконности, форму, которую уголовно-правовая машина должна пытаться устранить посредством тюрем­ного заключения по причине ее опасности; скорее, она -проявление и следствие системы исполнения наказания (в частности, заключения), позволяющей дифференциро­вать, приспосабливать и контролировать противозакон­ности. Несомненно, делинквентность — одна из форм противозаконности; конечно, она коренится в противоза­конности; но она представляет собой противозаконность, которую «система карцера» со всеми ее разветвлениями захватила, фрагментировала, изолировала, пропитала со­бой, организовала и замкнула в определенной среде, при­дав ей инструментальную роль по отношению к другим противозаконностям. Словом, юридическая оппозиция противополагает законность и противозаконную практи­ку, а стратегическая оппозиция — противозаконности и делинквентность.

Утверждение о том, что тюрьме не удалось уменьшить число преступлений, следует заменить, пожалуй, следую­щей гипотезой: тюрьма вполне преуспела в производстве делинквентности, особого типа, политически и экономи-


406
чески менее опасной — а иногда и полезной — формы противозаконности; в производстве делинквентов, казалось бы маргинальной, но на самом деле централизованно контролируемой среды; в производстве делинквента как патологического субъекта. Успех тюрьмы в борьбе вокруг закона и противозаконностей состоит в том, что она уста­навливает «делинквентность». Мы видели, как система карцера заменила правонарушителя «делинквентом», а также «пришпилила» к судебной практике весь горизонт возможного знания. И этот процесс, что создает делинк­вентность в качестве объекта, составляет одно целое с по­литической операцией, которая разъединяет противоза­конности и отделяет от них делинквентность. Тюрьма — шарнир, соединяющий эти два механизма; она позволяет им беспрерывно усиливать друг друга, объективировать позади правонарушения делинквентность, укреплять де­линквентность в движении противозаконностей. Успех тюрьмы настолько велик, что и через полтора века «прова­лов» тюрьма продолжает существовать, производя те же результаты, и мы испытываем сильнейшие угрызения со­вести, когда пытаемся ее низвергнуть,

***


Наказание в форме заключения производит — отсюда, не­сомненно, его долговечность — замкнутую, отделенную и полезную противозаконность. Циркуляция делинквент­ности, видимо, не является побочным продуктом тюрь­мы, которая, наказывая, не преуспевает в исправлении; скорее, она - прямое следствие уголовно-исполнитель-
407
ной системы, которая, для того чтобы управлять противо­законными практиками, вовлекает некоторые из них в ме­ханизм «наказание-воспроизведение», где заключение — одна из основных деталей. Но почему и как тюрьма участ­вует в производстве делинквентности, с которой она при­звана бороться?

Формирование делинквентности, образующей своего рода замкнутую противозаконность, в действительности имеет ряд преимуществ. Прежде всего, ее можно контро­лировать (посредством выслеживания людей, внедрения в группы, организации взаимного доносительства): ведь вместо колеблющейся, беспорядочной массы населения, от случая к случаю совершающей противозаконности (грозящие распространиться), или численно размытых шаек бродяг, что захватывают в свои ряды, в скитаниях с места на место и в различных обстоятельствах, безработ­ных, нищих, уклоняющихся от воинской повинности и иногда разрастаются (как это произошло в конце XVIII века) до такой степени, что становятся грозной си­лой, чинящей грабежи и смуты, - вместо них образуется довольно небольшая и замкнутая группа индивидов, кото­рых удобно держать под постоянным надзором. Кроме то­го, поглощенную собой делинквентность можно напра­вить в русло менее опасных форм противозаконности: удерживаемые под давлением контроля на краях общест­ва, обреченные на жалкие условия существования, не имеющие связей с населением, которое могло бы их под­держать (как бывало некогда с контрабандистами или не­которыми формами бандитизма42), делинквенты неизбеж­но отступают к локализованной преступности, не пользу-


408
"См.: Е. J. НоЫЬппЯ, Us Bandits, 1972. (Пер. на франц. яз.)
ющейся особой поддержкой населения, политически без­вредной и экономически ничтожной. И эта сосредоточен­ная, контролируемая и обезоруженная противозакон­ность безусловно полезна. Она может быть полезна по от­ношению к другим противозаконностям: изолированная от них, обращенная на собственные внутренние организа­ции, ориентированная на насильственные преступления, первыми жертвами которых часто оказываются бедные классы, зажатая со всех сторон полицией, получающая большие сроки с последующей неизменно «специализи­рованной» жизнью, делинквентность — этот чужой, опас­ный и часто враждебный мир — блокирует или по крайней мере удерживает на довольно низком уровне обычные противозаконные практики (мелкие кражи и насилия, по­вседневные нарушения закона); она не дает им принять более широкие, более очевидные формы, словно дейст­венность примера, ожидаемую некогда от зрелищных пуб­личных казней, теперь ищут не столько в строгости нака­заний, сколько в зримом, заметном существовании самой делинквентности: отличая себя от других распространен­ных противозаконностей, делинквентность служит их обузданию.

Но делинквентность допускает также и другое непо­средственное применение. Приходит на ум пример коло­низации. Однако это не самый убедительный пример. Действительно, хотя в период Реставрации и Палата депу­татов, и генеральные советы многократно требовали вы­сылки преступников, они хотели, в сущности, облегчить финансовые тяготы, связанные с содержанием аппарата заключения. И несмотря на все проекты, выдвинутые при


409
Июльской монархии и предполагающие возможность участия делинквентов, недисциплинированных солдат, проституток и сирот в колонизации Алжира, закон 1854 г. формально исключил эту колонию из числа колониаль-ных каторг; фактически, высылка в Гвиану или позднее в Новую Каледонию не имела реального экономического значения, несмотря на то что осужденных обязывали ос­таваться в колонии, где они отбыли наказание, количест­во лет, равное отбытому сроку (а в некоторых случаях -всю оставшуюся жизнь)43. По сути дела, использование делинквентности как среды одновременно обособленной и управляемой имело место главным образом на краях за­конности. Иными словами, в XIX веке создается также своего рода подчиненная противозаконность, организа­ция которой как делинквентности, со всем вытекающим отсюда надзором, обеспечивает гарантированное послу­шание. Делинквентность, укрощенная противозакон­ность, есть агент противозаконности господствующих групп. В этом плане характерна организация сетей про­ституции в XIX веке44: постоянный полицейский кон­троль за здоровьем проституток, регулярное заключение их в тюрьму, крупномасштабное устроение домов терпи-мости, четкая иерархия, поддерживавшаяся в среде про­ституции, контролирование ее осведомителями из числа делинквентов — все это позволяло направлять ее в нужное русло и получать благодаря целому ряду посредников ог-ромные прибыли от сексуального удовольствия, которое все более настойчивое повседневное морализирование обрекало на полуподпольное существование и, естествен­но, делало дорогим; устанавливая цену удовольствия,
410
" Относительно проблемы высылки см.: Е de Barbe Marbois, Observations sur Us votes de 41 conseib gencmux, и дискуссию между Блоссевилем и Ла Пиложри (по поводу Ботани Бэй"). Бюрэ, полковник Маренго и Л. де Карнэ, как и некоторые другие, вы-двигали планы колонизации Алжира силами делинквентов.

44 Одним из первых эпизодов стала организация под контролем полиции домов терпимости (1823 г.), что выходило далеко за рамки положений закона от 14 июля 1791 г. о контроле в публичных домах. См. об этом собрания рукописных документов поли­цейской префектуры (20-26), в частности циркуляр префекта полиции, датированный 14 июня 1823 г.: «Учреждение домов терпимости, естественно, не понравится любому,
прибыль с подавленной сексуальности и получая эту при-быль, среда делинквентности действовала заодно с коры­стным пуританством: как незаконный сборщик налогов с противозаконных практик45. Торговля оружием, нелегаль­ная продажа спиртных напитков в страны, где действует «сухой закон», и, ближе к нам, торговля наркотиками — тоже род этой «полезной делинквентности»: существова­ние законного запрета создает поле противозаконных практик, и его можно контролировать, извлекая из него незаконную прибыль, посредством элементов, которые сами по себе противозаконны, но сделались управляемы­ми благодаря их организации как делинквентности. Эта организация есть инструмент для управления противоза-конностями и их эксплуатации.

Она является также инструментом противозаконнос­ти, которой окружает себя само отправление власти. По­литическое использование делинквентов — как осведо­мителей и провокаторов — было широко распространено задолго до XIX века46. Но после Революции эта практика приобрела совсем другой масштаб: внедрение в полити­ческие партии и рабочие объединения, вербовка голово-резов для борьбы с забастовщиками и бунтовщиками, организация специальной полиции - действовавшей в прямой связи с легальной полицией и способной, если потребуется, стать своего рода параллельной армией, -вся внеправовая деятельность власти обеспечивалась от­части массой подручных, образованной делинквентами: тайной полицией и резервной армией власти. Видимо, во Франции эти практики получили полное развитие в эпо­ху Революции 1848 г. и с захватом власти Луи-Наполео-


411
кото волнует общественная нравственность; меня не удивляет, что комиссары полиции всеми силами противодействуют организации таких домов в их кварталах... Полиция уверена, что она весьма содействовала бы общественному порядку, если бы удалось ог­раничить проституцию домами терпимости, на которые она может оказывать постоян­ное и равномерное воздействие и которые не могут укрыться от надзора».

к Книга Паран-Дюшатле (Parent-Duchatelet, Prostitution a Paris, 1836) подтверж-дает наличие связи между делинквентностью и проституцией, приветствуемой полици-ей и карательными институтами. Итальянская мафия, «пересаженная» в Соединенные Штаты и используемая как для извлечения незаконных прибылей, так и в политичес-
ном47. Таким образом, делинквентность — опирающаяся на систему наказания, сосредоточенную вокруг тюрь­мы, — представляет собой отвод противозаконности в незаконное круговращение прибыли и власти господст­вующего класса.

Организация обособленной противозаконности, за­мкнутой делинквентности, была бы невозможна без раз­вития полицейского надзора. Общий надзор за населени­ем, бдительность — «немая, таинственная, неуловимая... око правительства, всегда открытое и следящее за всеми гражданами без различия, но не подвергающее их никако­му принуждению... Незачем вписывать его в закон»48. Надзор за конкретными индивидами, предусмотренный кодексом 1810 г., за бывшими осужденными и всеми людьми, представшими перед судом по серьезному обви­нению и признанными представляющими новую угрозу общественному покою. Но и надзор за кругами и группа­ми, опасными с точки зрения осведомителей, которые почти все являлись бывшими делинквентами и как тако­вые подлежали полицейскому надзору: делинквентность, один из объектов полицейского надзора, служит также од­ним из его излюбленных инструментов. Все эти виды над­зора предполагают организацию иерархии, частично офи­циальной, частично тайной (в парижской полиции по­следнюю представляла главным образом «служба безопас­ности», включавшая в себя, помимо «открытых агентов» — инспекторов и капралов, — «тайных агентов» и осведоми­телей, движимых страхом перед наказанием или желани­ем получить вознаграждение)49. Они предполагают также создание системы документации, главная задача кото-


412
ких целях, — прекрасный пример подчинения и использования противозаконности на­родного происхождения.

"' Об этой роли делинквентов в полицейском и особенно политическом надзоре см. в исследовании Лемэра. «Осведомители» — люди, которые «рассчитывают на снис­ходительность и милость к себе»; обычно - «негодяи, выдающие других, еще больших негодяев. Кроме того, человека, чье имя однажды попало в полицейский журнал, уже не упускают из виду».

47 К. Marx, Le 18 Brumaire de Louis-Napoleon Bonaparte, Ed. Sociales, 1969, p. 76-78.
рой — выявление и идентификация преступников: обяза-тельное описание преступника прилагается к ордерам на арест и постановлениям судов присяжных, описание за­носится в тюремные реестры, копии реестров судов при­сяжных и судов упрощенного производства каждые три месяца отправляются в министерства юстиции и гене­ральной полиции; несколько позже в министерстве внут­ренних дел создаются организованные в алфавитном по­рядке «картотеки правонарушителей», где резюмируются вышеупомянутые реестры; приблизительно в 1833 г., по аналогии с методом «натуралистов, библиотекарей, куп­цов, дельцов», начинают использовать систему карточек или индивидуальных бюллетеней, позволяющих без труда добавлять новые данные и в то же время находить по фа­милии разыскиваемого преступника все относящиеся к нему сведения50. Делинквентность - поставляя тайных агентов, а также обеспечивая повсеместное проникнове­ние полиции — является инструментом постоянного над­зора за населением: аппаратом, позволяющим контроли­ровать посредством самих делинквентов все обществен­ное поле. Делинквентность действует как политическая обсерватория. В свою очередь, много позднее чем поли­ция, ее стали использовать статистики и социологи.

Но такой надзор мог осуществляться лишь в соедине­нии с тюрьмой. Ведь тюрьма облегчает надзор за индиви­дами, когда они выходят на свободу: она позволяет вер­бовать осведомителей и умножает число взаимных доно­сов, способствует взаимным контактам правонарушите­лей, ускоряет организацию среды делинквентов, замкну­той на самой себе, но легко контролируемой; и все след-


413
48 A. Bonneville, Des institutions complementaires du systeme penitcncier, 1847, p. 397-399.

49 См.: Н. A. Fregier, La Classes ctangereuses, 1840, t. I, p. 142-148. A. Bonneville, De la recidive, 1844, p. 92-93. Появление карточки и создание гу­манитарных наук: еще одно изобретение, не удостоившееся внимания историков.
ствия того, что бывший заключенный не получает обрат­но свои права (безработица, запрет на проживание, вы­нужденное проживание в установленных местах, необхо­димость отмечаться в полиции), позволяют без труда принудить его к выполнению определенных задач. Тюрь­ма и полиция образуют парный механизм; вместе они обеспечивают во всем поле противозаконностей диффе­ренциацию, отделение и использование делинквентнос­ти. Система полиция—тюрьма выкраивает из противоза­конностей «ручную» делинквентность. Делинквент­ность, со всей ее спецификой, является результатом этой системы, но становится также ее колесиком и инстру­ментом. Итак, следует говорить об ансамбле, три элемен­та которого (полиция, тюрьма, делинквентность) под­держивают друг друга и образуют непрерывное круговращение. Полицейский надзор поставляет тюрьме право-; нарушителей, тюрьма преобразует их в делинквентов, которые являются предметом и помощниками полицейского надзора, регулярно возвращающего некоторых из них в тюрьму.

Никакое уголовное правосудие не преследует всех противозаконных практик; иначе, используя полицию в качестве помощника, а тюрьму — как инструмент наказа­ния, оно не оставляло бы неассимилируемого осадка «делинквентности». Уголовное правосудие следует рассматривать, скорее, как инструмент дифференцирующего контроля над противозаконностями. В этом отношении уголовное правосудие играет роль правового гаранта и принципа передачи. Оно — «переключатель» в общей экономии противозаконностей, другими элементами ко-


414
51 Сопротивление законников, не желавших исполнять роль надзирателей, под­тверждается многочисленными свидетельствами, причем весьма ранними, еще време­ни реставрации (прекрасное доказательство того, что такого рода функционирование судебного аппарата отнюдь не является феноменом и реакцией последнего времени). В частности, определенные проблемы были связаны с ликвидацией или, скорее, новым использованием наполеоновской полиции. Но эти трудности сохранялись и впоследст­вии. См. речь Беллейма, произнесенную в 1825 г. при вступлении в должность; он по-
торой (не подчиненными правосудию, но равными ему) являются полиция, тюрьма и делинквентность. Посягно-вение полиции на правосудие и сила инерции, противо­поставляемая правосудию тюремным институтом, - не новость, но и не следствие склероза или постепенного смещения власти; это структурное качество, характеризу­ющее механизмы наказания в современных обществах. Юристы и судьи могут говорить что угодно, но уголовное правосудие со всем его зрелищным аппаратом призвано удовлетворять повседневные запросы машины надзора, наполовину погруженной в тень, где происходит сцепле­ние полиции и делинквентности. Судьи - служащие над­зора51, причем не очень строптивые. Насколько могут, они способствуют образованию делинквентности, т. е. дифференциации противозаконностей, контролю, под­чинению и использованию некоторых из этих противоза­конностей противозаконностью господствующего клас-са.

Об этом процессе, происходившем в первые тридцать-сорок лет XIX столетия, свидетельствуют два персонажа. Прежде всего, Видок*. Он был человеком старых противо­законностей52, Жилем Блазом** на другом конце века. Но Видок быстро скатился к худшему: неуживчивости, аван­тюрам, надувательствам (обычно он сам и оказывался их жертвой), дракам и дуэлям. Он много раз вербовался в ар­мию и дезертировал, имел дело с проституцией, картами, карманными кражами, а затем и вооруженным разбоем. Но почти мифическое значение Видока в глазах совре-менников объясняется не этим его, возможно приукра­шенным, прошлым и даже не тем фактом, что впервые в


415
пытался отмежеваться от своих предшественников: «Законные пути открыты нам... Взращенные в школе закона, получившие образование в школе столь достойного су­дебного ведомства... мы - помощники правосудия...» (см.: М. de Belleyme, Hisloire de /'Administration); см. также весьма интересный памфлет: de Molene, De 1л liberte.

52 См. Memoires, опубликованные под его именем, и Histoire de Vidocq raconteepar lui-meme.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет