Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem


Глава 1 Общие принципы наказания



жүктеу 4.49 Mb.
бет5/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Глава 1

Общие принципы наказания


«Пусть наказания будут умеренны и пропорциональны правонарушениям. Пусть смертный приговор выносится только виновным в убийстве. Пусть будут отменены пуб­личные казни, возмущающие человечность»1. Во второй половине XVIII века протесты против публичных казней слышатся всюду: среди философов и теоретиков права, юристов, парламентариев; в наказах третьего сословия, среди законодателей ассамблей. Необходимо наказывать иначе: пора положить конец физическому поединку меж­ду сувереном и осужденным, прекратить рукопашную схватку мести суверена с затаенным гневом народа, во­площаемую палачом и жертвой. Очень скоро публичная казнь начинает казаться невыносимой. Она возмутитель­на со стороны власти, прибегающей к тирании, проявля­ющей необузданность, жажду мести и «жестокое наслаж­дение наказанием»2. Она постыдна со стороны жертвы,


105
1) Так в 1789 г. Министерство юстиции резюмирует общую мысль наказов и поже­ланий третьего сословия относительно жестоких публичных казней. См.: Е. Seligman, La Justice sous la Resolution, t. 1, 1901; A. Desjardin, Les Cahiers des Etats generaux el la justice criminelle, 1883, p. 13-20.

2) J. Petion de Villeneuve, Discours a la Constituante, Archives parlementaires, t. XXVI, p. 641.


которую не просто ввергают в отчаяние, но и принуждают благословлять «небо и судей небесных, покинувших ее»3. И в любом случае, публичная казнь опасна, поскольку в ней обретают опору, противостоя друг другу, насилие ко­роля и насилие народа. Власть суверена словно не замеча­ет в этом соперничестве в жестокости вызов, который са­ма же бросает и который однажды может быть принят: «Привыкнув видеть, как льется кровь», народ вскоре пой­мет, что «она может быть отомщена только кровью»4. В це­ремониях казни, вмещающих в себя столько противопо­ложных целей, очевидно пересечение чрезмерности во­оруженного правосудия и гнева народа, которому угрожа­ют. Жозеф де Местр* усматривает в этом отношении один из фундаментальных механизмов абсолютной власти: па­лач действует как сцепление между королем и народом; причиняемая им смерть подобна гибели крепостных, строивших Санкт-Петербург, невзирая на топи и чуму: она - принцип всеобщности; из единоличной воли дес­пота она делает закон для всех, а каждое из уничтоженных тел превращает в краеугольный камень государства. Важ­но ли, что она поражает и невиновных! Реформаторы XVIII века, напротив, изобличают в этом опасном риту­альном насилии то, что с обеих сторон выходит за рамки законного отправления власти: по их мнению, здесь тира­ния сталкивается с бунтом; они вызывают друг друга. Здесь двойная опасность. Необходимо, чтобы уголовное правосудие прекратило мстить и стало наказывать.

Необходимость наказания без публичной казни и пыт­ки сначала выразилась как крик души или негодующей природы; наказывая худшего из убийц, нужно видеть и


106
3) A. Boucher d'Argis, Observations sur les lots criminelles, 1781, p. 125.

4) Lacheze, Discours a la Constituante, 3 juin 1791, Archives parlementaires, t. XXVI.


уважать в нем хотя бы одно - «человека». В XIX веке при­дет день, когда «человек», открытый в преступнике, ста­нет мишенью уголовно-правового вмешательства, объек­том исправления и преобразования, окажется в центре це­лого ряда странных наук и практик — «пенитенциарных», «криминологических». Но в эпоху Просвещения человек противопоставляется варварской жестокости публичных казней отнюдь не как тема положительного знания, а как законный предел: законная граница власти карать. Не та, что должна быть достигнута, чтобы преобразовать его, но та, что должна остаться неприкосновенной, чтобы сохра­нить уважение к нему. Noli me tangere*. «Человек», на кото­рого указывают реформаторы в противовес деспотизму эшафота, становится также человеком-мерой: не вещей, но власти.

И вот проблема: как человек-предел может быть про­тивопоставлен традиционной практике наказаний? Каким образом он становится великим моральным обоснованием реформистского движения? Откуда столь единодушное отвращение к пытке и лирическая приверженность необ­ходимой «гуманности» наказания? Или, что то же самое, как два элемента, присутствующие во всех требованиях смягчения наказаний, именно «мера» и «гуманность», со­прягаются друг с другом в единой стратегии? Эти элемен­ты столь необходимы и все же столь неопределенны, что именно они, неизменно вносящие диссонанс и связанные прежним двусмысленным отношением, предстают и сего­дня всякий раз, когда ставится проблема экономии наказа­ний. XVIII столетие как будто породило кризис упомяну* той экономии и, чтобы разрешить его, предложило осно-


107
вополагающий закон («мерой» наказания должна быть «гуманность»), но не вложило в этот закон (рассматривае­мый тем не менее как непреложный) точного смысла. Не­обходимо, стало быть, рассказать о рождении и первоначальной истории этой загадочной «мягкости».

***


Возносят хвалу великим «реформаторам» (Беккариа, вану, Дюпати, Лакретелю, Дюпору, Пасторэ, Тарже, Бер-гассу*, составителям и авторам наказов депутатов гене-г ральных штатов и Конституанты) за то, что они принуди­ли к восприятию мягкости судебный аппарат и «классиче­ских» теоретиков, которые еще в конце XVIII века приводили против нее убедительные доводы5.

Однако необходимо поместить эту реформу в кон­текст процесса, недавно вновь обретенного историками в результате исследования судебных архивов: процесса ослабления наказаний в XVIII веке, или, точнее, двойно­го движения, в котором в течение указанного периода преступления как будто утрачивают жестокость, а наказа­ния в ответ теряют долю своей интенсивности, но ценой усилившегося вмешательства власти. Действительно, с конца XVII века наблюдается значительное снижение числа убийств и вообще физически агрессивного поведе­ния; правонарушения против собственности приходят на смену насильственным преступлениям; кража и мошен­ничество теснят убийства и телесные повреждения; не имеющая четких границ, спорадическая, но распростра­ненная преступность беднейших классов сменяется пре-


108
5) См., в частности, полемику Мюйараде Вугланса с Беккариа: Muyart de Vouglans, Refutation du Traiti des dtliK et des feines, 1766.
ступностью ограниченной и «искусной»; преступники в XVII веке — «люди изнуренные, голодные, живущие од­ним моментом, разгневанные: преступники временные»; в XVIII же — «изворотливые, хитрые, расчетливые про­дувные бестии», «маргиналы»6. Наконец, изменяется са­ма внутренняя организация преступности: сплоченные и сильные банды злодеев (грабители, действовавшие не­большими вооруженными отрядами, шайки контрабан­дистов, нападавшие на агентов откупного ведомства, от­ставные солдаты или дезертиры, бродяжничавшие груп­пами) начинают распадаться; преследование их стано­вится более успешным, и потому, несомненно, чтобы стать незаметными, они разбиваются на все более мелкие группы, часто просто горстки; они действуют все больше; «перебежками», меньшими силами и с меньшим риском, кровопролития: «Физическая ликвидация или организа­ционное дробление крупных банд... после 1755 г. откры­вают простор для преступлений против собственности, совершаемых грабителями и воришками в одиночку или мелкими группами, редко более чем вчетвером»7. Общее, движение уводит противозаконность от нападения на те­ла к более или менее прямому расхищению имущества и от «массовой преступности» — к «преступности по кра­ям», являющейся отчасти делом профессионалов. На­блюдается как будто постепенный спад — «уходит напряженность, господствовавшая в отношениях между людьми... лучше контролируются жестокие импульсы»8, — и сами противозаконные действия отпускают тело и обращаются на другие цели. Смягчение характера преступлений опережает смягчение законов. Но эту перемену не-
109
6) P. Chaunu, Annales de Normandie, 1962, p. 236; 1966, p. 107-108.

7) E. Le Roy-Ladime, в: Contrepoint, 1973.

8) N. W. Moeensen, Aspects de la societe autcronne aux XVIf et XVHf siecles, 1971,

p. 326 (машинопись). Автор показывает, что в департаменте Ож накануне Революции жестоких насильственных преступлений совершалось в четыре раза меньше, чем в кон­це царствования Людовика XIV. Вообще говоря, исследования преступности в Норман­дии, проводимые под руководством Пьера Шоню, показывают возрастание количества случаев мошенничества и уменьшение числа насильственных преступлений. См. статьи Б. Бутле, Ж.-К. Жэго и В. Бушрона (В. Boutelet, J. Cl. Gegot, V. Boucheron, в: Annales de


возможно отделить от нескольких процессов, лежащих в ее основе. Первым из них, как отмечает П. Шоню, является изменение воздействия экономических факторов, общий подъем уровня жизни, значительный демографи­ческий рост, увеличение богатства и собственности и «вытекающая отсюда потребность в безопасности»9. Кро­ме того, на протяжении всего XVIII века наблюдается не­которое ужесточение правосудия, становятся более стро­гими многие пункты законодательных текстов: так, в Ан­глии в начале XIX века смертным приговором каралось 223 преступления, и 156 из них были добавлены в течение предыдущего столетия10; во Франции законодательство о бродяжничестве начиная с XVII века неоднократно об­новлялось и ужесточалось; более жесткое и скрупулезное отправление правосудия начинает учитывать массу мел­ких правонарушений, которым прежде удавалось усколь­зать от наказания с большей легкостью: «В XVIII веке правосудие делается более медлительным, более тяжелым и строгим по отношению к участившимся кражам, стано­вясь в этом смысле буржуазным и классовым»"; рост, главным образом во Франции и особенно в Париже, по­лицейского аппарата, препятствующего развитию откры­той организованной преступности, вынуждает ее прини­мать более скрытые формы; ко всем этим мерам предо­сторожности необходимо добавить весьма распростра­ненную уверенность в неуклонном и опасном росте коли­чества преступлений. Хотя современные историки отме­чают уменьшение числа организованных преступных банд, Ле Трон* говорит, что они налетают на всю сель­скую Францию, подобно тучам саранчи: «Это прожорли-
110
Normandie, 1962, 1966, 1971). Относительно Парижа см.: P. Petrovich, Crime ft criminalise en France aux XVII' et XVIII' sieclfs, 1971. To же явление, похоже, наблюдалось в Англии, см.: Ch. Hibbert, The Roots of evil, 1966, p. 72; J.Tobias, Crime and industrial society, 1967, p. 37.

9) P. Chaunu, Annales de Normandie, 1971, p. 56.

10) Thomas Fowell Buxton, Parliamentary Debate, 1819, XXXIX.

11) E. Le Roy-Ladurie, Contrepoinl, 1973. Исследование А. Фаржа подтверждает эту тенденцию: с 1750 по 1755 г. 5% осужденных за кражу продуктов питания были приго­ворены к каторжным работам, а в 1775-1790 гг. такие приговоры составляют 15%:


вые насекомые, которые изо дня в день уничтожают при­пасы земледельцев. Это самые настоящие вражеские вой­ска, разбредшиеся по всей территории, живущие в свое удовольствие, словно в завоеванной стране, и устанавли­вающие оброки под именем "милостыни"». Они обходят­ся беднейшим крестьянам дороже, чем подати: там, где обложение наиболее высокое, крестьяне отдают не мень­ше трети своих доходов12. Большинство наблюдателей ут­верждают, что преступность возрастает; в их числе, разу­меется, сторонники более строгих мер; но и те, кто счита­ет, что правосудие, ограниченное в применении насилия, будет более эффективным и менее расположенным отсту­пать перед последствиями собственных шагов13; а также магистраты, сетующие на загруженность множеством процессов: «Нищета народа и падение нравов умножили число преступлений и преступников»14. Во всяком слу­чае, об этом свидетельствует реальная практика судов. «Революционную и имперскую эру предвещают уже по­следние годы монархии. В судебных процессах 1782— 1789 гг. поражает рост напряженности. Налицо строгость к беднякам, ответный отказ свидетельствовать, возраста­ние взаимного недоверия, ненависти и страха»15.

На самом деле смещение преступности от «кровавой» к «мошеннической» составляет часть сложного механизм ма, включающего в себя развитие производства, рост богатства, более высокую юридическую и моральную оценку отношений собственности, более строгие методы над­зора, весьма жесткое распределение населения «по гра­фам», усовершенствование техники розыска и получения информации, поимки, осведомления: изменение характе-


111
«Строгость судов со временем усиливается ... над ценностями, полезными для общест­ва, которое хочет быть упорядоченным и уважать частную собственность, нависла уг­роза» (А. Farge, Le Vol d'aliments a Paris au XVHt siecle, 1974, p. 130-142).

12) G. Le Trosne, Memoire sur les vagabonds, 1764, p. 4.

13) См., например: С. Dupaty, Memoire justificatifpour trois hommes condamnfs a la roue, 1786, p. 247.

14) Так говорит один из председателей Турнельской Палаты в обращении к королю 2 августа 1768 г., цит. по: Arletle Farge, p. 66.

15) P. Chaunu, Annales de Normandie, 1966, p. 108.
ра противозаконных практик соотносится с расширением и совершенствованием практик наказания.

Означает ли это общее преобразование установки, «изменение, относящееся к области духа и подсозна­ния»16? Пожалуй, но скорее и прежде всего следует видеть в этих процессах попытку отладить механизмы власти, об­разующие каркас жизни индивидов, приспособить и усо­вершенствовать механизмы, которые обеспечивают каж­додневное наблюдение за поведением, личностью, дея­тельностью индивидов, за их на вид незначительными же­стами, — которые отвечают за них: новую политику в от­ношении множества тел и сил, составляющих население. Возникает, несомненно, не столько новое уважение к че­ловеческому в осужденном (ведь казни с применением пыток все еще часты и карают даже за легкие преступле­ния), сколько тенденция к более тонкому и справедливо­му правосудию, к более тщательному уголовно-правовому надзору за телом общества. Одно автоматически влечет за собой другое: порог на пути к тяжким преступлениям ста­новится выше, возрастает нетерпимость к экономическим правонарушениям, контроль становится все более повсе­местным, уголовно-правовые вмешательства — одновре­менно более ранними и частыми.

Если сопоставить этот процесс с критическим дискур­сом реформаторов, то вырисовывается замечательное стратегическое совпадение. Прежде чем сформулировать принципы нового наказания, реформаторы ставили в уп­рек традиционному правосудию именно чрезмерность на­казаний, но чрезмерность, которая связана больше с от­сутствием правил, чем со злоупотреблением властью на-
112
казывать. 24 марта 1790 г. Турэ* начинает в Конституанте дискуссию о новой организации судебной власти. По его мнению, судебная власть «искажена» во Франции тремя факторами. Частным владением: судебные должности продаются, передаются по наследству, имеют рыночную стоимость, т. е. правосудие отягощено чуждыми ему эле­ментами. Смешением двух типов власти: той, что отправ­ляет правосудие и выносит приговор на основании зако­на, и той, что создает закон как таковой. Наконец, целым рядом привилегий, которые делают отправление правосу­дия непоследовательным: существуют суды, судопроиз­водства, участники процессов и даже правонарушения «привилегированные» и выходящие за пределы общего права17. Такова лишь одна из бесчисленных критических формул, предъявленных правовой системе в течение по­следних по крайней мере пятисот лет; все они объясняют «искажение» судебной власти неупорядоченностью пра­восудия. Уголовное правосудие оказывается неупорядо­ченным прежде всего из-за множественности инстанций, которые несут ответственность за его отправление, но от­нюдь не образуют единую и непрерывную пирамиду18. Ос­тавляя в стороне религиозную юрисдикцию, необходимо обратить внимание на несогласованность, взаимоналоже­ния и конфликты различных форм правосудия: правосу­дия сеньоров, все еще сохраняющего важное значение в наказании мелких правонарушений; королевского право­судия, представленного многочисленными и плохо коор­динированными судебными органами (королевские суды часто конфликтуют с окружными, а главное - с граждан­скими и уголовными судами, недавно созданными в каче-
113
16) Выражение Н. У. Могенсена, см. loc. cil.

17) Archives parlementaires, t. XII, p. 344.

18) Сошлемся, в частности, на С. Лингэ или на А. Бушэ д'Аржиса, см.: S. Linguet, Necessity d'une refonne dans Vadministration de la justice, 1764; A. Boucher d'Aigis, Cuhier d'un magistral, 1789.

8 M. Фуко


стве промежуточных инстанций); правосудия, которое по праву или фактически отправляется административными (например, интендантами*) или полицейскими (прево** или полицейскими лейтенантами***) инстанциями. Надо добавить сюда право короля или его представителей при­нимать решение о заключении или ссылке, не следуя ни­какой правовой процедуре. Многочисленные инстанции в силу самой их множественности нейтрализуют друг друга, и не могут охватить тело общества во всей его полноте. Парадоксально, но их переплетение оставляет многочис­ленные лакуны в уголовном правосудии. Лакуны, обус­ловленные различиями в обычаях и процедурах, несмотря на общее уложение 1670 г.; лакуны, вызванные внутрен­ними конфликтами вокруг разделения сфер компетен­ции; лакуны, порожденные частными интересами — по­литическими или экономическими, — защищаемыми каждой инстанцией; наконец, лакуны, являющиеся ре­зультатом вмешательства королевской власти, которая может стать препятствием (посредством помилований, смягчения наказаний, передачи дела в государственный Совет или непосредственного давления на магистратов) для правильного, строгого отправления правосудия.

Критика реформаторов направлена не столько на слабость или жестокость власти, сколько на ее плохую экономию. Слишком много власти у низших судебных органов, которые могут — поощряемые невежеством и бедностью осужденных — игнорировать право осужден­ных на апелляцию и бесконтрольно приводить в испол­нение самоуправные приговоры. Слишком много власти у стороны обвинения, которая располагает практически


114
неограниченными средствами проведения расследова-ния и дознания, тогда как обвиняемый противостоит ей буквально безоружным, а потому судьи иногда чрезмерно строги, иногда же, напротив, чересчур снисходительны. Слишком много власти в руках судей, которые могут до­вольствоваться ничтожными доказательствами, если те «законны», и наделены излишней свободой в выборе на­казания. Слишком много власти у «людей короля», при­чем и по отношению к обвиняемым, и по отношению к другим магистратам. Наконец, слишком много власти у короля, который может приостановить рассмотрение де­ла в суде, изменить решение суда, отстранить магистра­тов от ведения дела, сослать их, заменить судьями, дейст­вующими от его имени. Паралич правосудия объясняет­ся не столько ослаблением власти, сколько ее дурно регу­лируемым распределением, сосредоточением в опреде­ленном числе точек и вытекающими отсюда конфликта­ми и неувязками.

Болезнь власти связана с неким главным избытком: с тем, что можно назвать избыточной властью короля, в ко­торой право наказывать тождественно личной власти су­верена. Теоретическое отождествление, делающее короля fans justitiae*; но его практические последствия проявля­ются даже в том, что по видимости противостоит сувере­ну и ограничивает его абсолютизм. Именно потому, что король в интересах казны присваивает себе право прода­вать судебные должности, «принадлежащие» ему, он стал­кивается с магистратами - владельцами собственных должностей, которые не только несговорчивы, но и неве­жественны, своекорыстны, зачастую готовы пойти на


115
сговор. Именно потому, что король постоянно учреждает новые должности, он умножает конфликты между влас­тью и сферами их компетенции. Именно потому, что ко­роль имеет слишком сильную власть над своими «людь­ми» и наделяет их почти дискреционными полномочия­ми, он обостряет конфликты в судебном ведомстве. Именно потому, что король внедряет в правосудие чрез­мерно большое число упрощенных процедур (юрисдию-ция прево или полицейских лейтенантов) или админист­ративных мер, он парализует нормальное правосудие, де­лает его то снисходительным и непоследовательным, то слишком поспешным и строгим19.

Критиковали не только и не столько привилегии пра­восудия, его произвол, старинное высокомерие и безгра­ничные права, сколько смешение его слабости и чрезмер­ности, избыточности и лакун, а главное, сам принцип их смешения — избыточная власть монарха. Истинная цель реформы, даже в самых общих ее формулировках, состоя­ла не столько в том, чтобы установить новое право нака­зывать на основе более справедливых принципов, сколько в том, чтобы заложить новую «экономию» власти наказы­вать, обеспечить ее лучшее распределение, — чтобы она не была ни чрезмерно сконцентрирована в нескольких при­вилегированных точках, ни слишком разделена между противостоящими друг другу инстанциями, но распреде­лялась по однородным кругам, могла действовать повсю­ду и непрерывно, вплоть до мельчайшей частицы соци­ального тела20. Реформу уголовного права дблжно пони­мать как стратегию переустройства власти наказывать в соответствии с модальностями, которые делают ее более


116
19) По поводу критики «избытка власти» и плохого распределения ее в судебном ап­парате см., в частности: С. Dupaty, Lettres sur [a procedure criminelle, 1788; P. L. de Lacretelle, Dissertation sur le ministere public, в: Discours sur le prejnge des peines infamantes, 1784,- G. Target, L'Esprit Лк cahiers presentes лих Etats gmeraux, 1789.

20) Cм. о судебной власти: «Лишенная всякой возможности действовать против по­литического режима государства и не оказывающая ни малейшего влияния на волеизъ-


упорядоченной, более эффективной, постоянной и дета-' лизированной в своих проявлениях, словом — увеличива­ют эффективность власти при снижении ее экономичес­кой и политической себестоимости (отделяя ее, с одной стороны, от системы собственности, купли-продажи, подкупа для получения не только должностей, но и самих приговоров, а с другой — от произвола монархической власти). Новая юридическая теория уголовно-правовой системы фактически открывает новую «политическую экономию» власти наказывать. Отсюда понятно, почему у «реформы» нет единого истока. Реформа не была иници­ирована ни наиболее просвещенными подсудимыми, ни философами, считавшими себя врагами деспотизма и дру­зьями человечества, ни даже общественными группами, противостоящими парламентариям. Вернее, она была вы­ношена не только ими; в глобальном проекте нового рас­пределения власти наказывать и нового распределения ее воздействий сходится много различных интересов. Ре­форма не подготавливалась вне судебного аппарата и не была направлена против всех его представителей; она го­товилась главным образом изнутри — многочисленными магистратами на основе их общих целей и разделявших их конфликтов, вызванных борьбой за власть. Конечно, ре­форматоры не составляли большинства магистратов, но именно законоведы наметили основные принципы ре­формы: должна быть создана судебная власть, недосягае­мая для непосредственного влияния власти короля. Власть, которая будет лишена всякой претензии на зако­нотворчество; будет отделена от отношений собственнос­ти; и не имея иных ролей, помимо судебной, будет испол-
117
явления, соединяющиеся во имя образования или поддержания этого режима, она должна располагать, для того чтобы защитить всех индивидов и все права, такой силой, которая, будучи всемогущественной в деле защиты и поддержания режима, должна превращаться в абсолютный нуль при изменении ее направления в попытке использо­вать ее для угнетения» (N. Bergasse, Rapport a la Constituante stir le pouvoir judiciaire, 1789, p. 11-12).
нять свою единственную функцию в полную силу. Сло­вом, судебная власть должна зависеть отныне не от много­численных, «прерывистых», подчас противоречивых при­вилегий власти суверена, но от непрерывно, сплошь рас­пределяемых воздействий государственной власти. Этот основополагающий принцип определяет общую страте­гию, вмещающую в себя много противоречивых мнений. Мнений философов, таких, как Вольтер, и публицистов, таких, как Бриссо* или Марат; но и магистратов, чьи ин­тересы были все же весьма различными: Ле Трона, совет­ника орлеанского уголовного суда, и Лакретеля, замести­теля прокурора в парламенте; Тарже, который вместе с парламентами противостоял реформе Мопу**; но и Ж. Н. Моро, поддерживавшего королевскую власть про­тив парламентариев; мнения магистратов Сервана и Дю-пати, не соглашавшихся со своими коллегами, и др.

На протяжении XVIII века внутри и вне судебного ап­парата, в каждодневной судебно-уголовной практике и критике институтов формируется новая стратегия практи­ческого отправления власти наказывать. И собственно «реформа», как она формулируется в теориях права или намечается в проектах, представляет собой политическое или философское продолжение этой стратегии и ее изна­чальных целей: сделать наказание и уголовное преследо­вание противозаконностей упорядоченной регулярной функцией, сопротяженной с обществом; не наказывать меньше, но наказывать лучше; может быть, наказывать менее строго, но для того чтобы наказывать более равно, универсально и неизбежно; глубже внедрить власть нака­зывать в тело общества.


118
Итак, рождение реформы связано не с новой чувствитель­ностью, а с новой политикой по отношению к противозаконностям.

Вообще говоря, при королевском режиме во Франции каждый общественный слой располагал собственным по­лем терпимой противозаконности: невыполнение правил, многочисленных эдиктов или указов являлось условием политического и экономического функционирования об­щества. Черта, характерная не только для абсолютизма? Несомненно. Но противозаконности в ту эпоху были столь глубоко укоренены в жизни каждого слоя общества и столь необходимы, что обладали в некотором смысле собственной последовательностью и экономией. Иногда они принимали форму абсолютно законосообразную -как привилегии, предоставляемые некоторым индивидам и общинам, - и превращались в устоявшиеся льготы. По­рой — форму массового неподчинения: десятилетиями, а то и столетиями указы издавались и переиздавались, но никогда не выполнялись. Бывало, законы постепенно предавались забвению и внезапно вновь становились ак­туальными, — то при молчаливом согласии властей, то из нежелания или просто невозможности принудить к ис­полнению закона и задержанию нарушителей. В принци­пе, самые обездоленные слои общества не имели приви­легий: но они извлекали выгоду — в рамках полей, отве­денных им законом и обычаем, — из пространства терпи­мости, завоеванного силой или упорством; и пространст­во это было для них столь необходимым условием сущест-


119
вования, что часто они готовы были пойти на бунт, чтобы отстоять его. Периодически предпринимавшиеся попыт­ки сократить его путем восстановления старых правил или совершенствования репрессивных методов вызывали на­родные волнения, точно так же как посягательства на привилегии возмущали знать, духовенство и буржуазию.

Необходимая противозаконность в специфических формах, порожденных внутри себя каждым слоем общест­ва, была связана с рядом парадоксов. В низших слоях она отождествлялась с преступностью, от которой юридиче­ски (если не морально) ее трудно было отделить: начиная с налоговых правонарушений до нарушения таможенных правил, контрабанды, грабежа, вооруженной борьбы со сборщиками налогов, даже с самими солдатами, и вплоть до бунта наблюдается непрерывность, где трудно провес­ти границы; или, опять-таки, бродяжничество (строго на­казуемое в соответствии с никогда не выполнявшимися указами) со всевозможными хищениями, грабежами, да­же убийствами оказывало радушный прием безработным, рабочим, самовольно покинувшим работодателей, при­слуге, имевшей причины убежать от хозяев, терзаемым подмастерьям, дезертирам, всем тем, кто хотел укрыться от принудительной вербовки на военную службу. Таким образом, преступность растворялась в более широкой противозаконности, к которой простонародье было при­вязано как к условию своего существования; и наоборот, противозаконность была непременным фактором роста преступности. Отсюда двусмысленность народного отно­шения к преступникам. С одной стороны, преступник -особенно контрабандист или крестьянин, сбежавший от


120
помещика-лихоимца, - вызывал к себе искреннюю сим­патию: его насильственные действия рассматривались как прямое продолжение старых битв. С другой стороны, че­ловек, который под прикрытием допускаемой народом противозаконности совершал преступления, наносящие ущерб тому же народу (например, нищенствующий бро­дяга — вор и убийца), легко становился предметом особой ненависти: ведь он делал объектом преступления самых обездоленных, тогда как противозаконность являлась не­отъемлемым условием их существования. Таким образом, вокруг преступников завязывались в узел прославление и порицание; действенная помощь и страх чередовались по отношению к этому подвижному, неустойчивому населе­нию: люди знали, что оно совсем близко, и вместе с тем -что в нем может возникнуть преступление. Народная про­тивозаконность окутывала ядро — преступность, которая была ее крайней формой и ее внутренней опасностью.

Между противозаконностью низов и противозаконно­стью других общественных сословий не было ни полной схожести, ни глубинной противоположности. Вообще го­воря, различные противозаконности, характерные для каждой общественной группы, поддерживали отношения не только соперничества, конкуренции, конфликта инте­ресов, но также взаимной поддержки и участия: землевла­дельцы не всегда осуждали нежелание крестьян платить некоторые государственные или церковные подати; но­вые предприниматели часто приветствовали отказ ремес­ленников соблюдать фабричные правила; весьма широ­кой поддержкой пользовалась контрабанда (что доказы­вает история Мандрэна*, которого любил народ, прини-


121
мали в замках и защищали парламентарии). В XVII веке дело доходило до того, что отказы от уплаты податей и на­логов перерастали в серьезные бунты в далеко отстоящих друг от друга слоях общества. Словом, играпротивозакон-ностей была частью политической и экономической жиз­ни общества. Более того: некоторые преобразования (со­стояние подвешенности, в каком оказались правила Кольбера*, несоблюдение таможенных правил в королев­стве, распад цеховых практик) происходили в бреши, ко­торая ежедневно расширялась народной противозаконно­стью; буржуазия нуждалась в этих преобразованиях; именно они отчасти обеспечивали экономический рост. И терпимость становилась поощрением.

Но во второй половине XVIII века процесс начинает менять направление. Прежде всего, с общим возрастани­ем богатства, но также и по причине бурного демографи­ческого роста главной мишенью народной противозакон­ности становятся не столько права, сколько имущество: мелкое воровство и кражи сменяют контрабанду и воору­женную борьбу против сборщиков налогов. При этом ос­новными жертвами часто оказываются крестьяне, ферме­ры и ремесленники. Несомненно, Ле Трон не преувеличи­вал действительную тенденцию, когда писал, что крестья­не страдают от лихоимства бродяг еще сильнее, чем от требований феодалов: теперь воры обрушиваются на них, словно полчища вредных насекомых, пожирая урожай и разоряя закрома21. Можно сказать, что в XVIII веке посте­пенно нарастает кризис народной противозаконности; и ни волнения в начале Революции (в связи с отменой прав сеньоров), ни позднейшие движения, в которых соединя-


122
лись борьба против прав собственников, политический и религиозный протесты и отказ от несения воинской по­винности, не вернули народной противозаконности бы­лой привлекательности. Далее, хотя значительная часть буржуазии весьма легко приняла противозаконность в от­ношении прав, оказалось, что ей трудно смириться с пре­ступлениями против права собственности. С этой точки зрения совершенно типична проблема крестьянской пре­ступности в конце XVIII века и особенно после Револю­ции22. Переход к интенсивному сельскому хозяйству ока­зывает все более серьезное ограничительное давление на право пользования общинными землями, на традиционно сложившиеся практики, на мелкие оправдываемые про­тивозаконности. Более того, земельная собственность, ча­стично приобретенная буржуазией и освобожденная от феодальных пошлин, некогда ее отягощавших, становит­ся абсолютной собственностью: все послабления, кото­рых крестьянство добилось и сохранило (отмена прежних обязательств или упрочение незаконных практик, как-то: право выпаса скота на чужих лугах после первого покоса, сбор хвороста и т. п.), теперь отменяются новыми земле­владельцами, считающими их просто-напросто воровст­вом (отчего в народе начинается ряд цепных реакций, все более противозаконных или, если хотите, преступных: ло­мают изгороди, крадут и режут скот, поджигают, напада­ют, убивают)23. Противозаконность, затрагивающая пра­ва, хотя часто она обеспечивает выживание наиболее обездоленных, с установлением нового статуса собствен­ности становится противозаконностью в отношении соб­ственности. И как таковая подлежит наказанию.
123
21) G. Le Trosne, Memoire sur les vagabonds, 1764, p. 4.

22) Y.-M. Berce, Croquants et nu-piedst 1974, p. 161.

23) См.: О. Festy, Les Delits ruraux et leur repression




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет