Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет18/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
истории бывший каторжник, искупивший свою вину или просто откупившийся, стал префектом полиции, а скорее тем, что в его лице делинквентность ясно обнаружила свой двусмысленный статус как объекта и инструмента 41 полицейской машины, действующей против нее и заодно с ней. Видок знаменует собой момент, когда делинквент­ность, отделенная от прочих противозаконностей, захва­тывается властью и обращается на самое себя. Тогда-то и происходит прямое и институциональное спаривание по-: лиции и делинквентности: тревожный момент, когда де­линквентность становится одним из винтиков власти. В прежние времена неотступным кошмаром был образ короля-чудовища - который являлся источником всякого правосудия, однако же был запятнан преступлениями. Те­перь возникает другой страх: страх перед темным, тайным сговором между теми, кто отстаивает закон, и теми, кто нарушает его. Шекспировский век, когда верховная власть и низость соединялись в одном лице, ушел в про­шлое; вскоре должна была начаться повседневная мело­драма полицейской власти и сообщничества между пре­ступлением и властью.

Противоположностью Видока является его современ­ник Ласенер. Его навеки гарантированное место в раю эс­тетов преступления просто поражает: ведь при всем жела­нии, при всем рвении неофита он совершил, да и то весь­ма неумело, лишь несколько мелких преступлений. По­скольку сокамерники серьезно подозревали в нем «насед­ку» и хотели его убить53, администрация тюрьмы Форс* вынуждена была встать на его защиту, и высший свет Па­рижа времен Людовика-Филиппа перед казнью устроил в


416
" Обвинение было формально поддержано Канлером, см.: Canler, Mfmoiret, p. 15 (переизд. 1968 г.).
его честь такой праздник, по сравнению с которым после­дующие литературные воскрешения выглядят разве что академической данью. Своей славой он не обязан ни раз­маху своих преступлений, ни искусному замыслу; поража­ет как раз их безыскусность. В огромной степени слава Ла­сенера объясняется видимой игрой - в его действиях и словах — противозаконности и делинквентности. Мошен­ничество, дезертирство, мелкие кражи, тюремное заклю­чение, возобновление завязавшихся в тюрьме дружеских связей, взаимный шантаж, рецидивизм, вплоть до послед­ней, неудачной попытки убийства, — все это обнаружива­ет в Ласенере типичного делинквента. Но он заключал в себе, по крайней мере потенциально, горизонт противоза­конностей, которые до недавнего времени представляли угрозу: этот разорившийся мещанин, получивший обра­зование в хорошем коллеже, хорошо говоривший и писав­ший, поколением раньше был бы революционером, яко­бинцем, цареубийцей54; будь он современником Робеспь­ера, его отрицание закона приняло бы непосредственно историческую форму. Он родился в 1800 г., примерно в то же время, что и Жюльен Сорель*, в его характере можно различить те же задатки; но они нашли выражение в кра­же, убийстве и доносительстве. Все они вылились в совер­шенно тривиальную делинквентность: в этом смысле Ла­сенер — персонаж успокаивающий. Если они и напомина­ют о себе, то лишь в его теоретизировании о преступле­ниях. В момент смерти Ласенер демонстрирует торжество делинквентности над противозаконностью, или, скорее, образ противозаконности, которая, с одной стороны, втя­нута в делинквентность, а с другой — смещена в сторону
417
4 О том, кем мог быть Ласенер с точки зрения его современников, см. досье, со­ставленное Лебаи в изданной им книге Ласенера: Lacenaire, Memoires, 1968,

p. 297-304.


эстетики преступления, т. е. искусства привилегирован­ных классов. Различима симметрия между Ласенером и Видоком, которые в одну и ту же эпоху сделали возмож­ным обращение делинквентности на самое себя, консти-туировав ее как замкнутую и контролируемую среду и сме­стив к полицейским методам всю практику делинквент­ности, становившейся законной противозаконностью власти. Что парижская буржуазия чествовала Ласенера, что его камера была открыта для знаменитых посетителей, что в последние дни жизни его осыпали похвалами (его, чьей смерти простые заключенные тюрьмы Форс требова­ли раньше, чем судьи, его, сделавшего в суде все возмож­ное, чтобы возвести на эшафот своего сообщника Фран­суа), - все это имело объяснение: ведь в его лице превоз­носили символический образ противозаконности, удер­живаемой в рамках делинквентности и преобразованной в дискурс, т. е. ставшей вдвойне безопасной; буржуазия придумала для себя новое удовольствие, которым пока еще отнюдь не пресытилась. Не надо забывать, что знаме­нитая смерть Ласенера заглушила шум вокруг покушения Фиески*, одного из последних цареубийц, воплощавшего противоположный образ мелкой преступности, приводя-щей к политическому насилию. Не надо забывать, что Ла-сенер был казнен за несколько месяцев до ухода послед-ней цепи каторжников, сопровождавшегося скандальны­ми событиями. Эти два празднества пересеклись истори­чески. Действительно, Франсуа, сообщник Ласенера, был одним из самых известных персонажей цепи, покидав­шей Париж 19 июля55. Одно из празднеств продолжало старые ритуалы публичных казней, рискуя воскресить на-
418
" Круговорот 1835—1836 г.: Фиески, заслуживший наказание обычное для отцеу­бийц и цареубийц, стал одной из причин, по которым отцеубийца ривьер был пригово­рен к смерти, несмотря на памятную записку, удивительный характер которой был за­слонен Ласенером, его процессом и писаниями, опубликованными благодаря началь­нику сыскной полиции (с кое-какими цензурными изменениями) в начале 1836 г., за несколько месяцев до того, как его сообщник Фрячсуа задал, вместе с брестской ка­торжной цепью, один из последних великих балаганных спектаклей вокруг преступле-
родные противозаконности, чинимые вокруг преступни­ков. Оно должно было быть запрещено, поскольку пре­ступник отныне должен был занимать лишь то простран­ство, что отводится для делинквентности. Другое — начи­нало теоретическую игру противозаконности привилеги­рованных; скорее, оно знаменовало момент, когда поли­тические и экономические противозаконности, практи­ковавшиеся буржуазией, были дублированы их теорети­ческим и эстетическим выражением: «Метафизика пре­ступления» — термин, часто связываемый с Ласенером; «Убийство как одно из изящных искусств» было опубли­ковано в 1849 г.*

Производство делинквентности и захват ее карательным аппаратом следует понимать правильно: не как результа­ты, достигнутые раз и навсегда, а как тактики, которые из­меняются в зависимости от того, насколько они прибли­зились к своей цели. Разрыв между делинквентностью и другими противозаконностями, то, как она отворачивает­ся от них, ее подчинение господствующими противоза­конностями — все это четко проявляется в способе дейст­вия системы полиция—тюрьма; однако все это всегда сталкивалось с сопротивлением, вызывало борьбу и ответ­ные действия. Возведение барьера, отделяющего делинк-вентов от всех тех низших слоев населения, из которых они вышли и с которыми сохраняют связь, было трудной задачей, особенно, несомненно, в городской среде56. Над ней долго и упорно трудились. Ее решение потребовало


419
ния. Круговорот противозаконностей и делинквентностей, круговорот дискурсов пре­ступления и о преступлении.

"' В конце XVIII века Колькхаун показывает трудность этой задачи для такого го­рода, как Лондон, см.: Colquhoun, Traiti de la police de Londres, 1807, p. 32-34, 299-300. (Пер. на франц. яз.)


применения общих методов «морального вразумления» бедных классов, которое, кроме того, имело решающее значение как с экономической, так и с политической точ­ки зрения (имеется в виду формирование, так сказать, «базового правового сознания», необходимого с того вре­мени, когда на смену обычаю пришел свод законов; обу­чение элементарным правилам отношения к собственно­сти и бережливости, дисциплине труда; выработка навыка оседлой жизни и сохранения стабильной семьи и т. д.). Бо­лее специфические методы были применены для того, чтобы укрепить враждебность народных слоев по отноше­нию к делинквентам (использование бывших заключен­ных в качестве осведомителей, шпиков, штрейкбрехеров и головорезов). Систематически смешивали нарушения об­щего права с нарушениями неповоротливого законода­тельства о расчетных книжках, забастовках, коалициях, ассоциациях57, для которых рабочие требовали политиче­ского статуса. Акции рабочих регулярно обвиняли в том, что они вдохновлены, если не руководимы обыкновенны­ми преступниками58. Приговоры часто обнаруживали большую строгость по отношению к рабочим, нежели к ворам59. В тюрьмах эти две категории заключенных сме-шивались, причем лучше обращались с нарушителями об­щего права, а заключенные журналисты и политики обыч­но содержались отдельно. Словом, налицо целая тактика смешения, нацеленная на поддержание постоянного со­стояния конфликта.

К этому добавлялось продолжительное предприятие, призванное накинуть на обычное восприятие делинквен-тов совершенно определенную сетку: представить их как


420
17 «Никакой другой класс не подвергается такого рода надзору; он осуществляется почти так же, как надзор за освободившимися заключенными; он как будто заносит ра­бочих в категорию, которую называют теперь опасным общественным элементом» (L'Atetier, 5е аппёе, № 6, mars 1845, по поводу расчетной книжки).

sl См., например: J. В. Monfalcon, Hisloiredes insurrections de Lyon, 1834, p. 142.

w См.: L'Ateiier, octobre 1840, а также: La Fraternite, juillet-aout 1847.
находящихся рядом, как вездесущих и повсюду опасных. Такова была функция рубрики «хроника происшествий», которая получила огромное место в части прессы и под которую стали отводить целые газеты60. Хроника крими­нальных происшествий благодаря ее ежедневной избы­точности делает привычной систему судебного и поли­цейского надзора, разбивающую общество на ячейки; изо дня в день она повествует о своего рода внутренней войне с безликим врагом; в этой войне она выступает как еже­дневная сводка, сообщающая об опасности или победе. Криминальный роман, который начал публиковаться в газетах и дешевой массовой литературе, играет вроде бы противоположную роль. Его функция состоит, главным образом, в том, чтобы показать, что делинквент принадле­жит к совершенно другому миру, далекому от привычной повседневной жизни. Этот чуждый мир сначала - дно об­щества («Парижские тайны», Рокамболь*), затем - сумас­шествие (особенно во второй половине века), наконец -преступление в высшем обществе (Арсен Люпэн**). Со­единение хроники происшествий с детективным романом произвело за последние сто или более лет массу «историй о преступлениях», где делинквентность предстает сразу очень близкой и совершенно чуждой, постоянной угрозой для повседневной жизни, но крайне далекой по своему происхождению и мотивам от той среды, в которой она имеет место как обычная и экзотическая одновременно. Придаваемое делинквентности значение и окружающий ее избыточный дискурс очерчивают вокруг нее линию, которая возвышает ее и ставит на особое место. Какая противозаконность могла узнать себя в столь страшной
421
* Помимо Gazette des tribunaux и Courier des tribunaux также Journal des concierges.
делинквентности, имеющей столь чуждое происхожде­ние?..

Эта многообразная тактика принесла плоды, что дока­зывают кампании народных газет против труда заключен­ных61, против «тюремного комфорта», за выполнение за­ключенными самой тяжелой и опасной работы, против чрезмерного интереса филантропов к преступникам, про­тив литературы, возвышающей преступление62; это под­тверждает и общее недоверие, присущее всему рабочему движению, к бывшим осужденным по нормам общего права. «На заре XX века, — пишет Мишель Пэрро, — окру­женная высочайшей из всех стен — презрением, тюрьма наконец замыкается вокруг бесславного племени»63.



Однако эта тактика отнюдь не восторжествовала и не привела к полному разрыву между делинквентами и низ­шими слоями. Отношения между беднейшими классами и правонарушением, взаимоположение пролетариата и го­родской черни требуют изучения. Но ясно одно: делинк-вентность и подавление рассматривались в рабочих дви­жениях 1830-1850 гг. как важная проблема. Несомненно, имела место враждебность по отношению к делинквен-там; но и борьба вокруг системы наказания. Политиче­ский анализ преступности, предлагаемый народными га­зетами, часто буквально во всем противоречит характери­стике, даваемой филантропами (бедность—распутство -леность—пьянство—порок—кража—преступление). Источ­ник делинквентности такие газеты усматривают не в пре­ступном индивиде (который является просто поводом или первой жертвой), а в обществе: «Человек, убивающий вас, не волен не убивать. Ответственность за убийство несет
422
" См. петицию в парижскую Палату депутатов; в ней выдвигалось требование, чтобы заключенные занимались «вредными и опасными работами» (L'Alelier.jmn 1844); в апреле 1845 г. в газете упоминается эксперимент в Бретани, где большое число заклю­ченных из военных, занимавшихся строительством канализации, погибли от воспали­тельных заболеваний. В ноябре 1845 г.: почему заключенные не работают с ртутью или свинцовыми белилами?... См. также: Democraticpolitique, 1844-1845.

" В ноябре 1843 г. в L 'Atelier прозвучали нападки на «Парижские тайны», посколь­ку делинквенты показаны там в слишком выгодном свете, подчеркивается их живопис­ность, повторяются их словечки, а также делается слишком большое ударение на фа-
общество или, вернее, дурная организация общества»64. Или потому, что общество не способно удовлетворить его важнейшие потребности, или потому, что оно уничтожает или искореняет в нем задатки, чаяния и нужды, которые впоследствии напоминают о себе в преступлении: «Пло­хое образование, не нашедшие применения способности и силы, ум и душа, подавленные вынужденным трудом в слишком нежном возрасте»65. Но эта преступность, по­рожденная нуждой или подавлением, скрывает за внима­нием к себе и вызываемым ею неодобрением другую пре­ступность, которая иногда является ее причиной и все­гда — продолжением. Это делинквентность наверху, скан­дальный пример, источник нищеты и толчок к бунту для бедных. «В то время как нищета усеивает ваши мостовые трупами и наполняет ваши тюрьмы ворами и убийцами, где же мошенники из высшего света?.. Самые развращаю­щие примеры, самый возмутительный цинизм, самый на­глый разбой... Не боитесь ли вы, что бедняк, которого са­жают на скамью подсудимых за кусок хлеба, схваченный с прилавка булочника, однажды возмутится и не оставит камня на камне от Биржи, дикого вертепа, где безнаказан­но растаскивают государственные сокровища и семейные состояния?»66. Но к делинквентности богатых законы тер­пимы, а когда дело доходит до суда, они могут рассчиты­вать на снисходительность судей и сдержанность прессы67. Отсюда идея, что уголовные процессы могут стать пово­дом для политического диспута, что надо пользоваться спорными процессами или судебными делами, возбуж­денными против рабочих, для изобличения деятельности уголовного правосудия: «Отныне суды — уже не таковы,
423
тальной склонности к преступлению. В La Ruchepopulaire встречаются примерно такие же нападки на театр.

" Delinquance et systeme pe'nitentiaire de France au XIX' siecle (неизданный текст).

" L'Humanitaire, aout 1841.

" La Fratertiite, novembre 1845.

"' La Ruche populaire, novembre 1842.

'" См. в La Ruche populaire, dec. 1839 г., ответ Венсара на статью Бальзака, опуб­ликованную в Le Siecle. Бальзак утверждал, что обвинение в краже должно предъявлять­ся осторожно и сохраняться втайне, когда речь идет о богатом человеке, чья малейшая
как прежде, уже не место, где обнажаются нищета и язвы нашей эпохи, не род клеймения, ставящего в один ряд не­счастных жертв общественного беспорядка. Они — арена, оглашаемая воинственными кличами»68. Отсюда также идея, что политические заключенные - поскольку они, как и делинквенты, знакомы с системой наказания на собственном опыте, но, в отличие от последних, могут быть услышаны — должны быть глашатаями всех заклю­ченных. Именно они должны просветить «почтенного французского буржуа, который не имеет представления о наказаниях, налагаемых после помпезных обвинительных речей генерального прокурора»69.

Для этой переоценки уголовного правосудия и грани­цы, заботливо очерчиваемой им вокруг делинквентности, характерна тактика, которую можно назвать «контр"хро-никой происшествий"». Так, рабочие газеты стремятся представить преступления и судебные процессы совсем иначе, нежели те, что, подобно «Gazette des tribunaux», «наливаются кровью», «питаются тюрьмой» и обеспечива­ют ежедневный «мелодраматический репертуар»70. «Контр"хроника происшествий"» систематически под­черкивает факты делинквентности в буржуазной среде и показывает, что именно буржуазия — класс, пораженный «физическим вырождением» и «моральным разложени­ем»; рассказы о преступлениях, совершенных простолю-,. динами, она заменяет описанием нищеты, в какую вверга­ют простых людей эксплуататоры их труда, которые бук­вально морят их голодом и убивают71; она показывает, ка­кая доля ответственности в уголовных процессах против рабочих должна быть перенесена на работодателей и об-


424
нечестность тотчас становится известной: «Скажите, месье, положа руку на сердце, не происходит ли каждый день обратное, не находит ли обычно богатый и сановитый ты­сячи решений, тысячи способов замять неприятное дело?».

La Fraternite, novembre 1841.

ет Almanack pofulaire de la France, 1839, p. 50.

'" Pauvre Jacques, l'L'annee, № 3.

" В марте 1847 г. в La Fraternite обсуждается дело Друяра и делается намек на кра­жи в среде флотской администрации в Рошфоре. В июне 1847 г. здесь помещается ста­тья о процессе Бульми и деле Кюбьера-Пеллапра; в июле—августе 1847 г. — статья о взя-
щество в целом. Короче говоря, конечная цель состоит в том, чтобы опрокинуть мо­нотонный дискурс о преступлении, стремящийся обосо­бить преступление как уродство и переложить вину на беднейший класс.

В полемике против уголовно-правовой системы фурь­еристы, несомненно, пошли дальше других. Пожалуй, они первыми выработали политическую теорию, которая в то же время показывает позитивное значение преступле­ния. Хотя преступление, по их мнению, есть результат «цивилизации», оно (благодаря самому этому факту) яв­ляется и оружием против нее. В нем заложена сила и посул. «Социальный порядок, над которым властвует неиз­бежность его репрессивного принципа, продолжает уби­вать с помощью палача или тюрем тех, чей прирожденно твердый нрав отвергает его предписания или пренебрега­ет ими, кто слишком силен, чтобы оставаться в тугих пе­ленках, кто вырывается и рвет их в клочья, людей, кото­рые не желают оставаться детьми»72. Стало быть, нет пре­ступной природы, а есть столкновение сил, которое в за­висимости от класса, к которому принадлежат индиви­ды73, приводит их во власть или в тюрьму: нынешние су­дьи, родись они бедными, были бы каторжниками; ка­торжники же, будь они благородного происхождения, «за­седали бы в судах и вершили правосудие»74. В конечном счете, существование преступления счастливо демонстри­рует «несгибаемость человеческой природы». В преступ­лении следует видеть не слабость или болезнь, а бурлящую энергию, «взрыв протеста во имя человеческой индивиду­альности», что, несомненно, объясняет странную чарую-


425
точничестве Бенье-Лагранжа-Жюссье.

72 La Phalange, lOjanvier 1837.

" «Узаконенная проституция, простая кража имущества, кража со взломом, убий­ство, грабеж и разбой - для низших классов; тогда как изощренные хищения, скрытая и ловкая кража, умелая игра на человеческом скотстве, предательства и измены из так­тических соображений, неимоверные уловки, наконец, все пороки и все подлинно до­ходные и элегантные преступления - все это ускользает от закона и остается монопо­лией высших классов» (1 декабря 1838 г.).



74 La Phalange, \" dec. 1838.
щую силу преступления. «Если бы не преступление, про­буждающее в нас множество онемелых чувств и полуугас­ших страстей, мы бы куда дольше оставались несобран­ными, так сказать расслабленными»75. А значит, преступ-ление является, возможно, политическим инструментом, который может оказаться столь же полезным для осво­бождения нашего общества, сколь и для освобождения негров; действительно, разве последнее произошло бы без преступления? «Отравления, поджоги, а порой и бунт сви­детельствуют о кричащей бедственности социального по­ложения»76. Заключенные? — «Самая несчастная и самая угнетенная часть человечества». «La Phalange» иногда принимала современную эстетику преступления, но име­ла при этом совершенно другую цель.

Отсюда - использование хроники происшествий, с тем чтобы не просто вернуть противнику упрек в амораль­ности, но и выявить борьбу противоположных сил. «La Phalange» рассматривает уголовные дела как столкнове­ние, запрограммированное «цивилизацией», крупные преступления — не как чудовищные деяния, но как неиз­бежный возврат и восстание подавленного77, а мелкие-противозаконности — не как неустранимые края общест­ва, а как гул, доносящийся с самого поля боя.

Обратимся теперь, после Видока и Ласенера, к третье­му персонажу. Он сделал всего один краткий выход; его известность вряд ли продержалась более одного дня. Он был лишь мимолетным образом мелких противозаконно-, стей: тринадцатилетний мальчуган без крова и семьи, об-г виненный в бродяжничестве. Приговоренный к двум го-<' дам исправительной колонии, он, несомненно, надолго
426
п La Phalange, 10 janvier 1837.

76 Ibid.

11 См., например, о Делаколонже или Элирабиде в: La Phalange, I" aout 1836^' 2 octobre 1840.
попал в круговорот делинквентности. Конечно, он остал-ся бы незамеченным, если бы не противопоставил дис­курсу закона, сделавшего его делинквентом (больше даже во имя дисциплин, чем в соответствии с кодексом), дис­курс противозаконности, которая устояла перед принуж-i, ? ' дениями и обнаружила недисциплинированность, суще- ) ствующую систематически двусмысленным способом -r-j I как беспорядочное устройство общества и как утвержде-с, ние непреложных прав. Все противозаконности, расце-д ненные судом как правонарушения, обвиняемый пере­формулировал как утверждение жизненной силы: отсутст­вие жилья — как бродяжничество, отсутствие хозяина — | как независимость, отсутствие работы — как свободу, от- '\ сутствие организованного и регулярного труда - как пол- ! ноту дней и ночей. Это столкновение противозаконности с системой «дисциплина-наказание-делинквентность» было воспринято современниками (точнее, оказавшимся в суде журналистом) как комическое проявление схватки уголовного закона с мелкими фактами недисциплиниро­ванности. И действительно, само дело и последовавший приговор представляли сердцевину проблемы законного наказания в XIX веке. Ирония, с какой судья пытается ок­ружить недисциплинированность величием закона, и дер­зость, с какой обвиняемый возвращает ее в число фунда­ментальных прав человека, создают показательную сцену для уголовного правосудия.

Поэтому ценен отчет, появившийся в «Gazette des tri-bunaux»78: «Председатель: Спать надо дома. — Беас : А у ме­ня есть дом? — Вы постоянно бродяжничаете. — Я тружусь, чтобы заработать на жизнь. — Ваше общественное поло-


427
78 Gazette des tribunaux, aout 1840.
жение? - Мое общественное положение. Начать с того, что их у меня не меньше тридцати шести. Я ни на кого не работаю. Я давно уже делаю что подвернется. У меня днем одно положение , ночью - другое. Днем, например, я раз­даю рекламки всем прохожим, гоняюсь за прибывшими дилижансами и переношу багаж пассажиров, хожу коле­сом по авеню Нейи*. Ночью спектакли, я распахиваю дверцы карет, продаю билеты. У меня много дел. — Лучше бы вы поступили учеником в хороший дом. — Вот еще! Хо-; роший дом, ученичество - тоска зеленая. И потом хозя-, ин... вечно ворчит, никакой свободы. - Ваш отец не зовет вас домой? — Нет у меня отца. — А ваша мать? — Нет у ме­ня ни матери, ни родственников, ни друзей. Я свободен и независим». Услышав приговор — два года исправитель­ной колонии, - Беас «скорчил мерзкую мину, а потом вер­нулся в свое обычное хорошее настроение: "Два года, ни­как не больше двадцати четырех месяцев. Ну, в путь"».

Именно эту сцену перепечатала «La Phalange». И зна-чение, придаваемое ей газетой, чрезвычайно неторопли­вый, тщательный ее разбор показывают, что фурьеристы усматривали в столь обычном деле игру фундаментальных сил. С одной стороны, силы «цивилизации», олицетворя-i'; емой судьей — «живой законностью, духом и буквой зако-




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет