Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет20/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

443
" Моро де Жонн (Moreau de Jonnes), цит. по кн.: Н, du Touquet, De la condition des

classes pauvres, 1846.
тера»: заключенный (например, тюрьмы города Манд), обреченный на тяжелый труд, был заботливо создан детст­вом, проведенным в исправительной колонии согласно силовым линиям обобщенной карцерной системы. На­против, лиризм маргинальное™ может черпать вдохнове­ние в образе «человека вне закона», великого социального кочевника, рыщущего на задворках послушного, напуган­ного порядка. Но преступность рождается не на границах общества и не путем целенаправленных изгнаний, а по­средством все более плотных встраиваний, под все более неотступным надзором, благодаря накоплению дисцип­линарного принуждения. Словом, карцерный архипелаг обеспечивает, в глубинах тела общества, формирование делинквентности на основе мелких противозаконностей, наложение первой на последние и установление предо­пределенной преступности.

3. Но, пожалуй, самый важный результат карцерной системы и ее распространения далеко за границы закон­ного заключения — то, что ей удается сделать власть нака­зывать естественной и легитимной, по крайней мере по-нижая порог терпимости к наказанию. Она сглаживает все, что может казаться чрезмерным в отправлении нака­зания. Ведь она играет в двух регистрах, в которых сама развертывается: в законном регистре правосудия и внеза-конном регистре дисциплины. В самом деле, великая не­прерывность карцерной системы с обеих сторон — закона и его приговоров — обеспечивает определенную правовую поддержку дисциплинарным механизмам, приводимым ими в исполнение судебным решениям и санкциям. От начала до конца этой сети, охватывающей столь много-


444
численные относительно анонимные и независимые «ре-гиональные» институты, с «тюрьмой как формой» переда­ется модель великого правосудия. Установления дисцип­линарных институтов воспроизводят закон, наказания имитируют приговоры и кары, надзор повторяет полицей­скую модель, а над всеми этими многочисленными учреж­дениями возвышается тюрьма, которая, будучи их чистой и несмягченной формой, оказывает им своего рода госу­дарственную поддержку. Карцерное с его постепенным переходом от каторги или тюремного заключения к диф­фузным и легким ограничениям свободы сообщает опре­деленный тип власти, утверждаемой законом и использу­емой правосудием как излюбленное оружие. Как могут казаться самочинными дисциплины и функционирующая в них власть, если они лишь приводят в действие механиз­мы самого правосудия, рискуя смягчить их интенсив­ность? Если они распространяют следствия правосудия и передают их до самых последних звеньев, позволяя избе­жать его строгости? Непрерывность карцера и распрост­ранение тюрьмы как формы позволяют легализовать или, во всяком случае, узаконить дисциплинарную власть, из­бегающую таким образом малейшей чрезмерности или возможных злоупотреблений ею.

Но напротив, карцерная пирамида дает власти нала­гать законные наказания контекст, где та предстает сво­бодной от всякой чрезмерности и насилия. В тонкой, по­степенной градации дисциплинарных аппаратов и пред­полагаемых ими «встраиваний» тюрьма отнюдь не являет­ся разгулом власти другого рода, а представляет собой просто дополнительную степень интенсивности механиз-


445
ма, который продолжает работать начиная с самых первых наказаний. Разница между новейшим «исправительным» заведением, куда помещают вместо тюрьмы, и тюрьмой, куда отправляют после явного правонарушения, едва ощутима (и должна быть таковой). Строгая экономия, в результате которой особая власть наказывать становится максимально незаметной. Отныне ничто в ней не напо­минает о прежней чрезмерности суверенной власти, вы­казывающей свою силу на казнимых телах. Тюрьма про­должает — над теми, кто ей вверен, — работу, начавшуюся в другом месте и производимую всем обществом над каж­дым индивидом посредством бесчисленных дисципли­нарных механизмов. Благодаря карцерному континууму инстанция, выносящая приговоры, проникает во все те другие инстанции, которые контролируют, преобразуют, исправляют и улучшают. Можно даже сказать, что на са­мом деле она отличается от них разве что особо «опасным» характером делинквентов, серьезностью их отклонений от нормы и необходимой торжественностью ритуала. Но по своей функции власть наказывать в сущности не отлича­ется от власти лечить или воспитывать. Она получает от них и от их второстепенной, менее значительной задачи поддержку снизу, которая не становится от этого менее важной, поскольку удостоверяет ее метод и рациональ­ность. Карцерное натурализует законную власть наказы­вать, точно так же, как «легализует» техническую власть дисциплинировать. Приводя их таким образом к однород­ности, изглаживая насильственное в одной и самочинное в другой, смягчая последствия бунта, который обе они мо­гут вызывать, а значит, делая бесполезными их ожесточе-
446
ние и неистовство, передавая от одной к другой одни и те же рассчитанные, механические и незаметные методы, карцер позволяет осуществлять ту великую «экономию» власти, формулу которой искал XVIII век, когда впервые встала проблема аккумуляции людей и полезного управ­ления ими.

Действуя по всей толщи общественного тела и беспре­станно смешивая искусство исправления с правом нака­зывать, всеобщность карцера понижает уровень, начиная с которого становится естественным и приемлемым быть наказанным. Часто спрашивают, почему до и после Рево­люции был подведен новый фундамент под право нака­зывать. И, несомненно, ответ следует искать в теории до­говора. Но важнее, пожалуй, задать обратный вопрос: как людей заставили признать власть наказывать или, если сказать совсем просто, терпеливо переносить наказание? Теория договора может ответить на этот вопрос лишь фикцией юридического субъекта, дающего другим власть осуществлять над ним то право, каким он и сам обладает по отношению к ним. В высшей степени вероятно, что огромный карцерный континуум, обеспечивающий со­общение между властью дисциплины и властью закона и простирающийся неразрывно от малейших принуждений до самого длительного карательного заключения, образо­вал технический и реальный, непосредственно матери­альный дубликат этой химерической передачи права на­казывать.

4. Благодаря новой экономии власти карцерная систе­ма, являющаяся ее основным инструментом, сделала воз­можным возникновение новой формы «закона»: смеси за-
447
конности и природы, предписания и телосложения -нормы. Отсюда целый ряд последствий: внутреннее рас­слоение судебной власти или по крайней мере ее функци­онирования; все более трудная работа судей, которые словно стыдятся выносить приговор; яростное желание судей измерять, оценивать, диагностировать, распозна­вать нормальное и ненормальное; претензии их на заслу­гу исцеления или перевоспитания. Ввиду всего этого бес­смысленно верить в чистые или дурные намерения судей или даже их подсознания. Их огромная «тяга к медици­не» — которая постоянно проявляется и в обращении к специалистам-психиатрам, и во внимании к криминоло­гической болтовне, - выражает тот главный факт, что от­правляемая ими власть «утратила естественные свойства»; что на определенном уровне она управляется законами; что на другом, и более фундаментальном, уровне она дей­ствует как нормативная власть; они осуществляют именно экономию власти, а не экономию своих угрызений совес­ти или гуманизма, и именно первая заставляет их выно­сить «терапевтические» приговоры и постановления о «реадаптационном» заключении. Но, наоборот, если су­дьи все с меньшей готовностью приговаривают ради при­говора, то судебная деятельность возрастает точно в той мере, в какой распространяется нормализующая власть. Поддерживаемая вездесущностью дисциплинарных уст­ройств, опирающаяся на все карцерные механизмы, нор­мализующая власть становится одной из основных функ­ций нашего общества. Судьи нормальности окружают нас со всех сторон. Мы живем в обществе учителя-судьи, вра­ча-судьи, воспитателя-судьи и «социального работника»-
448
судьи; именно на них основывается повсеместное господ­ство нормативного; каждый индивид, где бы он ни нахо­дился, подчиняет ему свое тело, жесты, поведение, по­ступки, способности и успехи. Карцерная сеть в ее ком­пактных или рассеянных формах, с ее системами встраи­вания, распределения, надзора и наблюдения является в современном обществе великой опорой для нормализую­щей власти.

5. Карцерная ткань общества обеспечивает как реаль­ное присвоение тела, так и постоянное наблюдение за ним. По своим внутренним свойствам она является аппа­ратом наказания, самым совершенным образом отвечаю­щим новой экономии власти, и инструментом формиро­вания знания, в котором нуждается эта экономия. Ее па-ноптическое функционирование позволяет ей играть эту двойную роль. Благодаря своим методам закрепления, распределения, записи и регистрации она долгое время остается одним из наиболее простых, примитивных, наи­более материальных, но, пожалуй, и самых необходимых условий чрезвычайного развития и распространения экза­мена, объективирующего человеческое поведение. Если после века «инквизиторского» правосудия мы вступили в эпоху правосудия «экзаменационного», если, еще более общим образом, метод экзамена смог столь широко рас­пространиться по всему обществу и в какой-то мере дать начало гуманитарным наукам, то одним из основных ин­струментов этого были множественность и тесное взаимо­наложение различных механизмов заключения. Я не гово­рю, что гуманитарные науки возникли из тюрьмы. Но ес­ли они смогли образоваться и произвести во всей структу-


449
ре (episteme) знания известные глубокие изменения, то потому, что они были сообщены специфической и новой модальностью власти: определенной политикой тела, оп­ределенным методом, позволяющим сделать массу людей послушной и полезной. Эта политика требовала включе­ния определенных отношений знания в отношения влас­ти; она нуждалась в технике частичного взаимоналожения подчинения и объективации (assujetissement et objectiva-tion); она принесла с собой новые процедуры индивидуа­лизации. Карцерная сеть образует один из остовов этой : власти—знания, сделавшей исторически возможными гу-' манитарные науки. Познаваемый человек (как бы его ни называли— душой, индивидуальностью, сознанием, пове­дением) является объектом—следствием этого аналитиче­ского захвата, этого господства—наблюдения.

6. Несомненно, это объясняет удивительную проч­ность тюрьмы — нехитрого изобретения, которое тем не менее бранили с самого рождения. Если бы она была лишь инструментом отторжения или подавления в руках государственного аппарата, то было бы куда легче изме­нить ее слишком заметные формы или найти ей более приемлемую замену. Но, глубоко укорененная в механиз­мах и стратегиях власти, она могла ответить на любую по-пытку преобразования огромной силой инерции. Харак­терно одно обстоятельство: когда заходит речь об измене­нии режима заключения, противодействие исходит не только от судебного института; сопротивление оказывает не тюрьма как уголовное наказание, а тюрьма со всеми ее установлениями, связями и внесудебными следствиями; тюрьма как узловая точка в общей сети дисциплин и над-


450
зоров; тюрьма, поскольку она функционирует в панопти-ческом режиме. Это не означает ни того, что она не может быть изменена, ни того, что она раз и навсегда необходи­ма для такого общества, как наше. Наоборот, можно выде­лить два процесса, которые в самой непрерывности про- ; цессов, обеспечивающих функционирование тюрьмы, способны серьезно ограничить ее применение и преобра­зовать ее внутреннее функционирование. И, несомненно, эти процессы в значительной степени уже начались. Пер­вый из них снижает полезность (или увеличивает неудоб­ства) делинквентности, устроенной как особая противоза­конность, замкнутая и контролируемая; так, образование крупных противозаконностей в государственном или международном масштабе, которые непосредственно свя­заны с политическими и экономическими аппаратами (таковы финансовые противозаконности, службы развед­ки, торговля оружием и наркотиками, спекуляция недви­жимостью), делает очевидной неэффективность несколь­ко грубой и бросающейся в глаза рабочей силы делинк­вентности. Или еще, уже в меньшем масштабе: поскольку экономическое обложение сексуального наслаждения осуществляется более действенно путем продажи проти­возачаточных средств или косвенно через книги, фильмы и спектакли, архаичная иерархия проституции в значи­тельной мере утрачивает прежнюю полезность. Второй из упомянутых процессов — рост дисциплинарных сетей, умножение их обменов с уголовно-правовым аппаратом, придание им все более важных полномочий, все более массовая передача им судебных функций. Поскольку ме­дицина, психология, образование, государственная по-
451
мощь и «социальная работа» все больше участвуют в кон­тролирующей и наказывающей власти, уголовно-право-вая машина, в свою очередь, может принять медицин­ский, психологический и педагогический характер. Это лишний раз доказывает, что «шарнир» в форме тюрьмы становится менее полезным — как механизм, обеспечива­ющий, через зазор между пенитенциарным дискурсом и следствием тюрьмы (консолидацией делинквентности), связь между уголовно-правовой властью и дисциплинар­ной властью. Среди всех этих механизмов нормализации, которые становятся все более строгими в своем примене­нии, специфика тюрьмы и ее связующая роль несколько теряют смысл.

Если можно говорить об общей политической пробле­ме в связи с тюрьмой, то она заключается не в том, долж­на ли или не должна тюрьма быть исправительным учреж­дением; и не в том, кто должен иметь в ней большую власть — судьи, психиатры и социологи или администра­торы и надзиратели; и даже не в том, следует ли нам сохра­нить тюрьму или лучше перейти к другой форме наказа­ния. В настоящее время проблема связана, скорее, с резко возросшим использованием механизмов нормализации, которые чрезвычайно способствуют широкому распрост­ранению воздействий власти посредством установления новых объективностей.

В 1836 г. один корреспондент «La Phalange» писал: «Мо­ралисты, философы, законодатели, льстецы цивилиза-
452
ции, вот ваш план Парижа, аккуратного и приглаженно­го, вот усовершенствованный план, где все сходные вещи собраны вместе. В центре и в первой городской черте — больницы для лечения всех болезней, богадельни для все­возможной нищеты, сумасшедшие дома, каторжные тюрьмы для мужчин, женщин и детей. По обочине перво­го кольца - казармы, суды, полицейское ведомство, жи­лища надсмотрщиков, площадки для эшафотов, дома па­лача и его подручных. По четырем углам — палата депута­тов, палата пэров, академия и королевский дворец. Сна­ружи центрального кольца - службы, обеспечивающие его существование: торговля с надувательством и бан­кротством, промышленность с яростной борьбой, пресса с ложью и увертками, игорные дома; проституция, люди, умирающие от голода или погрязшие в разврате, всегда готовые раскрыть ухо для гласа Гения Революций, бессер­дечные богачи... Словом, жестокая война всех против всех»11.

Остановлюсь на этом анонимном тексте. Сегодня мы далеки от страны публичных казней, усеянной колесами, виселицами и позорными столбами. Мы далеки также от мечты, которую лелеяли реформаторы менее чем пятью­десятью годами ранее: о городе наказаний, где тысячи те­атриков разыгрывали бы бесконечное многокрасочное представление правосудия, где наказания, воспроизводи­мые во всех деталях на декоративных эшафотах, создавали бы народное празднество свода законов. Город-карцер с его воображаемой «геополитикой» управляется на совер­шенно других началах. Выдержка из «La Phalange» напо­минает нам важнейшие из них. О том, что в центре этого


453
города и словно для того чтобы удерживать его на месте, находится не «центр власти», не сеть силы, а разветвлен­ная сеть различных элементов — стены, пространство, уч­реждение, правила, дискурс. Что, следовательно, моделью города-карцера является не тело короля с исходящими от него властями, не объединение волеизъявлений в догово­ре, рождающее индивидуальное и вместе с тем коллектив­ное тело, но стратегическое распределение элементов раз­личной природы и уровней. Что тюрьма - не дочь зако­нов, кодексов или судебного аппарата; что она не подчи­няется суду и не является послушным или негодным инст­рументом исполнения судебных приговоров или достиже­ния желанных для суда результатов; что как раз суд зани­мает внешнее и подчиненное положение по отношению к тюрьме. Что в своем центральном положении тюрьма не одинока, но связана с целым рядом других «карцерных» механизмов, которые представляются достаточно само­стоятельными (поскольку их назначение — облегчение страданий, лечение и помощь), но которые, подобно тюрьме, все расположены отправлять нормализующую власть. Что эти механизмы применяются не к нарушени­ям «основного» закона, но к аппарату производства — к «торговле» и «промышленности», — ко всему множеству противозаконностей во всем многообразии их природы и происхождения, их специфической роли в прибыли и в различном отношении к ним карательных механизмов. И что в конечном счете главное для всех этих механизмов — не унитарное функционирование аппарата или института, а необходимость борьбы и правила стратегии. Что, следо­вательно, понятия институтов репрессии, отторжения,
454
исключения и маргинализации непригодны для описания образования, в самом сердце города-карцера, коварной мягкости, неявных колкостей, мелких хитростей, рассчи­танных методов, техник, наконец, «наук», позволяющих создать дисциплинарного индивида. В этом центральном и централизованном человечестве, результате и инстру­менте сложных отношений власти, в телах и силах, подчи­ненных многочисленным механизмам «заключения», в объектах дискурсов, которые сами являются элементами этой стратегии, мы должны слышать далекий гул сраже­ния12.
12 Здесь я прерываю книгу, которая должна служить историческим фоном для раз­личных исследований о власти нормализации и формировании знания в современном обществе.


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет