Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет19/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

IV на». Она обладает собственной системой принуждения; 'по видимости это свод законов, на деле же - дисциплина. Необходимо иметь место, локализацию, принудительное «прикрепление». «Надо спать дома», — говорит судья, по­скольку, по его мнению, все должны иметь дом, жилище, ; будь то роскошное или жалкое; задача судьи - не обеспе­чить жильем, но заставить каждого индивида жить дома.
428
Кроме того, индивид должен иметь положение, узнавае­мую идентичность, раз и навсегда установленную индиви­дуальность. «Ваше общественное положение? — Этот во­прос — простейшее выражение порядка, утвердившегося в обществе. Бродяжничество ему отвратительно, оно деста­билизирует его. Необходимо иметь прочное, постоянное общественное положение, думать о будущем, о безопас­ном будущем, о том, чтобы гарантировать его от любого посягательства». Наконец, надлежит иметь хозяина, зани­мать определенное место на иерархической лестнице. Че­ловек существует, только когда он вписан в определенные отношения господства. «У кого вы работаете? Иными сло­вами, раз вы не хозяин, то должны быть слугой. Дело не в вашей индивидуальной удовлетворенности, а в необходи­мости поддерживать порядок». Дисциплине в облике за­кона противостоит именно противозаконность, предъяв- / ляющая себя как право; не столько уголовное правонару­шение, сколько недисциплинированность является при­чиной образования бреши. Недисциплинированность языка: неправильная грамматика и тон реплик «указыва­ют на резкий раскол между обвиняемым и обществом, ко­торое в лице председателя суда обращается к нему в кор­ректной форме». Недисциплинированность, вызываемая врожденной, непосредственной свободой: «Он прекрасно понимает, что подмастерье, рабочий - раб, а рабство пла­чевно... Он прекрасно понимает, что уже не сможет на­слаждаться этой свободой, этой владеющей им потребно­стью движения в устоявшемся порядке жизни... Он пред­почитает свободу, и важно ли, что другие считают ее бес­порядком? Свободу, иными словами — спонтанное разви-
429
тие индивидуальности, «дикое» развитие, а значит, грубое и недалекое, но естественное и инстинктивное». Недис­циплинированность в семейных отношениях: не имеет значения, был ли этот несчастный ребенок брошен или убежал сам, потому что он «не смог бы вынести рабство воспитания, родительского или иного». И во всех этих мелких недисциплинированностях в конечном счете от­вергается «цивилизация» и пробивает себе путь «дикость»: «Работа, лень, беззаботность, распутство, все что угодно, только не порядок; в чем бы ни заключались занятия и распутство, это жизнь дикаря, живущего одним днем и не думающего о будущем»79.

Несомненно, анализы в «La Phalange» не могут рас­сматриваться как типичные для тогдашних дискуссий о преступлении и наказании в массовых газетах. Тем не ме­нее они принадлежат к контексту этой полемики. Уроки фурьеристов не прошли втуне. Они получили отклик, ког­да во второй половине XIX века анархисты, избрав своей мишенью уголовно-правовую машину, поставили полити­ческую проблему делинквентности; когда они желали ви­деть в ней самое боевое отвержение закона; когда они пы­тались не столько возвеличить бунт делинквентов как ге­ройство, сколько отделить делинквентность от захватив­ших ее буржуазной законности и противозаконности; ког­да они хотели восстановить или создать политическое единство народных противозаконностей.




Глава 3

Карцер


Если говорить о дате окончательного формирования тю­ремной системы, то я не назвал бы ни 1810 г. (когда был принят уголовный кодекс), ни даже 1844 г. (когда был вве­ден закон, установивший принцип содержания заключен­ных в камерах). Я не остановился бы, наверное, и на 1938 г., когда были опубликованы труды Шарля Люка, Моро-Кристофа и Фоше, посвященные тюремной рефор­ме. Я выбрал бы 22 января 1840 г., день официального от­крытия колонии для несовершеннолетних преступников в Меттрэ. Или, пожалуй, тот не отмеченный в календаре, но знаменательный день, когда один ребенок из Меттрэ ска­зал в агонии: «Как жаль, что я покидаю колонию так ско­ро»1. Это была смерть первого святого мученика пенитен­циарной системы. Несомненно, за ним последовало мно­го блаженных - если верить бывшим заключенным коло­ний, которые, вознося хвалу новым политикам наказания
431
1) E. Ducpetiaux, De la condition physique et morale des jeunes ouvriers, t. II, p. 383.
тела, заметили: «Мы бы предпочли побои, но камера нам больше подходит».

Почему Меттрэ? Потому, что это дисциплинарная форма в ее крайнем выражении; модель, в которой сосре­доточены все принудительные технологии поведения. В ней — «обитель, тюрьма, коллеж и полк». Маленькие, в высшей степени иерархизированные группы, на которые разделены заключенные, построены сразу по пяти моде­лям: семьи (каждая группа представляет собой «семью», состоящую из «братьев» и двух «старших»), армии (каждая семья, подчиняющаяся главе, подразделяется на две роты; каждой из них руководит помощник главы; каждый за­ключенный имеет свой номер, его обучают азам военных упражнений; ежедневно проверяется чистота помещения, еженедельно производится осмотр одежды, трижды в день — перекличка), мастерской (с начальниками и стар­шими мастерами, обеспечивающими регулярность рабо­ты и отвечающими за обучение самых молодых заключен­ных), школы (каждый день — час-полтора уроков; обуча­ют учителя и помощники глав), наконец — суда (ежеднев­но в общем зале происходит «распределение правосудия»: «Малейшее неповиновение наказывается, и лучший спо­соб избежать серьезных нарушений - строжайше карать даже за самые ничтожные проступки; в Меттрэ наказыва­ют за пустое слово»; основное наказание - заключение в камеру: ведь «изоляция — лучшее средство воздействия на нравственность детей; именно в одиночестве прежде все­го голос религии, даже если он никогда не трогал их серд­ца, обретает всю свою эмоциональную силу2; всякое заве­дение, функционирующее как институт наказания и от-


432
личное от тюрьмы, имеет своей высшей точкой камеру, на стенах которой черными буквами начертано: «Бог вас ви­дит»).

Это взаимное наложение различных моделей позволя­ет показать специфику функции «муштры». Начальники и их помощники в Меттрэ должны быть не только судьями, учителями, старшими мастерами, младшими офицерами или «родителями», но в некотором смысле совмещать все эти роли в совершенно особенном методе вмешательства. Они являются своего рода специалистами по поведению: инженерами поведения, ортопедами индивидуальности. Они должны создавать тела одновременно послушные и способные. Они контролируют девять-десять часов еже­дневной работы (ремесленной или сельскохозяйствен­ной); они руководят прохождением групп на смотру, фи­зическими упражнениями, военной подготовкой, следят за подъемом по утрам и своевременным отходом ко сну, маршировкой под рожок или свисток; они заставляют де­лать гимнастику3, следят за чистотой и присутствуют при мытье детей. Муштра сопровождается постоянным на­блюдением. Из повседневного поведения колонистов не­прерывно извлекается знание, оно используется как инст­румент постоянной оценки: «При поступлении в колонию ребенка подвергают своего рода допросу, чтобы получить сведения о его происхождении, положении его семьи, проступке, приведшем его на скамью подсудимых, и обо всех других правонарушениях, совершенных за его корот­кую и часто очень несчастную жизнь. Эти сведения запи­сываются в таблицу, куда, в свою очередь, вносится вся информация о каждом колонисте, его пребывании в коло-


433
' «Все, что вызывает усталость, способствует изгнанию дурных помыслов; потому надо позаботиться, чтобы игры включали тяжелые физические упражнения. Вечером они засыпают, едва коснувшись подушки» (ibid., р. 375—376); см. ил. 27.
нии и месте, где ему разрешено жить по освобождении»4. Такого рода моделирование тела делает возможным по­знание индивида, обучение техническому мастерству, за­крепляет определенные виды поведения, а приобретение навыков неразрывно связано с установлением отношений власти; формируются хорошие сельскохозяйственные ра­бочие, выносливые и умелые. В ходе самой этой работы при надлежащем техническом контроле создаются подчи­ненные субъекты и знание о них, на которое можно поло­житься. Эта дисциплинарная техника, воздействующая на тела, производит двойное следствие: знание «души» и обеспечение подчинения. Вот результат, свидетельствую­щий об эффективности муштры: в 1848 г., когда «револю­ционная лихорадка охватила все умы, когда школы Анже-ра, Ла Флеш и Альфора и даже коллежи взбунтовались, спокойствие колонистов Меттрэ лишь возросло»5.

Образцовость Меттрэ особенно ярко проявляется в признанной специфике осуществляемой там муштры. Муштра соседствует с другими формами контроля, на ко­торые она опирается: с медициной, общим образованием и религиозным наставлением. Но она не смешивается с ними совершенно. Не смешивается она и с собственно уп­равлением. «Главы» семей и их помощники, воспитатели и старшие мастера должны были жить как можно ближе к колонистам. Одежда их была «почти такой же скромной», как у колонистов. Они практически никогда не покидали воспитанников, надзирали за ними днем и ночью, созда­вали в их среде сеть постоянного наблюдения. А для того, чтобы формировать самих старших, в колонии действова­ла специальная школа. Существенно важный элемент


434
4 Е. DucpMwx, Da colonies agricolcs, 1851, p. 61.
программы состоял в том, чтобы подвергнуть будущие ру­ководящие кадры тому же обучению и тем же принужде­ниям, что и воспитанников: «В качестве учеников они подчиняются дисциплине, какую впоследствии будут на­саждать в качестве учителей». Их обучали искусству отно­шений власти. Это первая педагогическая школа чистой дисциплины: «пенитенциарное» здесь не просто проект, ищущий своего обоснования в «гуманности» и основа­ний — в «науке», но техника, которая изучается, передает- ; ся и подчиняется общим нормам. Практика, нормализую­щая посредством силы поведение недисциплинирован­ных или опасных, в свою очередь, может быть «нормали­зована» путем технического совершенствования и рацио­нальной рефлексии. Дисциплинарная техника становится «дисциплиной», которая тоже имеет свою школу.

Историки гуманитарных наук относят возникновение научной психологии к этому же времени: тогда же Вебер* начал использовать свой маленький циркуль для измере­ния ощущений. То, что происходит в Меттрэ (и, чуть раньше или позже, в других европейских странах), явно относится к совершенно иному порядку. Это возникнове- ' ние или, скорее, институциональное определение, как бы i крещение, нового типа контроля — одновременно знания и власти — над индивидами, противящимися дисципли­нарной нормализации. И все же, несомненно, появление этих профессионалов дисциплины, нормальности и под­чинения равнозначно измерению дифференциального порога в формировании и развитии психологии. Скажут, что количественная оценка чувственных реакций могла по крайней мере обсновать себя за счет авторитета рожда-


435
ющейся физиологии и что уже по одной этой причине она вправе претендовать на место в истории знания. Но кон­троль за нормальностью был прочно вмонтирован в меди­цину или психиатрию, что гарантировало ему своего рода «научность»; он опирался на судебный аппарат, который прямо или косвенно обеспечивал ему ручательство зако­на. Таким образом, под покровительством двух солидных, опекунов, служа им связью или местом обмена, проду­манная техника контроля над нормами продолжает разви­ваться вплоть до настоящего дня. Со времен маленькой школы в Меттрэ институциональные и специфические поддержки дисциплинарных методов стали более много­численными. Их механизмы количественно умножились и распространились вширь. Разрослись их связи с больни­цами, школами, государственной администрацией и част­ными предприятиями. Осуществляющих их лиц стало больше, усилилась их власть, выросла техническая квали­фикация. Специалисты по недисциплинированности продолжили свой род. В нормализации нормализующей власти, в организации власти—знания над индивидами школа в Меттрэ составила эпоху.

Но почему мы выбрали этот момент в качестве завершаю­щей точки формирования определенного искусства нака­зывать, которое почти в прежнем виде практикуется поны­не? Именно потому, что наш выбор несколько «несправед­лив». Потому что он помещает «конец» процесса на обочи­нах уголовного права. Потому что Меттрэ — тюрьма, но не


436
вполне: тюрьма, поскольку там отбывали заключение юные правонарушители, осужденные судами; и все же не­что иное, поскольку там содержались несовершеннолет­ние, обвиненные, но оправданные по 66 статье Кодекса, а также, как в XVIII веке, пансионеры, помещенные туда ' родителями в порядке наказания. Меттрэ как карательная модель располагается на границе собственно наказания. ' Это наиболее известный из целого ряда институтов, кото­рые, далеко за пределами уголовного права, образовали то, что можно назвать «карцерным архипелагом».

Однако общие принципы, великие кодексы и последу­ющие законодательства ясно говорили: никакого заклю­чения «вне закона», без решения компетентного судебно­го органа, пора покончить с самочинными и все еще рас­пространенными заточениями. И все же от самого прин­ципа заключения «помимо» уголовного права фактически никогда не отказывались6. И если машина великого клас­сического заключения была частично (лишь частично) де­монтирована, то очень скоро ее вернули к жизни, пере­оборудовали и в некоторых отношениях усовершенство­вали. Но что еще важнее, посредством тюрьмы ее привели в соответствие, с одной стороны, с законными наказания­ми, а с другой — с дисциплинарными механизмами. Границы между заключением, наказаниями по решению суда (и дисциплинарными заведениями, размытые уже в классическом веке, начинают стираться, образуя огромный ) континуум карцера, распространяющий пенитенциарные методы даже на самые невинные дисциплины, доводящий дисциплинарные нормы до самой сердцевины уголовно-правовой системы и воздействующий на любое правона-


437
6 Надо бы специально заняться спорами, которые велись во время Революции и затрагивали проблемы семейных судов, родительского наказания и права родителей запирать детей.
рушение, мельчайшую неправильность, отклонение или : аномалию, угрозу делинквентности. Тонкая, градуированная «карцерная» сеть с компактными заведениями, но и дробными и рассеянными методами заняла место самоуправного, массового и плохо интегрированного заключе­ния классического века.

Не будем восстанавливать здесь всю ткань отношений, составлявшую сначала непосредственное окружение тюрьмы, а затем распространявшуюся все далее и далее вовне. Достаточно указать несколько вех, чтобы понять ее размах, и несколько дат, чтобы оценить ее раннее разви­тие.

В центральных тюрьмах были сельскохозяйственные отделения (первым примером стала тюрьма Гайона в 1824 г., за ней последовали тюрьмы Фонтевро, Дуэра и Бу-ляра). Существовали колонии для бедных, беспризорных и бродячих детей (Пети-Бур была открыта в 1840, Ост-вальд — в 1842 г.). Были приюты, дома милосердия и бла­готворительные заведения для девиц-преступниц, «боя­щихся думать о выходе в беспорядочный мир», для «бед­ных невинных девочек, которым угрожает ранняя пороч­ность из-за безнравственности матерей», или для несчаст­ных девушек, подбираемых у дверей больниц и в меблиро­ванных комнатах. Были исправительные колонии, преду­смотренные законом 1850 г.: оправданные или осужден­ные несовершеннолетние должны были «воспитываться сообща в строгой дисциплине и использоваться на рабо­тах в сельском хозяйстве и близких к нему отраслях про­мышленности»; позднее к ним присоединяют несовершеннолетних, приговоренных к ссылке без лишения
438
прав, а также «порочных и строптивых воспитанников детских домов»7. И, все больше отдаляясь от системы на­казания в собственном смысле слова, «карцерные» круги расширяются, форма тюрьмы медленно ослабевает и на­конец полностью исчезает: здесь учреждения для брошен­ных или нищих детей, сиротские приюты (как Нэхоф или Мэниль-Фирмен), заведения для подмастерьев (вроде реймского Вифлеема или Дома в Нанси); еще дальше от­стоят заводы-монастыри, например в Ла Соважэр, а затем в Тараре и Жюжюрьё (работницы поступали сюда, когда им было примерно тринадцать, долгие годы жлли в зато­чении, выходя во внешний мир только под надзором, по­лучали не зарплату, а содержание и премии за усердие и хорошее поведение, которыми могли воспользоваться лишь по выходе). И затем, еще дальше, имелся целый ряд заведений, которые не следуют модели «компактной» тюрьмы, но используют некоторые карцерные механиз­мы: это благотворительные общества, организации нрав­ственного совершенствования, бюро, занимающиеся рас­пределением помощи и надзором, рабочие городки и ба­раки: их самые примитивные и неразвитые формы еще I несут на себе все совершенно явные следы пенитенциар­ной системы8. И наконец, эта широкая «карцерная» сеть объединяет все дисциплинарные механизмы, функциони­рующие по всему обществу.

Мы видели, что тюрьма преобразовала в сфере уголов-но-правовой юстиции карательную процедуру в пенитен­циарную технику. Карцерный архипелаг переносит эту технику из тюремного института на все общественное те­ло, вызывая несколько важных последствий.


439
7 Обо всех этих заведениях см.: Н. Gaillac, Les Maisons de correction, 1971, p. 99—107.

8 Ср., например, следующее описание жилых помещений для рабочих, построенных в Лилле в середине XIX века: «Чистота всегда в повестке дня. Она в центре всех правил. Предусматривается ряд строгих мер против буянов, пьяниц, всяких беспорядков. Тяжелый проступок влечет за собой изгнание. Приобретшие прочные привычки к порядку и экономии, рабочие уже не покидают цеха по понедельникам... За детьми хорошо присматривают, а потому они уже не оказываются причиной
1. Этот огромный механизм устанавливает медленную, -непрерывную и незаметную градацию, которая обеспечи­вает естественный переход от беспорядка к правонаруше­нию и обратно — от нарушения закона к отклонению от правила, среднего, требования, нормы. В классическую эпоху, несмотря на определенную общую отсылку к про­ступку в широком смысле слова9, порядки правонаруше­ния, греха и дурного поведения были отделены друг от друга, поскольку каждый из них был сопряжен с особыми критериями и инстанциями (суд, епитимья, тюремное за­ключение). Лишение свободы, использующее механизмы надзора и наказания, действует, напротив, в соответствии с принципом относительной непрерывности. Непрерыв­ности самих институтов, которые отсылают друг к другу (государственная помощь и сиротский дом, исправитель­ное заведение, каторга, дисциплинарный батальон, тюрь­ма; школа и благотворительное общество, мастерская, дом призрения, пенитенциарный монастырь; рабочий горо­док, больница и тюрьма). Непрерывности критериев и ме­ханизмов наказания, которые, начиная с простого откло­нения, постепенно ужесточают правила и утяжеляют на­казание. Непрерывной градации органов власти, институ-ционализированных, специализированных и компетент­ных (в порядке знания и порядке власти), которые, не прибегая к произволу, а в строгом соответствии с правила­ми, посредством констатации и оценки устанавливают иерархию, дифференцируют, санкционируют, наказывают и постепенно переходят от санкции против отклонения к наказанию преступления. «Карцер» с его многочисленны­ми диффузными или компактными формами, института-
440
неприятных происшествий... Присуждаются премии за содержание жилищ, за хорошее поведение и за знаки преданности, и каждый год за эти премии спорят многочисленные претенденты» (Houze de 1'Aulnay, Des bgements ouvriers a Lille, 1863, p. 13-15).

* Его четко определили некоторые юристы, см., например: М. de Vouglans, Refutation des printipes hasardes dam le traite des delin et des peines, 1767, p. 108; Les Lots criminelles de la France, 1780, p. 3; Rousseaud de la Combe, Traitida matieres criminrlia, 1741, p. 1-2.


ми контроля или ограничения, осторожного надзора и на­стойчивого принуждения обеспечивает качественную и количественную передачу наказаний; выстраивает в ряд или располагает в сложном рисунке малые и большие на­казания, щадящие и суровые формы обращения, плохие оценки и мягкие приговоры. Малейшая дисциплина как бы сулит: «Ты кончишь каторгой», — а самая строгая тюрь­ма говорит приговоренному к пожизненному заключе­нию: «Я замечу любое отклонение в твоем поведении». Всеобщность карательной функции, которую XVIII век искал в технологии представлений и знаков, разработан­ной «идеологами», опирается теперь на распространение, на материальную, сложную, рассеянную, но сцементиро­ванную арматуру различных «карцерных» устройств. В ре­зультате определенное общее означаемое объединяет мельчайшую неправильность и величайшее преступление: это уже не проступок и не покушение на интересы обще­ства, а отклонение и аномалия; именно оно неотступно преследует школу, суд, сумасшедший дом или тюрьму. Оно f делает всеобщей в плане значения ту функцию, которую \ карцер делает всеобщей в плане тактики. Заменяя врага государя, враг общества превращается в девиантного ин­дивида, несущего в себе многогранную опасность беспо­рядка, преступления и сумасшествия. Карцерная сеть свя­зывает множеством отношений два длинных многослож­ных ряда — карательное и ненормальное.

2. Карцер с его плетением позволяет вербовать круп­ных «делинквентов». Он организует то, что можно назвать «дисциплинарными жизненными путями», на которых под видом исключений и отторжений приводится в дейст-


441
вне механизм проработки. В классическую эпоху на за­дворках или в щелях общества существовала смутная, тер­пимая и опасная область «внезакония» или по крайней мере того, что ускользало от когтей власти; неопределен­ное пространство, место формирования и прибежище преступности. Там по воле случая и судьбы сталкивались бедность, безработица, преследуемая невинность, хит-рость, борьба с власть имущими, отказ исполнять обязан­ности, попрание законов и организованная преступность. Пространство авантюры, которое обстоятельно и всяк на свой лад осваивали Жиль Блаз, Шеппард и Мандрэн. Че­рез игру дисциплинарных различений и разветвлений XIX столетие проложило четкие пути, которые в рамках существующей системы посредством одних и тех же меха­низмов прививают послушание и производят делинквент-ность. Складывалась своего рода дисциплинарная «формация», непрерывная и принудительная, имевшая в себе нечто от педагогического плана и профессиональной сети. Она предопределяла жизненные пути, такие же надеж­ные, такие же предсказуемые, как карьера государствен­ных людей: благотворительные организации и общества, обучение ремеслу с проживанием у мастера, колонии, дисциплинарные батальоны, тюрьмы, больницы, бога­дельни и приюты. Эти сети вполне сложились уже в нача­ле XIX века: «Наши благотворительные заведения пред­ставляют собой превосходно согласованное целое, благо­даря которому нуждающийся ни на миг не остается без помощи от колыбели до могилы. Посмотрите на обездо­ленного: вы увидите, что он рождается подкидышем, по­падает в ясли, потом в приют, шести лет поступает в на-
442
чальную школу, позднее — в школу для взрослых. Если он не может работать, то его берут на заметку в окрестном благотворительном бюро, а если заболеет, то может выби­рать из 12 больниц... Наконец, когда парижский бедняк подходит к концу жизненного пути, его старости дожида­ются 7 богаделен, и зачастую благодаря их целительному режиму его никчемное существование длится куда доль­ше, чем жизнь богачей»10.

Карцерная сеть не бросает неассимилируемого в смут­ный ад, у нее нет «снаружи». Одной рукой она, кажется, берет то, что отталкивает другой. Она накапливает все, да­же то, что наказывает. Она не хочет терять даже то, что считает негодным. В паноптическом обществе, всесцеп-ляющей арматурой которого является тюремное заключе­ние, делинквент не находится вне закона; он с самого на­чала находится в законе, в самом сердце закона или по крайней мере в центре тех механизмов, что незаметно обеспечивают переход от дисциплины к закону, от откло­нения к правонарушению. И хотя верно, что тюрьма нака­зывает делинквентность, эта последняя формируется главным образом в тюремном заключении и благодаря ему. Тюрьма, в свою очередь, увековечивает заключение. Тюрьма — лишь естественное следствие, не более чем выс­шая ступень этой устанавливаемой шаг за шагом иерар­хии. Делинквент — продукт института тюрьмы. И не сле­дует удивляться тому, что во многих случаях биография осужденных проходит через все механизмы и учреждения, которые призваны, как принято думать, уводить прочь от тюрьмы. Тому, что в их биографиях можно усмотреть, так сказать, свидетельство неисправимо преступного «харак-




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет