Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem


sous la Revolution et If Consulat



жүктеу 4.49 Mb.
бет6/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
sous la Revolution et If Consulat, 1956; M. Agulhon, La vie sociale en Provence, 1970.
И эта противозаконность, невыносимая для буржуа­зии в отношении земельной собственности, нетерпима и в отношении собственности торговой и промышленной. Развитие портов, возникновение крупных складов, где хранится товар, и огромных цехов (с большим количест­вом сырья, инструментов и готовых изделий, которые принадлежат предпринимателю и с трудом поддаются надзору) тоже требуют строгого подавления противозаконностей. Поскольку богатство начинают вкладывать в товары и машины с невиданным прежде размахом, требу­ется систематический и вооруженный отпор противоза­конности. Это явление, безусловно, особенно ощутимо там, где происходит наиболее интенсивное экономичес-i кое развитие. На примере Лондона Колькхаун с цифрами в руках доказывает настоятельную необходимость сдер­живания многообразных противозаконных практик: по оценкам предпринимателей и страховых компаний, стои­мость украденных товаров, импортированных из Америки и хранящихся на складах по берегам Темзы, достигала в среднем 250 000 фунтов стерлингов в год. В самом лондон­ском порту (не считая арсеналов и окрестных пакгаузов)'1 ежегодно похищали товаров примерно на 500 000 фунтов стерлингов. Надо добавить еще 700 000 фунтов, приходя­щихся на украденное в самом городе. По мнению Кольк-хауна, в этих постоянных расхищениях следует принять во внимание три явления: пособничество и часто активное участие служащих, сторожей, мастеров и рабочих: «Вся­кий раз, когда много рабочих собирается в одном месте, среди них обязательно оказывается много негодяев»; — су­ществование целой организации незаконной торговли,
124
начинающейся в цехах или доках и проходящей через скупщиков краденого (оптовиков, специализирующихся на определенном товаре, и розничных скупщиков, на чьих витринах выставлены «жалкие кучи железяк, лохмотьев, плохой одежды», а в конурах за лавкой спрятаны «дорого­стоящие морские боеприпасы, медные болты и гвозди, куски чугуна и драгоценных металлов, привезенных из за­падной Индии, мебель и поношенная одежда, покупаемая мастеровыми») к перекупщикам и разносчикам, доставля­ющим краденое в далекие села24; — наконец, подделку де­нег (по всей Англии постоянно работали 40-50 фабрик, чеканивших фальшивые деньги). Работу этого огромного предприятия, включающего расхищение и конкуренцию, облегчает целый ряд обычаев: одни из них практически равноценны исторически сложившимся правам (таковы, например, право подбирать куски железа и обрывки снас­тей вокруг судов или перепродавать сахарную крошку); другие носят характер морального одобрения: так, сами воры рассматривают воровство как своего рода контра­банду, которую «они не считают серьезным преступлени­ем»25.

Итак, стало необходимо взять под контроль незакон­ные практики и ввести новое законодательство, их квали­фицирующее. Правонарушения должны быть четко опре­делены и гарантированно караться, в массе отклонений от нормального порядка (то терпимых, то наказуемых слиш­ком жестко, несоразмерно с тяжестью содеянного) необ­ходимо вычленить то, что является нетерпимым правона­рушением, правонарушители должны задерживаться и на­казываться. С овыми формами накопления капитала,


125
24 P. Colquhoun, Traite mr la police de Londres, 1807 (пер. на франц. яз.). Колькха­ун рассматривает эти махинации очень подробно (t. I, p. 153-182, 292—339).

25 Ibid., p. 297-298.
новыми производственными отношениями и новым юри­дическим статусом собственности все народные практи­ки, принадлежащие — в их спокойной, повседневной и терпимой или, наоборот, насильственной форме — к противозаконностям в отношении прав, были силой сведены к противозаконности в отношении собственности. Кража постепенно становится первой из основных лазеек, поз­воляющих обойти закон в движении, преобразующем об­щество юридическо-политического взимания в общество присвоения орудий и продуктов труда. Или, другими сло­вами, экономия противозаконности перестроилась с раз­витием капиталистического общества. Противозакон­ность в отношении собственности отделилась от противо­законности в отношении прав. Это разделение выражает борьбу классов, поскольку, с одной стороны, противоза­конность, наиболее характерная для низших классов, по­сягает на собственность, направлена на насильственное перераспределение собственности, и поскольку, с другой стороны, буржуазия сохраняет за собой противозакон­ность в отношении прав: возможность обходить собствен­ные правила и законы, отгородить для себя огромный сек­тор экономического оборота путем искусного использова­ния пробелов в законе - пробелов, предусмотренных умолчаниями или оставшихся не заполненными благода­ря его фактической терпимости. И это великое перерас­пределение противозаконностей выражается даже в спе­циализации судебных каналов: для преступлений против собственности (кражи) — обычные суды и наказания; для противозаконностей в отношении прав (мошенничество, увиливание от уплаты налогов, неправомерная торговая
126
деятельность) - особые суды, где достигались соглаше­ния, компромиссы, накладывались уменьшенные штра­фы и т. п. Буржуазия оставила за собой богатую область противозаконности в отношении прав. И в то самое вре­мя, когда совершается этот раскол, вырисовывается необ­ходимость постоянного надзора, главным образом — за противозаконностью в отношении собственности. Теперь необходимо избавиться от прежней экономии власти на­казывать, основывающейся на принципе путаной и пре­рывистой множественности инстанций, от распределения и концентрации власти соотносительно с фактической инерцией и неизбежным попустительством, от наказаний, зрелищных в своих проявлениях и не продуманных в при­менении. Необходимо определить стратегию и методы на­казания, которые позволили бы заменить экономию су­дебных издержек и чрезмерности экономией непрерыв­ности и постоянства. Короче говоря, реформа уголовного права возникла на стыке борьбы со сверхвластью суверена и с инфравластью противозаконностей, право на которые завоевано или терпится. И реформа оказалась не просто временным результатом чисто случайного столкновения по той причине, что между сверхвластью и инфравластью образовалась целая сеть отношений. Форма верховной монархической власти, возлагая на суверена дополни­тельную ношу зрелищной, неограниченной, персональ­ной, неравномерной и «прерывистой» власти, предостав­ляет подданным свободу для постоянной противозакон­ной деятельности; такая противозаконность — своего рода коррелят монархической власти. А значит, выступать про­тив различных прерогатив монарха — то же, что выступать
127
против существования противозаконностей. Эти две ми­шени продолжают друг друга. И в зависимости от обстоя­тельств и конкретных тактик реформаторы делали ударе­ние на той или другой. Примером может служить Ле Трон, физиократ и советник орлеанского уголовного суда. В 1764 г. он опубликовал исследование о бродяжничестве, этом рассаднике воров и убийц, «которые живут в общест­ве, не являясь его членами», ведут «настоящую войну про­тив всех граждан» и находятся среди нас «в состоянии, кое существовало, видимо, до установления гражданского об­щества». Он требует применения к бродягам наиболее су­ровых наказаний (что характерно, он удивляется тому, что принято относиться к ним более снисходительно, чем к контрабандистам); он хочет, чтобы полиция была укреп­лена, чтобы коннополицейская стража преследовала бро­дяг с помощью населения, страдающего от их набегов; он требует, чтобы эти бесполезные и опасные люди «были приструнены государством и принадлежали ему, как рабы хозяевам»; если же понадобится, следует устраивать мас­совые облавы в лесах и выкуривать бродяг из их логовища, причем всякий, кто поймает бродягу, должен получить вознаграждение: «Убившему волка платят 10 ливров. А бродяга много более опасен для общества»26. В 1777 г. во «Взглядах на уголовное правосудие» тот же Ле Трон требу­ет, чтобы прерогативы стороны обвинения были сокраще­ны, чтобы обвиняемые считались невиновными вплоть до возможного осуждения, чтобы судья был справедливым арбитром в споре между ними и обществом, чтобы законы были «незыблемыми, постоянными и как можно более четко определенными» и подданные знали, «за что их на-
128
казывают», чтобы судьи были просто «инструментом закона»27. Для Ле Трона, как и для многих других в ту эпоху, борьба за установление границ власти наказывать была не­посредственно связана с необходимостью более строгого и постоянного контроля над народной противозаконнос­тью. Понятно, почему критика публичной казни имела столь важное значение для реформы уголовного права: казнь была формой, зримо соединявшей в себе неограни­ченную власть суверена и вечно бодрствующую народную противозаконность. Гуманность наказаний есть правило для режима наказаний, устанавливающее их пределы для обеих сторон. «Человек», которого дблжно уважать в нака­зании, является юридической и моральной формой, при­даваемой этому двустороннему установлению пределов.

Но хотя верно, что реформа как теория уголовного права и как стратегия власти наказывать обрела четкие контуры в точке совпадения двух указанных целей, своей устойчивостью в будущем она обязана тому, что в течение долгого времени на переднем плане оставалась вторая из них. Именно потому, что давление на народные противо­законности стало — в период Революции, затем в эпоху империи и, наконец, на протяжении всего XIX столетия — важнейшим императивом, реформа смогла перейти от стадии проекта к институционализации и практическому осуществлению. Иными словами, хотя новое уголовное законодательство как будто бы предполагает смягчение наказаний, более четкую их кодификацию, заметное со­кращение произвола, более широкое согласие относи­тельно власти наказывать (в отсутствии более реального распределения ее отправления), в действительности оно


129
26 G. Lc Trosne, Mtmoin sur lei vagabonds, 1764, p. 8, 50, 54, 61-62.

27 G. Le Trosne, Vuts sur Injustice criminellt, 1777, p. 31, 37, 103-106.

9 M. Фуко


основывается на перевороте в традиционной экономии противозаконностей и на жесткой необходимости поддер­живать их новое регулирование. Система уголовных нака­заний должна рассматриваться как механизм, призван­ный дифференцированно управлять противозаконностями, а не уничтожить их все.

Поставить новую цель и изменить масштаб. Определить новую тактику для достижения цели, тактику, которая яв­ляется теперь более тонкой, но также и более широко рас­пространенной в общественном теле. Найти новые мето­ды регулирования наказания и адаптации его последст­вий. Установить новые принципы регуляции, совершен­ствования, обобщения и унификации искусства наказы­вать. Сделать однородным его применение. Снизить эко­номическую и политическую стоимость наказания путем увеличения его эффективности и числа каналов. Словом, создать новую экономию и новую технологию власти на­казывать. Таковы, несомненно, существенно важные за­дачи уголовно-судебной реформы в XVIII веке.

На уровне принципов новая стратегия легко вписыва­ется в общую теорию договора. Гражданину предлагается принять раз и навсегда вместе с законами общества и тот закон, в соответствии с которым он может быть наказан. Тогда преступник оказывается существом, парадоксаль­ным с юридической точки зрения. Он нарушил договор и потому является врагом всего общества; но при этом он участвует в применяемом к нему наказании. Малейшее
130
преступление направлено против всего общества, и все общество — включая преступника — участвует в малейшем наказании. Следовательно, уголовное наказание есть обобщенная функция, сопротяженная со всем телом об­щества и с каждым его элементом. Здесь встает проблема «меры» и экономии власти наказывать.

Действительно, правонарушение противопоставляет индивида всему общественному телу; для того чтобы на­казать его, общество вправе подняться против него всем корпусом. Борьба неравная: все силы, вся мощь, все пра­ва - у одной стороны. И справедливо: ведь дело касается защиты каждого индивида. Так устанавливается грозное право наказывать, ибо правонарушитель становится об­щим врагом. На самом деле он хуже врага, поскольку на­носит удары изнутри общества, - он предатель. «Чудови­ще». Как же обществу не иметь абсолютного права на не­го? Как не требовать его простого и безусловного уничто­жения? И если справедливо, что принцип наказаний дол­жен быть записан в договоре, то разве, рассуждая логиче­ски, граждане не должны признать справедливой высшую меру наказания для тех из них, кто нападает на все обще­ственное тело? «Всякий злоумышленник, посягая на зако­ны общественного состояния, становится, по причине своих преступлений, мятежником и предателем родины; в такой ситуации сохранение государства несовместимо с сохранением жизни преступника; один из двух должен погибнуть; виновного предают смерти не как гражданина, но как врага»28. Право наказывать из мести суверена пре­вращается в защиту общества. Но оно снова включает в себя элементы столь сильные, что становится едва ли не


131
28) Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Кн. II, гл. V. Заметим, что эти идеи Рус­со были взяты на вооружение в Конституанте некоторыми депутатами, стремившими­ся сохранить систему крайне строгих наказаний. И весьма любопытно, что принципы «Общественного договора» могли быть использованы для поддержки старого соответ­ствия между жестокостью преступления и жестокостью наказания. «Защита, полагаю­щаяся гражданам, требует, чтобы наказания измерялись жестокостью преступлений и чтобы человечность не приносилась в жертву во имя человечества» (Мужен де Рокфор, который цитирует приведенный параграф «Общественного договора», см.: Mougins de Roquefort, Discours a la Consticuante, Archivesparlementaires, t. XXVI, p. 637).
еще более грозным. Злоумышленник спасается от угрозы, которая по самой своей природе избыточна, но подверга­ется ничем не ограниченному наказанию. Возврат к устра­шающей чрезмерной власти. И отсюда необходимость ус­тановить для власти наказывать принцип умеренности.

«Кто не содрогнется от ужаса, читая в истории об ужасных и бессмысленных мучениях, которые изобрета­лись и хладнокровно применялись чудовищами, называв­шими себя мудрыми?»29 Или: «Законы призывают меня к ужаснейшему наказанию преступлений. Я соглашаюсь, разъяренный преступлением. Но что это? Моя ярость пре­восходит само преступление... Боже, запечатлевший в на­ших сердцах отвращение к страданиям нашим собственным и наших ближних, неужели те самые твари, что созданы Тобой слабыми и чувствительными, изобрели столь варварские, столь утонченные пытки?»30 Принцип уме­ренности наказаний, даже по отношению к врагу общест­венного тела, формулируется сначала как душевное дви­жение. Скорее, как крик, что вырывается из тела, возму­щенного зрелищем (пусть даже воображаемым) чрезмер­ной жестокости. Принцип, по которому уголовно-испол-нительная система должна оставаться «гуманной», рефор­маторы формулируют от первого лица. Словно в нем не­посредственно выражается чувствительность того, кто го­ворит; словно философ или теоретик во плоти встает меж­ду палачом и жертвой, чтобы утвердить собственный за­кон и навязать его наконец всей экономии наказания. Не означает ли этот лиризм неспособность рационально обосновать расчет наказания? Где можно найти грань между принципом договора, изгоняющим преступника из


132
общества, и образом чудовища, «изрыгаемого» природой, как не в самой человеческой природе, которая проявляет­ся - не в строгости закона, не в жестокости преступни­ка—в чувствительности разумного человека, создающего закон и не совершающего преступлений?

Но обращение к «чувствительности» не выражает в точном смысле теоретическое бессилие. В сущности, оно содержит в себе расчет. Требующие уважения к себе тело, воображение, сердце на самом деле принадлежат не нака­зываемому преступнику, а людям, подписавшим договор и имеющим право применить к преступнику власть, дава­емую объединением. Страдания, которые должны исклю­чать любое смягчение наказаний, — страдания судей или зрителей, испытывающих душевную черствость, жесто­кость, порождаемые знанием, или, наоборот, необосно­ванную жалость и снисходительность: «Боже, помилуй мягкие, чувствительные души, на которые сии ужасные казни воздействуют как род пытки»31. Что требует заботы и расчета, так это обратные последствия наказания для карающей инстанции и отправляемой ею власти.

Здесь корни принципа, согласно которому всегда сле­дует применять «гуманные» наказания к преступнику, хо­тя он вполне может быть предателем и чудовищем. Если отныне закон должен обращаться «гуманно» с теми, кто «вне природы» (тогда как прежнее правосудие негуманно обращалось с теми, кто «вне закона»), то не по причине некой глубинной человеческой природы, сокрытой в пре­ступнике, а ради необходимого регулирования воздейст­вий власти. Именно экономическая «рациональность» и должна рассчитывать наказание и предписывать соответ-
133
29 Вессаriа, Des deiits et des peines, ed. 1856, p. 87.

30 P. L. de Lacretelle, Discours sur le prejuge des peines infamantes, 1784, p. 129.
ствующие методы. «Гуманность» — почтительное наиме­нование экономии и ее скрупулезных расчетов. «В том, что касается наказания, минимум диктуется гуманностью и рекомендуется политикой»32.

Для того чтобы понять эту технику и политику наказа­ния, представим себе предельное преступление: чудовищ­ное злодеяние, попирающее самые непреложные законы. Оно совершилось бы на самой грани возможного, в столь необычных условиях, в столь глубокой тайне, с такой бе­зудержностью, что не могло бы не быть уникальным, во всяком случае, последним в своем роде: никто никогда не смог бы повторить его; никто не смог бы избрать его при­мером для себя или даже возмутиться им. Оно обречено на бесследное исчезновение. Этот аполог33 о «крайнем пре­ступлении» для новой уголовно-правовой системы есть то же, что первородный грех - для прежней: чистая форма, в которой проявляется смысл наказания.



Должно ли быть наказано такое преступление? Какова в таком случае мера наказания? Какова польза от наказа­ния его для экономии власти наказывать? Наказание за такое преступление было бы полезно в той мере, в какой позволило бы возместить «ущерб, причиненный общест­ву»34. И вот, если оставить в стороне собственно матери­альный ущерб — который, даже когда он невозместим, как в случае убийства, имеет малое значение для общества в целом, - вред, причиняемый преступлением телу общест­ва, заключается в вызываемом им беспорядке: в провоци­руемом возмущении, подаваемом примере, желании по­вторить его, если оно не наказано, в возможности его ши­рокого распространения. Наказание может быть полез-
134
"A. Duport, Discours a la Constituante, 22 decembre 1789, Archives parlementaires, t. X, p. 744. В подтверждение этого тезиса сошлемся на различные конкурсы, органи­зованные в конце XVIII века научными обществами и академиями. Как совместить «мягкость следствия и наказаний с гарантированностью быстрого и образцового нака­зания, так, чтобы гражданское общество обрело наибольшую возможную гарантию свободы и гуманности» (Societe economique de Berne, 1777; Марат ответил: «Планом уго­ловного законодательства»); каковы «способы смягчения строгости уголовных законов Франции, не наносящие вреда общественной безопасности» (Academic de Chalons-sur-Магне, 1780; победили Бриссо и Бернарди); «способствует ли крайняя жестокость зако-
ным, если имеет целью следствия преступления, т. е. ряд беспорядков, которые оно может инициировать. «Соот­ношение между наказанием и характером преступления определяется влиянием нарушения договора на общест­венный порядок»35. Но влияние преступления не обяза­тельно прямо пропорционально его жестокости: преступ­ление, ужасающее сознание, часто влечет за собой мень­ше последствий, чем проступок, который все терпят и го­товы повторить. Великие преступления — редкость; с дру­гой стороны, существует опасность, несомая и распрост­раняемая обычными преступлениями. Поэтому не следу­ет искать качественной зависимости между преступлени­ем и наказанием, их равенства в жестокости: «Могут ли вопли несчастного пытаемого вернуть из глубин безвоз-вратно ушедшего уже совершенное деяние?»36. Надо рас-считывать наказание, памятуя о его возможном повторе­нии, а не в зависимости от характера преступления. Надо принимать во внимание будущий беспорядок, а не про­шлое правонарушение. Надо добиваться того, чтобы у злоумышленника не возникло желания повторить пре­ступление и чтобы возможность появления подражателей была исключена37. Итак, наказание должно быть искусст­вом последствий; вместо того чтобы противопоставлять чрезмерность наказания чрезмерности проступка, надле­жит соразмерять друг с другом два следующих за преступ­лением ряда: его собственные следствия и следствия нака­зания. Преступление, не имеющее последствий, не требу­ет наказания; так же как (по другой версии того же аполо­га) общество, находящееся на грани распада и исчезнове­ния, не имеет права возводить эшафоты. Самое «предель-
135
нов снижению числа и смягчению чудовищности преступлений в дурном государстве?» (Academic de Marseille, 1786; лауреатом стал Эймар).

33 G. Target, Observations sur leprcyet du Code petal, цитируется по: Lccre, La Legislation dela Prance, t. XXIX, p. 7-8. В измененном виде тот же аполог приводится у Канта.

34 С. Е. de Pastoret, Des bis finales, 1790, t. II, p. 21. K G. Filangieri, La Science de la legislation, 1786, t. IV, p. 214 (пер. на франц. яз.). 36 Beccaria, Des delits et despeines, 1856, p. 87.

" «Общество не находит в налагаемых им наказаниях варварского наслаждения, вызываемого страданиями человеческого существа; оно видит в них необходимую пре-


ное» из преступлений не может не остаться безнаказан­ным.

Это старая концепция. Наказание исполняло роль примера задолго до реформы XVIII века. То, что наказа­ние направлено в будущее и что по крайней мере одной из его главных функций является предотвращение преступ­ления, было одним из расхожих обоснований права нака­зывать. Но является и новое: профилактика преступлений как результат наказания и его зрелищное™ - а следова­тельно, и чрезмерности - становится теперь принципом экономии наказания и мерой его справедливых масшта­бов. Необходимо наказывать ровно в той мере, какая до­статочна для предотвращения возможного преступления. Следовательно, наблюдается изменение в самой механике примера: в уголовно-правовой системе, использующей публичные казни и пытки, пример является ответом на преступление; он должен, посредством своего рода двой­ственной демонстрации, обнаруживать преступление и в то же время - взнуздывающую его власть монарха. В уго­ловно-правовой системе, где наказание рассчитывается с учетом последствий преступления, пример должен отсы­лать обратно к преступлению, но в предельно сдержанной форме, указывать на вмешательство власти, но макси­мально экономно; в идеальном случае он должен также препятствовать последующему новому оживлению и пре­ступления, и власти. Отныне пример - не обнаруживаю­щий, проявляющий ритуал, но знак, служащий препятст­вием. Посредством этой техники карательных знаков, разворачивающей в противоположную сторону все вре­менное поле уголовно-правового наказания, реформато-


136
досторожлость для предупреждения подобных преступлений, для защиты общества от зол, какие приносит убийство» (A. Barnave, Discours a la Constituante, Archives par-lementains, t. XXVII, 6 juin 1791, p. 9).
ры хотели дать власти наказывать экономичный, эффек­тивный инструмент, который способен распространиться по всему телу общества, кодифицировать все его поведе­ние, а значит, уменьшить всю неопределенную область противозаконностей. Семиотическая техника, которой пытаются вооружить власть наказывать, основывается на пяти-шести основных правилах.

Правило минимального количества. Преступление со­вершается потому, что обеспечивает определенные выго­ды. Если связать с идеей преступления идею скорее невы­годы, нежели выгоды, оно перестанет быть желаемым. «Для достижения цели наказания достаточно, чтобы при­чиняемое им зло превышало выгоду, которую виновный мог бы извлечь из преступления»38. Можно и даже нужно признать родственность преступления и наказания, но уже не в прежней форме, где публичная казнь должна бы­ла быть равна преступлению по силе и вдобавок обнару­живать избыточную власть суверена, осуществляющего законное мщение; квазиравенство на уровне интересов: чуть выгоднее избежать наказания, чем пойти на риск, связанный с преступлением.

Правило достаточной идеальности. Если мотивом пре­ступления является ожидаемая выгода, то эффективность наказания заключается в ожидаемой невыгоде. Поэтому «боль»*, составляющая сердцевину наказания, — не столь­ко действительное ощущение боли, сколько идея боли, неудовольствия, неудобства, — «боль» от идеи «боли». На­казание должно использовать не тело, а представление. Или, точнее, если оно использует тело, то не столько как субъекта, переживающего боль, сколько как объект пред-
137
38 Beccaria, dAiu et ties f fines Tnatt da, p. 89.
ставления: воспоминание о боли должно предотвратить повторение преступления, точно так же как зрелище, сколь угодно искусственное, физического наказания мо­жет предотвратить распространение заразы преступления. Но не боль как таковая является инструментом техники наказания. Следовательно, надо по мере возможности из­бегать торжественных эшафотов (за исключением тех слу­чаев, когда требуется действенное представление). Тело «выпадает» как субъект наказания, но не обязательно как элемент зрелища. Упразднение публичных казней, кото­рое при возникновении теории получило лишь лириче­ское выражение, теперь может быть выражено рациональ­но: максимальное значение надо придавать представле­нию боли, а не телесной реальности ее.

Правило побочных эффектов. Наказание должно ока­зывать наибольшее воздействие на тех, кто еще не совер­шил проступка; рассуждая логически, если можно быть уверенным в том, что преступник не совершит преступле­ние повторно, то это должно доказывать другим, что он наказан. Центробежное усиление воздействия, приводя­щее к парадоксу: в расчете наказаний наименее интерес­ным элементом является преступник (если нет оснований полагать, что он совершит преступление еще раз). Бекка-риа иллюстрирует этот парадокс, предлагая заменить смертную казнь пожизненным рабством. Не является ли такое наказание физически более жестоким, чем смерть? Вовсе нет, говорит Беккариа: ведь боль, причиняемая раб­ством, подразделяется для осужденного на столько же ча­стей, сколько мгновений ему осталось жить; это беско­нечно делимое наказание, элейское, куда менее суровое,
138
чем исполнение смертного приговора, недалеко отстоя-щее от публичной казни. Но для тех, кто видит рабов или представляет их себе, претерпеваемые ими страдания кон­центрируются в одной-единственной мысли; все моменты рабства стягиваются в одно представление, которое стано­вится поэтому более ужасным, чем мысль о смерти. Это экономически идеальное наказание: оно минимально для того, кто его претерпевает (и будучи превращен в раба, не способен совершить свое преступление еще раз), и макси­мально для того, кто рисует его в воображении. «Среди на­казаний и способов их применения соразмерно преступ­лениям надо выбирать средства, производящие наиболее длительное впечатление на умы людей и наименее жесто­кие по отношению к телу преступника»39.

Правило абсолютной достоверности. Мысль о всяком преступлении и ожидаемой от него выгоде должна быть связана с мыслью о наказании и его результате — совер­шенно определенной невыгоде; связь между ними должна расцениваться как необходимая и неразрывная. Этот об­щий элемент достоверности, обеспечивающий эффектив­ность уголовно-исполнительной системы, включает ряд конкретных мер. Законы, квалифицирующие преступле­ние и устанавливающие наказание, должны быть абсо­лютно ясными, «с тем чтобы каждый член общества мог отличить действия преступные от действий добродетель­ных»40. Законы должны быть опубликованы и доступны каждому; нужны не устные традиции и обычаи, а пись­менное законодательство - «прочный памятник, напоми­нающий об общественном договоре», открытые для все­общего ознакомления печатные тексты: «Лишь книгопе-
139
39 Beccaria, Dfs delits et des f fines, p. 87.

40 J. P. Brissot, Theoricdes lois crimintUes, 1781,1.1, p. 24.
чатание делает хранителем священного свода законов все общество, а не горстку избранных»41. Монарх должен от­казаться от права прощения, и тогда сила, присутствую­щая в мысли о наказании, не будет ослабляться надеждой на монаршее вмешательство: «Дать знать людям, что пре­ступление может быть прощено и что наказание не явля­ется его непременным следствием, значит взлелеять в них надежду на безнаказанность... законы должны быть не­умолимыми, а те, кто приводит их в исполнение, непре­клонными»42. А главное, ни одно совершённое преступле­ние не должно ускользнуть от взгляда тех, кто вершит пра­восудие. Ничто так не ослабляет действие законов, как на­дежда на безнаказанность. Можно ли утвердить в умах граждан строгую связь между преступлением и наказани­ем, если известен коэффициент, определяющий малую вероятность последнего? Не приходится ли делать наказа­ние тем более устрашающим и жестоким, чем менее стра­шатся его по причине необязательности его исполнения? Вместо того чтобы подражать старой системе и быть «строже, надо быть бдительнее»43. Отсюда идея, что меха­низм правосудия надо усилить органом надзора, который работал бы с ним в одной связке и позволял бы либо пре­дотвращать преступления, либо, если они уже совершены, арестовывать преступников; полиция и юстиция должны действовать вместе, как два взаимодополнительных эле­мента одного процесса: полиция — гарантируя воздейст­вие «общества на каждого индивида», юстиция - гаранти­руя «права индивидов по отношению к обществу»44; таким образом каждое преступление будет выведено на свет дня и непременно наказано. Но необходимо также, чтобы су-
140
41 Beccaria, Des deiits et des peines, p. 26.

" Beccaria, ibid. См. также Бриссо: «Если помилование справедливо, то закон плох; при хорошем законодательстве помилования — лишь преступления против зако­на» (Brissot, Theorie des lots criminelles, 1781, t. I, p. 200).

43 G. de Mably, De la legislation, (Euvres computes, 1789, t. IX, p. 327. См. также: «В необходимости исполнять свой долг всех убеждает не столько жестокость наказа­ний, сколько неукоснительность, с какой они исполняются» (Vattel, Le Droit del gem, 1786, p. 163).

" A. Duport, «Discours a la Constituante», Archivesparlememains, t. XXI, p. 45.
допроизводство не было тайным, чтобы причины, по ко-торым обвиняемого осуждают или оправдывают, были из­вестны всем и чтобы каждый мог знать основания для на­казания: «Пусть судья выскажет свое мнение во всеуслы­шание, пусть зачитает в суде текст закона, на основании которого выносится обвинительный приговор... пусть су­дебные процедуры, сокрытые во мраке судейских канце­лярий, будут открыты всем гражданам, интересующимся судьбой осужденного»45.

Правило общей истины. Совершенно банальный прин­цип, за которым скрывается важное преобразование. Ста­рая система судебных доказательств, применение пыток, вырывание признаний, использование публичной казни, тела и зрелища для воспроизведения истины в течение долгого времени изолировали уголовно-правовую прак­тику от обычных форм доказательства: полудоказательст­ва производили полуистины и полупреступников; слова, вырванные под пытками, считались более ценными и правдивыми; предположение о виновности влекло опре­деленную степень наказания. Неоднородность этой сис­темы и обычной системы доказательства стала скандалом лишь тогда, когда власти наказывать для ее собственной экономии потребовалась атмосфера неопровержимой очевидности. Как можно неразрывно связать в сознании людей мысль о преступлении с мыслью о наказании, если реальность наказания не всегда следует за реальностью преступления? Установление этой связи во всей очевид­ности и в соответствии с общепризнанными методами становится задачей первостепенной важности. Верифика­ция преступления должна подчиняться критериям, об-
141
' G. de МаЫу, De la legislation, (Euvres completes, 1789, t. IX, p. 348.
щим для всякой истины. В используемых аргументах, в получаемых доказательствах судебное суждение должно быть однородно со всяким нормальным суждением. Ста­ло быть, налицо отказ от «судебного» доказательства, от­каз от пытки, потребность в полной демонстрации для удостоверения истины, уничтожение какого бы то ни бы­ло соотношения между степенями подозрения и степеня­ми наказания. Подобно математической истине, истин­ность преступления должна быть признана только в том случае, если она полностью доказана. Отсюда вытекает, что вплоть до окончательного доказательства факта совер­шенного преступления обвиняемый должен считаться не­виновным и что для получения доказательства судья дол­жен использовать не ритуальные формы, а обычные инст­рументы, обычный человеческий разум, присущий также философам и ученым: «Теоретически я рассматриваю су­дью как философа, который намерен открыть интересную истину... Мудрость его позволит ему охватить все обстоя­тельства и взаимоотношения, свести воедино или развес­ти все, что надо свести или развести, дабы прийти к здра­вому суждению»46. Расследование, упражнение обычного разума, отставляет старую инквизиторскую модель и при­нимает куда более гибкую, дважды удостоверенную (на­укой и здравым смыслом) модель эмпирического исследо­вания. Отныне судья подобен «штурману, ведущему судно между скалами»: «Какие доказательства или улики будут сочтены достаточными? — Никто не дерзнет определить это в общей форме. Поскольку обстоятельства подверже­ны бесконечным изменениям, поскольку доказательства и улики необходимо черпать из обстоятельств, яснейшие
142
доказательства и улики должны изменяться соответствен­но»47. Отныне судебно-правовая практика должна подчи­няться общему или, скорее, комплексному режиму исти­ны, в котором разнородные элементы - научное доказа­тельство, свидетельство органов чувств и здравый смысл — переплетаются, с тем чтобы сформировать «глубинное убеждение» судьи. Хотя уголовное правосудие сохраняет формы, гарантирующие его справедливость, отныне оно открывается для любых истин, если они очевидны, хоро­шо обоснованны и общепризнанны. Судебный ритуал сам по себе уже не производит отдельную истину. Его возвра­щают в поле общих доказательств. С многочисленными научными дискурсами завязываются трудные, бесконеч­ные отношения, которые уголовное правосудие пока не способно контролировать. Хозяин правосудия отныне не является хозяином его истины.

Правило оптимальной спецификации. Для того чтобы судебно-правовая семиотика покрывала все поле проти-возаконностей, уменьшения количества которых добива­ются, все правонарушения должны получить определе­ние; все они должны быть классифицированы и собраны в виды. Следовательно, необходим кодекс, причем доста­точно точный, где был бы четко обозначен каждый тип правонарушения. Молчание закона не должно взращи­вать надежду на безнаказанность. Требуется исчерпываю­щий, ясный кодекс, определяющий преступления и уста­навливающий наказания4*. Но та же настоятельная необ­ходимость полного совпадения всех возможных правона­рушений и следствий-знаков наказания заставляет идти дальше. Мысль об одном и том же наказании восприни-
143
46 G. Seigneux de Correvon, Essai sur iusage de la torture,

<7 P Risi, Observations de jurisprudence criminelle, 1758, p. 53 (пер. на франц. яз.). * На эту тему см.. в частности: S. Linguet, Necessite d'une re'forme de I'administration 1764, p. 8.
мается по-разному: штраф не пугает богатого, как бесчес­тье не пугает человека с дурной репутацией. Вред, причи­няемый преступлением, и значение последнего как при­мера различны в зависимости от общественного положе­ния правонарушителя: преступление, совершенное знат­ным, наносит больший ущерб обществу, чем преступле­ние простолюдина49. Наконец, наказание должно предот­вращать повторение преступления, а значит, учитывать глубинную природу самого преступника, возможную сте­пень его порочности, внутреннее качество его воли: «Из двух людей, совершивших одинаковую кражу, кто вино­вен больше — тот, кто едва сводит концы с концами, или тот, кто купается в роскоши? Из двух клятвопреступников кто виновен больше — тот, кому с малых лет внушали чув­ство чести, или тот, кто был предоставлен сам себе и не знал преимуществ образования?»50 Одновременно с необ­ходимостью параллельной классификации преступлений и наказаний возникает необходимость индивидуализации наказания в соответствии с особым характером каждого преступника. Эта индивидуализация ляжет тяжелым гру­зом на всю историю современного уголовного права; ее корни именно здесь: в терминах теории права и в соответ­ствии с требованиями повседневной практики индивиду­ализация, несомненно, прямо противоположна принципу кодификации; но с точки зрения экономии власти нака­зывать и методов, с помощью которых хотят распростра­нить по всему общественному телу точно подогнанные знаки наказания — без излишества, но и без лакун, без не­нужного «расходования» власти, но и без робости, — ста­новится очевидно, что кодификация системы преступле-
144
49 P. L. de Lacretelle, Disc ours sur les peines infamanta, 1784, p. 144.

50 J.-P. Marat, Plan de legislation criminelle, 1780, p. 34.
ния—наказания и модуляция пары преступник—наказа­ние идут бок о бок, что одно требует другого. Индивидуа­лизация предстает как конечная цель точно подогнанного кодекса.

Но индивидуализация по своей природе совершенно отлична от модулирования наказания в старой правовой системе. Для уточнения характера наказания старая сис­тема - и в этом она следовала христианской пенитенциар­ной практике — использовала два ряда переменных: «об­стоятельства» и «намерения», т. е. элементы, позволяю­щие квалифицировать деяние как таковое. Модулирова­ние наказания принадлежало к «казуистике» в широком смысле слова51. Теперь же зарождается модулирование, относящееся к самому правонарушителю, к его характеру, образу жизни и мыслям, к его прошлому, к «качеству», а не к намерению его воли. Угадывается, как пока еще не за­полненное место, то пространство, где в судебно-право-вой практике психологическое знание придет на смену казуистической системе права. Конечно, в конце XVIII века до этого момента еще далеко. Связь между ко­дексом и индивидуализацией искали в научных моделях той эпохи. Естественная история предлагала, несомнен­но, наиболее адекватную схему: таксономию видов, пост­роенную как их непрерывная градация. Стремятся стать этаким Линнеем* для области преступлений и наказаний, добиться, чтобы каждое конкретное правонарушение и каждый наказуемый индивид могли без малейшей опас­ности произвола войти в сферу действия общего закона. «Необходимо составить таблицу всех родов преступлений, которые можно наблюдать в различных странах. Сообра-


145
51 Относительно неиндивидуализирующего характера казуистики см.: P. Cariou, La Uealites casuistiques (диссертация, машинопись).
зуясь с перечнем преступлений, надо произвести деление на виды. Наилучшим основанием для деления является, на мой взгляд, различие целей. Деление должно быть та­ким, чтобы каждый вид совершенно четко отличался от другого и чтобы каждое конкретное преступление, рас­сматриваемое во всех его отношениях, помещалось между тем, что должно предшествовать ему, и тем, что должно следовать за ним, в строжайшем порядке. Необходимо, наконец, сопоставить эту таблицу с другой, классифици­рующей наказания, так чтобы обе точно соответствовали друг другу»52. В теории или, скорее, в мечтах двойная так­сономия наказаний и преступлений должна разрешить проблему: но как применить сформулированные законы к конкретным индивидам?

Вдали от этой умозрительной модели в ту же эпоху со­здаются формы антропологической индивидуализации, пока в самом приблизительном виде. Рассмотрим снача­ла понятие рецидива. Нельзя сказать, что оно не было из­вестно старому уголовному праву53. Но теперь оно стано­вится характеристикой самого преступника, способной изменить вынесенный приговор: согласно законодатель­ству 1791 г., рецидивисты почти во всех случаях подверга­лись удвоенному наказанию; закон от флореаля* года X предписывал клеймить их буквой «Р»; а уголовный ко­декс 1810г. налагал на них либо максимально возможное нормальное наказание, либо чуть более суровое. Учиты­вая рецидив, метят не в человека, который совершил уго-ловно наказуемое деяние, а в преступного субъекта как такового, в намерение воли, что проявило его внутренне преступный характер. Постепенно, по мере того как объ-


146
52 P. L. de Lacretelle, Reflexions iur la legislation penale, в: Discoun sur les feines iitfamantes, 1784, p. 351-352.

" Вопреки мнениям Карно или Ф. Элье и Шово, повторное преступление совер­шенно четко наказывалось в соответствии с рядом законов, действовавших при коро­левском режиме. Уложение 1549 г. провозглашает, что злоумышленник, совершающий повторное преступление, является «существом мерзким, гнусным, в высшей степени гибельным и опасным для общественного блага»; рецидивы богохульства, кражи, бро­дяжничества и т. п. карались особыми наказаниями.


ектом судебно-правового вмешательства становится не преступление, а преступность, противопоставление пре­ступника, совершившего преступление впервые, и реци­дивиста приобретает большее значение. И исходя из это­го противоположения, усиливая его в некоторых пунктах, тогда же формируется понятие преступления «по страс­ти» — невольного, непредумышленного преступления, связанного с исключительными обстоятельствами, кото­рые, хотя и не извиняют его вполне (в отличие от безу­мия), все же не позволяют считать его обычным преступ­лением. Уже в 1791 г. Ле Пелетье заметил, что тонкая гра­дация наказаний, представленная им Конституанте, спо­собна отвратить от преступления «злоумышленника, хладнокровно планирующего злодеяние», ибо его может остановить мысль о наказании; с другой стороны, эта гра­дация бессильна против преступлений, вызванных «не­истовыми страстями, которые пренебрегают последстви­ями»; но это не имеет значения, поскольку такие пре­ступления не обнаруживают в их авторах «укоренившей­ся злокозненности»54.

За гуманизацией наказаний просматриваются все те правила, что предписывают или, скорее, требуют «мягко­сти» как рассчитанной экономии власти наказывать. Но они также вызывают смещение точки приложения упомя­нутой власти: отныне это уже не тело с ритуальной игрой чрезмерных страданий, торжественных клеймений в ри­туале публичной казни; это сознание или, скорее, игра представлений и знаков, циркулирующих молчаливо, но необходимым и очевидным образом в сознании всех и каждого. Более не тело, а душа, сказал Мабли. И совер-


147
4 Le Peletier de Saint-Fargeau, Archivesparlemenlaires, t. XXVI, p. 321—322. Год спус­тя Беллар выступил с речью, которую можно считать первой речью в защиту преступ­ника, совершившего убийство из ревности; это произошло в связи с процессом Гра. См.: Annales du barreau moderne, 1823, t. Ill, p. 34.
шенно ясно, что он имел в виду: коррелят техники власти. Старые карательные «анатомии» отброшены. Но действи­тельно ли мы вступили в эру нетелесных наказаний?

Итак, в исходной точке можно поместить политический проект «квадрильяжа» противозаконностей, cкpyпyлeзнo^ го разнесения их по клеточкам, проект, обобщающий функцию наказания и распределяющий с целью контроля власть наказывать. Отсюда вырисовываются две линии объективации преступления и преступника. С одной сто­роны, преступник, рассматриваемый как общий враг, пре-» следование которого отвечает общим интересам, выпада­ет из договора, дисквалифицирует себя как гражданина и возникает как дикая часть природы, как бы неся ее в себе; он предстает негодяем, чудовищем, сумасшедшим, воз­можно — больным и, вскоре, «ненормальным». Именно в этом качестве он подвергнется однажды научной объекти­вации и соответствующему «лечению». С другой стороны, необходимость измерять изнутри воздействие карающей власти предписывает тактику воздействия на всех пре­ступников, будь то действительных или возможных: так­тику, предполагающую организацию поля предотвраще­ния преступлений, расчет интересов, циркуляцию пред­ставлений и знаков, создание горизонта достоверности и истины, сообразовывание наказаний со все более тонки­ми переменными; все это также ведет к объективации преступников и преступлений. В обоих случаях очевидно, что отношение власти, лежащее в основе отправления на-


148
казания, начинает дублироваться объектным отношени-ем, которое вовлекает в себя не только преступление как факт, устанавливаемый в соответствии с общими норма­ми, но и преступника как индивида, познаваемого в соот­ветствии с особыми критериями. Ясно также, что это объ­ектное отношение не накладывается извне на практику наказания — в отличие от запрета, налагаемого на чрез­мерную жестокость публичной казни пределами чувстви­тельности, или от рационального («научного») исследова­ния наказываемого индивида. Процессы объективации зарождаются в самих тактиках власти и в организации ее отправления.

Однако эти два типа объективации, возникающие вместе с проектом уголовно-правовой реформы, весьма отличаются друг от друга как своим развитием во време­ни, так и последствиями. Объективация преступника как человека вне закона, как естественного человека, — пока лишь возможность, линия горизонта, где сливаются темы политической критики и фигуры воображения. Придется долго ждать того момента, когда homo criminalis станет объектом в поле познания. Напротив, объективация дру­гого типа дала много более ранние и определенные ре­зультаты (такие, как кодификация, квалификация пре­ступлений, установление шкалы наказаний, процедур­ные правила, определение роли судей), потому что она была тесно связана с реорганизацией власти наказывать. А также потому, что она опиралась на дискурс, уже со­зданный идеологами*. В сущности, этот дискурс давал (через теорию интересов, представлений и знаков, через восстанавливаемые им последовательности и генезисы)


149
своего рода общий рецепт отправления власти над людь­ми: «сознание» как поверхность для надписывания зна­ков власти, использующей семиотику как инструмент; подчинение тел посредством контроля над мыслями; ана­лиз представлений как принцип политики тела, гораздо более эффективной, нежели ритуальная анатомия пыток и казней. Учение идеологов было не только теорией ин­дивида и общества; оно развилось как технология тонких, эффективных и экономичных отправлений власти в про­тивовес чрезмерным расходам, сопряженным с властью суверена. Прислушаемся еще раз к тому, что сказал Серван: мысль о преступлении и мысль о наказании должны быть тесно связаны и «следовать друг за другом без пере­рыва... Сформировав в сознании граждан цепочку мыс­лей, вы сможете гордиться тем, что исполняете роль их вождей и хозяев. Глупый деспот приковывает рабов же­лезными цепями; истинный политик связывает их еще крепче цепью их собственных мыслей; первое ее звено он закрепляет в надежной точке — в разуме. Связь эта тем крепче, что мы не знаем, чем она держится, и считаем ее делом собственных рук. Отчаяние и время разъедают скрепы из железа и стали, но бессильны против привыч­ного соединения мыслей, разве лишь укрепляя его. На мягких волокнах мозга возводится прочный фундамент мощнейших империй»53.

Семиотическая техника наказаний, «идеологическая власть», останется - по крайней мере отчасти - в подве­шенном состоянии и сменится новой политической ана­томией, где тело (но в новой форме) опять станет главным героем. И эта новая политическая анатомия обеспечит пе-


150
ресечение двух расходящихся линий объективации, кото­рые наметились в XVIII веке: той, что отвергает преступ­ника «с другой стороны» — со стороны природы против природы, и той, что хочет контролировать преступность путем рассчитанной экономии наказаний. Взгляд на но­вое искусство наказания сразу обнаруживает, что семи­отическая техника наказания вытесняется новой полити­кой тела.
55) J. M. Servan, Discours sur l'administration de la justice criminelle, 1767, p. 35.

Глава 2



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет