Editions gallimard мишель Фуко Надзирать и наказывать Рождение тюрьмы Перевод с французского Владимира Наумова под редакцией Ирины Борисовой ad marginem



жүктеу 4.49 Mb.
бет7/20
Дата04.03.2018
өлшемі4.49 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20

Мягкость наказаний


Искусство наказывать должно основываться, стало быть, на целой технологии представления. Такое предприятие может быть успешным только в том случае, если составля­ет часть некой естественной механики. «Подобно силе притяжения, тайная сила вечно влечет нас к нашему бла­гополучию. На этот импульс воздействуют лишь препят­ствия, воздвигаемые законами. Все поступки человека вытекают из этой внутренней склонности». Подобрать надлежащее наказание для преступления - значит найти невыгоду, мысль о которой лишает мысль о преступлении всякой привлекательности. Искусство сталкивающихся энергий, искусство ассоциативно связанных образов, со­здание устойчивых связей, не боящихся времени: надо об­разовывать пары представлений с противоположными значениями, устанавливать количественные различия между действующими силами, вводить игру знаков-пре-


152
пятствий, которые могут подчинить движение сил отно­шению власти. «Пусть мысль о жестокой публичной каз­ни вечно живет в сердце слабого человека и преобладает над чувством, толкающим его на преступление»1. Знаки-препятствия должны образовывать новый арсенал наказа­ний, подобно тому как раньше карательные знаки органи­зовывали вокруг себя публичные казни. Но для того что­бы действовать, они должны удовлетворять нескольким условиям.

1. Они должны быть как можно менее произвольны­ми. Правда, само общество определяет, исходя из собст­венных интересов, чтб должно расцениваться как пре­ступление: преступление не есть нечто «природное». Но, чтобы наказание представлялось уму при первой же мыс­ли о преступлении, нужна как можно более непосредст­венная связь между наказанием и преступлением: связь по сходству, аналогии, смежности. Надо, «насколько воз­можно, привести наказание в соответствие с природой преступления, чтобы страх перед наказанием уводил со­знание с пути, на который его толкает перспектива из­влечь выгоду из преступления»2. Идеальное наказание должно отражать преступление, за которое оно карает; та­ким образом, для всякого размышляющего о наказании оно неминуемо будет знаком данного преступления; а пе­ред тем, кто грезит о преступлении, тотчас предстанет знак наказания. Утвердится устойчивая связь, расчет со­отношения между преступлением и наказанием и количе­ственная оценка интересов; кроме того, наказание, при­нимая форму естественного следствия, не будет казаться проявлением произвола человеческой власти: «Выводить


153
1 Beccaria, Des Mts et dtspeines, <И. de 1856, p. 119. 1 Ibid.
преступление из наказания — лучший способ соразмерить наказание с преступлением. В этом торжество правосудия, но и торжество свободы, поскольку наказания проис-i те кают уже не из воли законодателя, а из природы вещей; здесь нет уже насилия человека над человеком»3. В наказании, которое аналогично преступлению, карающая власть» действует незаметно.

Реформаторы предложили целую коллекцию наказаний, институционально естественных и по форме напоминающих состав преступления. Возьмем, например, Вермея: тех, кто посягает на свободу общества, надо лишать личной свободы; злоупотребляющие преимуществ вами, предоставляемыми законом, и привилегиями, обеспечиваемыми государственной службой, должны быть лишены гражданских прав; взяточничество и ростовщичество должны караться штрафом, кража — конфи­скацией имущества, «тщеславие» — позором; убийство наказывается смертью, поджог — сожжением. Отравите­лю «палач поднесет кубок и выплеснет содержимое в ли­цо, дабы заставить его осознать чудовищность совершен­ного злодеяния, воскресив перед ним картину преступле­ния; засим палач бросит его в котел с кипящей водой»4. Просто мечтания? Возможно. Но принцип символиче­ской связи четко сформулировал уже Ле Пелетье, когда в 1791 г. представил Конституанте новое уголовное законо­дательство: «Необходимо четкое соотношение между природой преступления и природой наказания»; пре­ступник, прибегший к насилию, должен подвергнуться физическим страданиям, лодырь — изнурительному тру­ду, подлый — бесчестью5.


154
Несмотря на жестокости, весьма напоминающие пытки и казни королевского режима, в наказаниях, как бы повторяющих преступления, действует совсем дру­гой механизм. Зверство не противопоставляется зверст­ву в поединке власти; это уже не симметрия мщения, а прозрачность знака относительно того, что он означает; на театре наказаний требуется установить отношение, которое непосредственно понятно чувствам и может служить основанием для простого расчета: своего рода разумная эстетика наказания. «Не только в изящных ис­кусствах надлежит точно следовать природе. Политиче­ские институты, по крайней мере те, коим свойственны мудрость и долговечность, основываются на природе»6. Наказание должно вытекать из преступления, закон — восприниматься как необходимый порядок вещей, а власть — действовать, прикрываясь мягкой силой при­роды.

2. Этот набор знаков должен накладываться на меха­нику сил: уменьшать желание, делающее преступление привлекательным; усиливать интерес, заставляющий бо­яться наказания; изменять соотношение интенсивностеи, так чтобы представление о наказании и связанных с ним невыгодах было более живым, чем представление о пре­ступлении и связанных с ним удовольствиях. Словом, здесь целая механика интереса, его движения, способа, каким человек его себе представляет, и живости этого представления. «Законодатель должен быть искусным зодчим, который умеет использовать все силы, способст­вующие прочности здания, и ослаблять все силы, что мо­гут его разрушить»7.


155
3 J.-P. Marat, Plan de legislation criminelle, 1780, p. 33.

4 F. M. Vermeil, Essai sitr les reformer ci faire flans notre legislation criminelle, 1781, p. 68-145. См. также: Ch. E. Dufriche de Valaze, Des his penales, 1784, p. 349.

5 Le Peletier de Saint-Fargeau, Archives parlementaires, t. XXVI, p. 321-322.

' Becearia, Des-Mits et da peines, 1856, p. 114. 7 Ibid., p. 135.


Ряд средств. «Идти прямо к истокам зла»8. Сломать по­будительный мотив, что питает представление о преступ­лении. Ослабить вызвавший его интерес. За преступлени­ями, порождаемыми бродяжничеством, стоит лень — с ней и надо бороться. «Нельзя добиться успеха, сажая нищих в смрадные тюрьмы, больше похожие на клоаки»; надо при­нуждать их к труду. «Лучший способ наказать их — заста­вить работать»9. Против дурного пристрастия - хорошая привычка, против одной силы — другая сила, но сила чув­ствительности и страсти, а не вооруженной власти. «Не следует ли выводить все наказания из этого принципа, ко­торый столь прост, столь уместен и уже хорошо извес­тен, - выбирать их из того, что наилучшим образом по­давляет намерение, приведшее к совершённому преступ­лению?»10

Повернуть силу, побудившую преступника к преступ­лению, против нее самой. Разделить интерес, использо­вать его, с тем чтобы наказание стало внушать страх. Пусть наказание раздражает и стимулирует больше, чем преступление прельщает. Если к преступлению привело самолюбие — надо ранить самолюбие, превратить его в на­казание. Бесчестящие наказания эффективны, потому что направлены против самого корня преступления — тщесла­вия. Фанатики кичатся и своими убеждениями, и пытка­ми, которые претерпевают. Поэтому надо направить про­тив фанатизма питающее его надменное упрямство: «Уничтожить его осмеянием и позором; если наказание состоит в унижении высокомерного тщеславия фанатиков перед большой толпой, можно ожидать прекрасных ре­зультатов». Было бы совершенно бесполезно, с другой


156
стороны, подвергать их физическим страданиям".

Оживить полезный и добродетельный интерес, столь ослабленный преступлением. Чувство уважения к собст­венности — к богатству, но также уважение к чести, сво­боде и жизни: вот что теряет преступник, когда крадет, клевещет, похищает или убивает. Значит, надо снова на­учить его этому чувству. И его начинают учить ради его же блага; ему показывают, что значит потерять свободу распоряжаться своим имуществом, честью, временем и телом, чтобы он уважал ее у других12. Наказание, форми­рующее устойчивые и легко читаемые знаки, должно также пересоставить экономию интересов и динамику страстей.

3. Отсюда полезность модуляции наказания во време­ни. Наказание преобразует, изменяет, устанавливает зна­ки, ставит преграды. Полезно ли наказание, остающееся неизменным и постоянным? Наказание, не имеющее кон­ца, было бы противоречивым: все ограничения, которые предписываются осужденному и из которых он, став доб­родетельным, не сможет извлечь пользу, будут лишь пыт­кой; и усилия, направленные на его перевоспитание, обернутся для общества напрасным беспокойством и пус­тыми тратами. Если есть неисправимые, надо иметь ре­шимость их уничтожить. Но по отношению к остальным наказание действенно только в том случае, если имеет ко­нец. С таким анализом согласились участники Конститу­анты: кодекс 1791 г. предусматривает смертную казнь для предателей и убийц; все другие наказания должны огра­ничиваться определенным сроком (и продолжаться не бо­лее двадцати лет).
157
* Mably, De la legislation. (Euvres completes, t. IX, p. 246. 4 J.-P. Brissot, Theorie des his criminelles, 1781, t. I, p. 258.

10 P. L. de Lacretellc, Reflexions sur la legislation finale, в: Discoun sur Its feints infamantes, 1784, p. 361. < ч

" Beccaria, Da dt'lits et da peints, p. 113.



12 G. E. Pastorct, Da loispinalts, 1790,1.1, p. 49.
Что главное, роль длительности должна быть неотде­лима от экономии наказания. В самой своей жестокости публичные казни имели тенденцию к следующему резуль­тату: чем серьезнее преступление, тем короче наказание. Длительность играла определенную роль и в прежней си­стеме наказания: дни у позорного столба, годы изгнания, часы умирания на колесе. Но то было время испытания, а не продуманного преобразования. Теперь длительность должна способствовать надлежащему воздействию нака­зания: «Продолжительная последовательность болезнен­ных лишений, избавляющая человечество от ужаса пытки, воздействует на виновного гораздо сильнее, чем преходя­щее мгновение боли... Она постоянно напоминает людям, на чьих глазах длится, о законах мщения и оживляет в каждом мгновения целительного страха»13. Время, опера­тор наказания.

Но хрупкая механика страстей не должна сдерживать­ся прежним образом и с той же настойчивостью, когда страсти начинают преобразовываться. Наказание должно смягчаться по мере достижения результатов. Наказание вполне может быть фиксированным, т. е. определенным в соответствии с законом и равным для всех, но его внут­ренний механизм должен быть изменяемым. В законо­проекте для Конституанты Ле Пелетье предложил систему убывающих наказаний: приговоренный к самому тяжело­му наказанию должен находиться в карцере (с цепями на руках и ногах, в темноте и одиночестве, на хлебе и воде) только на первой стадии заключения; ему должно быть позволено работать сначала два, а потом три дня в неделю. По отбывании двух третей предписанного срока можно


158
перевести его на режим «стесненности» (освещенная клеть, цепь на поясе, работа в течение пяти дней в полном одиночестве, остальные два дня - вместе с другими за­ключенными; работа должна оплачиваться, чтобы он мог улучшить свой ежедневный рацион). Приближаясь к кон­цу срока, заключенный может перейти на тюремный ре­жим: «Он каждый день встречается с другими заключен­ными для совместной работы, а если хочет — то работает в одиночестве. Рацион зависит от труда»14.

4. Для осужденного наказание есть механика знаков, интересов и длительности. Но виновный — лишь одна из мишеней наказания. Ведь наказание направлено главным образом на других, на всех потенциально виновных. Зна­ки-препятствия, постепенно запечатлеваемые в представ­лении об осужденном, должны циркулировать быстро и широко; они должны усваиваться и перераспределяться всеми; они должны формировать дискурс, в котором каж­дый сообщается со всем миром и запрещает преступле­ние, они - настоящая монета, заменяющая в умах людей ложные выгоды от преступления.

Каждый должен расценивать наказание не только как естественное, но и как соответствующее своим интересам; видеть в нем свою выгоду. Довольно зрелищных, но бес­полезных наказаний. Довольно тайных наказаний. Нака­зание должно рассматриваться как вознаграждение, кото­рое виновный выплачивает каждому из сограждан за пре­ступление, нанесшее ущерб всем им. Наказания должны «без конца воспроизводиться перед глазами граждан» и «выявлять общественную полезность общих и индивиду­альных действий»15. В идеале осужденный предстает свое-
159
" Le Peletier de Saint-Fargeau, Archives par/emenlaires, t. XXVI. Авторы, отвергаю­щие смертную казнь, предусматривают определенные наказания, в частности пожиз­ненное тюремное заключение, для «неисправимо порочных» (J--P- Brissot, Theorie des lots criminelles, 1781, p. 29-30; Ch. E. Dufriche de Valazi, Des tots pennies, 1784, p. 344).

14 Le Peletier de Saint-Fargeau, Archives farlementaires, t. XXVI, p. 329-330.

15 Ch. E. Dufriche de Valaze, Da lais finales, 1784, p. 346.
го рода рентабельной собственностью: рабом на службе у всех. Зачем обществу уничтожать жизнь и тело, которые оно может присвоить? Полезнее заставить его «служить государству, отбывая рабство, более или менее длительное в зависимости от характера преступления». Во Франции множество непроезжих дорог, препятствующих торговле; воры, которые тоже мешают свободной циркуляции това­ров, могут заняться постройкой больших дорог. Куда крас­норечивее смерти «пример человека, который всегда пе­ред глазами, лишен свободы и вынужден употребить оста­ток дней своих на возмещение вреда, нанесенного им об­ществу»16.

При старом режиме тело осужденного становилось собственностью короля, монарх ставил на нем свое клей­мо и обрушивал на него всю мощь своей власти. Теперь осужденный должен быть скорее общественной собст­венностью, предметом коллективного и полезного при­своения. Вот почему реформаторы почти всегда предла­гали общественные работы как одно из лучших наказа­ний. Их поддержали в этом наказы третьего сословия: «Пусть приговоренные к наказанию (за исключением смертного) осуждаются на общественные работы ради блага страны и на срок, пропорциональный совершен­ному преступлению»17. Общественные работы означали две вещи: коллективную заинтересованность в наказа­нии осужденного и зримый, контролируемый характер наказания. Таким образом, виновный платит дважды: выполняемой работой и производимыми знаками. В сердце общества, на площадях или больших дорогах, осужденный образует средоточие выгоды и значения.


160
Очевидно, что он служит каждому, но вместе с тем внед-т в сознание всех граждан знак преступления-нака­зания: вторая, чисто моральная, но гораздо более реаль-полезность.

5. Отсюда - вся искусная экономия публичности. В штке и казни основой примера является устрашение: фи­зический ужас, коллективный страх, образы, отпечатыва-зщиеся в памяти зрителей, словно клеймо на щеке или тлече осужденного. Теперь основание примера — урок, 1искурс, расшифровываемый знак, явление и картина об­щественной нравственности. Отныне церемония наказа-шя будет подкрепляться не устрашающим воспроизведе-•шем власти монарха, а восстановлением уголовного ко­декса, коллективным упрочением связи между мыслью о треступлении и мыслью о наказании. В наказании уже не «до усматривать присутствие монарха, в нем следует ви-цеть сами законы. Законы связывают конкретное пре­ступление с конкретным наказанием. За совершением 1реступления немедленно следует наказание, вводя в дей­ствие дискурс закона и показывая, что кодекс связывает только мысли, но и реальности. Связь, непосредствен­ная в тексте, должна быть непосредственной и в действиях. «Вспомните первые моменты, когда весть об ужасном деянии облетает наши города и села: рядом с гражданами словно ударила молния; все охвачены негодованием и ужасом... Это самый подходящий момент для наказания: не дайте преступлению остаться безнаказанным, поторо­питесь уличить и осудить преступника. Возводите плахи, разжигайте костры, волочите виновного по площадям, созывайте людей громкими криками. Тогда они станут руко-


161
16 A. Boucher d'Argis, Observations stir les bis criminelles, 1781, p. 139.

17 См.: L. Masson, La Revolution finals en 1791, p. 139, Однако против работы как средства наказания возражали, что она предполагает насилие (Ле Пелетье) или профа­нацию священного характера труда (Дюпорт*). Рабо Сент-Этьен** ввел выражение «принудительный труд» в противоположность «свободному труду», подобающему ис­ключительно свободным людям (Archivesparlemenlaires, t. XXVI, p. 710 Г).
плескать вашим приговорам, как провозглашению мира и свободы. Вы увидите, что они сбегутся на ужасные зрели­ща, ожидая присутствовать при торжестве законов»18. Публичное наказание есть церемония мгновенного рас­кодирования.

Закон перестраивается, он возвращается на свое место со стороны преступления, которое его нарушило. Зло­умышленник, напротив, отделяется от общества. Он ухо­дит. Но не в тех двусмысленных празднествах королевско­го строя, где народ неизбежно участвовал как преступник или зритель, а в скорбной церемонии. Общество, вновь обретшее свои законы, теряет гражданина, который их нарушил. Публичное наказание должно обнаруживать двойную беду: нарушение законов и необходимость рас­статься с одним из граждан. «Свяжите с публичной каз­нью самую грустную и самую трогательную церемонию; пусть сей ужасный день будет днем траура для всего отече­ства; пусть общая скорбь отпечатается повсюду аршинны­ми буквами... Пусть судья с траурным крепом, облачен­ный в черное, объявит народу о посягательстве и печаль­ной необходимости законной мести. Пусть сцены этой трагедии всколыхнут все чувства, все нежные и достойные привязанности»19.

Смысл траура должен быть ясен всем. Каждый эле­мент ритуала должен говорить, рассказывать о преступле­нии, напоминать о законе, показывать необходимость наказания и обосновывать его меру. Плакаты, объявле­ния, знаки, символы должны распространяться в боль­ших количествах, чтобы каждый мог уяснить их значение. Публичность наказания не должна иметь своим физичес-
162
ким последствием устрашение; она призвана открыть книгу для чтения. Ле Пелетье полагал, что раз в месяц люди должны иметь возможность посетить осужденных «в их жалком застенке: тогда они смогут прочесть начер­танные большими буквами над дверью имя виновного, описание его преступления и приговор»20. И несколько лет спустя Бексон* нарисует настоящий герб карающего правосудия в наивном военном стиле имперских церемо­ний: «Осужденного на смерть доставят на плаху в телеге, "затянутой черно-красной материей или выкрашенной в эти цвета". Предатель будет облачен в красную рубаху с начертанным спереди и сзади словом "предатель". На го­лову отцеубийцы накинут черное покрывало, на рубахе вышьют кинжал или орудие убийства. Красная рубаха от­равителя будет расписана змеями и другими ядовитыми тварями»21.

Этот доходчивый урок, это ритуальное раскодирова­ние надо повторять как можно чаще. Пусть наказания бу­дут скорее школой, чем празднеством, скорее вечно от­крытой книгой, нежели церемонией. Длительность, дела­ющая наказание эффективным для виновного, полезна и для зрителей. Они должны иметь возможность в любой момент заглянуть в постоянно доступный словарь пре­ступления и наказания. Тайное наказание — наполовину тщетное наказание. Надо позволить детям приходить в места, где отбывают наказание, и постигать там азы граж­данственности. А взрослые люди должны периодически вновь изучать законы. Давайте представим места отбыва­ния наказаний как некий Сад законов, куда по воскресе­ньям приходят семьи. «Я хотел бы, чтобы время от време-


163
" j. M. Scrvan, Discours sur I'administration de la justice crimintlle, 1767, p. 35—36. ' Dufau, «Discours a la Constituante», Archives parlementaim, t. XXVI, p. 688.

20 Le Peletier de Saint-Fargeau, Archives parlementaires, t. XXVI, p. 329-330.

21 S. Bexon, Code de svretepublique, 1807,1' partie, p. 24-25. Речь идет о проект*, представленном королю Баварии.
ни, предварительно подготовив умы разумной речью о со­хранении общественного порядка, о полезности наказа­ния, юношей да и взрослых водили на рудники, на ка­торжные работы, где они видели бы ужасную судьбу ка­торжников. Такие паломничества были бы полезнее тех, что турки совершают в Мекку»22. Ле Пелетье считал на­глядность наказаний одним из основных принципов но­вого уголовного кодекса: «Часто, в специально отведен­ное время присутствие людей должно навлекать позор на головы виновных; а присутствие виновного в том жалком положении, в которое он ввергнут совершенным преступ­лением, - служить полезным назиданием для человече­ских душ»23. Задолго до того как преступника стали рас­сматривать как предмет науки, в нем видели фактор вос­питания. Некогда предпринимались благотворительные посещения заключенных с целью разделить их страдания (практика, введенная или перенятая XVII столетием); те­перь полагают, что дети, побывав у заключенных, поймут полезность закона применительно к преступлению: полу­чат живой урок в музее порядка.

6. Это позволит изменить направленность традицион­ного дискурса преступления. Важная забота составителей законов XVIII столетия: как приглушить сомнительную славу преступников? Как положить конец эпопее вели­ких преступников, прославляемых в альманахах, листках, 1 народных легендах? Если раскодирование наказания осу­ществлено успешно, если траурная церемония проходит должным образом, то преступление начинает восприни­маться как несчастье, а злоумышленник — как враг, кото­рого вновь приучают к жизни в обществе. Вместо тех по-


164
хвал, что превращают преступника в героя, в дискурсе людей будут обращаться лишь знаки-препятствия, убива­ющие желание совершить преступление рассчитанным страхом перед наказанием. Эта положительная механика полностью развернется в повседневной речи, которая бу­дет непрерывно укреплять ее новыми рассказами. Дис­курс станет проводником закона, постоянным принци­пом всеобщего раскодирования. Народные поэты нако­нец примкнут к тем, кто называет себя «миссионерами вечного разума»; они станут моралистами. «Исполнен­ный ужасных образов и спасительных идей, каждый гражданин начнет распространять их в своей семье, и со­бравшиеся вокруг дети будут ловить его долгие повество­вания с жадностью, сравнимой лишь с пылом рассказчи­ка, и благодаря им откроют свою юную память деталь-нейшему восприятию понятий о преступлении и наказа­нии, о любви к законам и родине, об уважении и доверии к судебному ведомству. Селяне тоже познакомятся с эти­ми примерами, посеют их вокруг своих хижин; вкус к до­бродетели пустит корни в их грубых душах, а злоумыш­ленник, встревоженный общественным ликованием и напуганный огромным числом врагов, возможно, отка­жется от своих замыслов, исход которых столь же скор, сколь гибелен»24.

Вот как, стало быть, можно представить себе город наказаний. На перекрестках, в садах, на обочинах ремон­тируемых дорог и на возводимых мостах, в открытых для всех мастерских, в глубинах рудников, куда можно спус­титься, — тысячи маленьких театров наказания. На каж­дое преступление - свой закон, на каждого преступни-


165
!J.-P. Brissot, Theorie des bis crimincUa, 1781. ' Archives parlementaires, t. XXVI, p. 322.

"1. M. Servan, Dixourssurl'aclministralionde la Justice cr1niiMIOt;\767, p. 37.
ка — свое наказание. Наказание наглядное, наказание, которое все рассказывает, объясняет, обосновывает себя, убеждает: плакаты, колпаки с надписями, афиши, объяв­ления, символы, тексты — печатные или читаемые вслух — неустанно повторяют кодекс. Декорации, пер­спективы, оптические эффекты, изображения, создаю­щие иллюзию реальности, иногда преувеличивают сцену, делая ее более страшной, чем она есть, но и более ясной. Оттуда, где располагается публика, можно поверить в не­которые жестокости, в действительности не существую­щие. Но главное в этих реальных или раздутых строгостях то, что, согласно строгой экономии, все они должны слу­жить уроком: что каждое наказание должно быть аполо­гом. И что одновременно со всеми прямыми образцами добродетели можно в любой момент увидеть, как живую сцену, несчастья порока. Вокруг каждого из моральных «представлений» будут толпиться школяры и учителя, и взрослые узнают, какие уроки преподают их детям. Уже не торжественный наводящий ужас ритуал публичных казней, а развертывающийся изо дня в день и на каждой улице серьезный театр с многочисленными и убедитель­ными сценами. И народная память воспроизведет в мол­ве суровый дискурс закона. Но может быть, над этими бесчисленными зрелищами и повествованиями следова­ло бы поместить главный знак наказания за самое ужас­ное преступление: краеугольный камень судебного зда­ния. Во всяком случае, Вермей представил сцену абсо­лютного наказания, которая должна доминировать над театрами повседневного наказания: единственный слу­чай, когда необходимо стремиться к бесконечности нака-
166
зания, эквивалент — в новой уголовно-правовой систе- н ме — тому, чем было цареубийство в прежней. Виновному выколют глаза; совершенно нагим посадят в железную клетку, подвесят в воздухе над центральной площадью; его прикрепят к прутьям клетки железным ремнем, опоя­сывающим талию; до конца дней своих он будет питаться хлебом и водой. «Он испытает все тяготы, приносимые сменой времен года, голову его покроет снег и опалит об­жигающее солнце. Именно в этой жестокой пытке, про­должении скорее мучительной смерти, чем тягостной жизни, можно будет действительно узнать злодея, отдан­ного во власть суровой природе, обреченного никогда не видеть оскорбленных им небес и никогда не жить на оск­верненной им земле»25. Над карательным городом — же­лезный паук, и преступник, распятый таким образом но­вым законом, — отцеубийца.

Целый арсенал живописных наказаний. «Избегайте нала­гать одинаковые наказания», — предостерегал Мабли. Из­гнана идея уравнительного наказания, модулируемого только в зависимости от тяжести проступка. Вернее, ис­пользование тюрьмы как общая форма наказания никог­да не присутствует в этих проектах специфических, зри­мых и «говорящих» наказаний. Заключение предусматри­вается, но как одно из наказаний; как особое наказание за определенные правонарушения, которые ущемляют свободу индивида (похищение) или вытекают из злоупо­требления свободой (беспорядки, насилие). Оно преду-


167
сматривается также как условие, позволяющее приме­нить другие наказания (например, каторжные работы). Но оно не покрывает всего поля наказания, поскольку его единственный принцип вариативности - длитель­ность наказания. Точнее говоря, идею заключения как меры наказания открыто критикуют многие реформато­ры. Потому что заключение не может учитывать специ­фику преступлений. Потому что оно не воздействует на публику. Потому что оно бесполезно, даже вредно для об­щества: дорогостоящее, укрепляет осужденных в празд­ности, умножает их пороки26. Потому что осуществление такого наказания трудно контролировать, и существует опасность бросить заключенных на произвол тюремщи­ков. Потому что работа, сводящаяся к лишению человека свободы и надзору за ним, - упражнение в тирании. «Вы настаиваете, что среди вас есть чудовища; и если такие мерзавцы существуют, то законодатель должен, пожалуй, рассматривать их как убийц»27. Тюрьма в целом несовме­стима со всей этой технологией наказания-следствия, наказания—представления, наказания — общей функции, наказания - знака и дискурса. Тюрьма - мрак, насилие и подозрение. «Мрачное место, где взгляд гражданина не может сосчитать жертв, а потому число их не может слу­жить примером... Между тем если бы удалось без умноже­ния преступлений добиться большей доходчивости нака­заний, то в конце концов удалось бы сделать их менее не­обходимыми; притом мрак тюрем рождает недоверие у граждан; они с легкостью заключают, что в тюрьмах вер­шатся большие несправедливости... Что-то явно не так, раз закон, имеющий в виду благо масс, постоянно вызы-
168
вает ропот, а не благодарность»28.

К идее о том, что тюремное заключение могло бы, как это происходит сегодня, покрывать срединное простран­ство между смертной казнью и легкими наказаниями, ре­форматоры не могли прийти сразу.



Проблема в следующем: в течение очень краткого вре­мени тюремное заключение стало основной формой нака­зания. В уголовном кодексе 1810 г. различные формы тю­ремного заключения занимают почти все поле возможных наказаний между смертной казнью и штрафами. «Что та­кое система наказания, принятая новым законом? Это тюремное заключение во всех его формах. Действительно, сравните четыре основных наказания, сохраненные в этом уголовном кодексе. Принудительные работы - фор­ма заключения. Каторга - тюрьма на открытом воздухе. Содержание в местах лишения свободы, одиночное за­ключение, исправительное заключение — в некотором смысле просто различные названия для одного и того же наказания»29. Империя сразу решила воплотить в жизнь законосообразное заключение, выстроив для этого целую карательную, административную и географическую иерархическую лестницу: на самой нижней ступени, при каждом мировом судье, — камеры предварительного за­ключения муниципальной полиции; в каждом округе — тюрьмы; в каждом департаменте — исправительные дома; на самом верху — несколько центральных тюрем для осуж­денных преступников или тех, кто осужден уголовным су­дом на срок свыше года; наконец, в некоторых портах -каторжные тюрьмы. Было запланировано огромное тю­ремное здание, различные ярусы которого должны были в
169
26 См.: Archivesparlementaires, t. XXVI, p. 712. •"' '

21 G. de Mably, Df la legislation, CEuvres completes, 1789, t. DC, p. 338. A'.-

28 Ch. E. Dufriche de Valaze", Da loisptnala, 1784, p. 344-345.

29 C.F.M- de Umutu',An:h4*t?erItmei*urtslt. ЦОШ, Iя AStcmbre 1Ш,р. 185.
точности соответствовать уровням административной централизации. Эшафот, где тело казнимого преступника предоставлялось ритуально проявляемой силе монарха, и карательный театр, где представление наказания было по­стоянно доступно общественному телу, были заменены огромным, замкнутым, сложным и иерархизированным сооружением, встроенным в самое тело государственного аппарата. Совершенно другая «материальность», совер­шенно другая физика власти, совершенно другая манера захватывать тела людей. Во времена Реставрации и Июль­ской монархии, за исключением некоторых моментов, во французских тюрьмах содержится от 40 до 43 тысяч за­ключенных (примерно один заключенный на 600 жите­лей). Высокая стена — уже не та, что окружает и защища­ет, не та, что символизирует власть и богатство, но пре­дельно замкнутая на себе самой, не проходимая ни в ка­ком направлении, скрывающая отныне таинственную ра­боту наказания — станет почти подручным, находящимся порой в самом центре городов XIX столетия монотонным образом (сразу материальным и символическим) власти наказывать. Уже во время Консулата министра внутрен­них дел обязали разобраться с тем, какие «надежные мес­та» действуют и какие могут быть использованы как тюрь­мы в разных городах. Несколько лет спустя были отпуще­ны средства на постройку новых крепостей гражданского порядка - соответствующих величию власти, которую они должны были выражать и обслуживать. Первая импе­рия использовала их для другой войны30. Менее расточи­тельная, но более упорная экономия позволила завершить их строительство на протяжении XIX века.
170
Во всяком случае, менее чем через двадцать лет столь четко сформулированный Конституантой принцип осо­бых, тщательно подобранных и эффективных наказаний, долженствующих служить уроком для всех, стал законом о тюремном заключении за правонарушения любой степе­ни тяжести, кроме тех, что требовали смертной казни. Те­атр наказаний, о котором мечтали в XVIII веке и который должен был воздействовать главным образом на умы по­тенциальных подсудимых, заменили единообразным тю­ремным аппаратом, раскинувшим сеть массивных тюрем­ных зданий по всей Франции и Европе. Но двадцать лет, пожалуй, слишком большой срок для столь ловкого мане­вра. Можно сказать, что он осуществился почти мгновен­но. Достаточно взглянуть на проект уголовного кодекса, представленный Ле Пелетье. Принцип, сформулирован­ный в начале, устанавливает необходимость «точных соот­ношений между природой правонарушения и природой наказания»: боль для тех, кто совершил жестокие преступ­ления, труд для лодырей, позор для падших душ. Но на са­мом деле предлагаемые суровые наказания сводятся к трем формам заключения: карцер, т. е. заключение, отяг­чаемое различными мерами (одиночеством, темнотой, ог­раничениями в пище); «стесненность», где дополнитель­ные меры смягчены; наконец, собственно тюрьма, в сущ­ности - простое заключение. Столь торжественно провоз­глашенное разнообразие сводится в итоге к единообраз­ному и серому наказанию. И действительно, одно время некоторые депутаты удивлялись тому, что вместо установ­ления естественного соотношения между преступления­ми и наказаниями был принят совсем другой план: «Что
171
30 См.: Е. Decazes*, Rapport au roi sur les prisons, Le Moniteur**, 11 avril 1819.
же, если я предал родину, меня сажают в тюрьму; если я убил отца, меня сажают туда же; все преступления, какие только можно вообразить, наказываются одним и тем же единообразным способом. Так и видится лекарь, предла­гающий одно лекарство от всех болезней»31.

Эта быстрая замена не была привилегией Франции. Она произошла и в других странах. Когда вскоре после публикации трактата «О преступлениях и наказаниях» Екатерина II приказала составить «новое Уложение», урок Беккариа о специфичности и разнообразии наказаний не был забыт; он был повторен почти дословно: «Граждан­ская вольность тогда торжествует, когда законы на пре­ступников выводят всякое наказание из особливого каж­дому преступлению свойства. Все произвольное в наложе­нии наказания исчезает. Наказание не должно происхо­дить от прихоти законоположника, но от самой вещи; и не человек должен делать насилие человеку, но собственное человека действие»32. Несколько лет спустя общие прин­ципы Беккариа легли в основу нового тосканского кодек­са и кодекса, данного Австрии Иосифом II. И все же оба этих законодательства сделали тюремное заключение — модулируемое в его длительности и подкрепляемое в не­которых случаях клеймением и кандалами - практически единственным наказанием: минимум тридцать лет тюрь­мы за покушение на монарха, за изготовление фальшивых денег и убийство, отягощенное грабежом; от пятнадцати до тридцати лет за преднамеренное убийство и вооружен­ный грабеж; от одного месяца до пяти лет за простую кра­жу и т. д.33 ГШ' Но подчинение судебно-правовой системы


172
вызывает удивление, поскольку тюрьма не была (хотя сама собой возникает мысль об обратном) наказанием, ко­торое уже прочно закрепилось в системе наказаний непо­средственно за смертью и естественно заняло место, осво­бодившееся после прекращения публичных казней. В сущности, тюрьма — и в этом отношении многие страны находились в той же ситуации, что и Франция, - занима­ла в системе наказаний лишь ограниченное и маргиналь­ное положение. Это доказывают тексты. В уложении 1670 г. тюремное заключение не указывается среди нака­заний по приговору суда. Несомненно, пожизненное или временное тюремное заключение применялось наряду с прочими наказаниями в соответствии с некоторыми мест­ными обычаями34. Но утверждали, что оно вышло из упо­требления, как и другие пытки: «Раньше были наказания, которые уже не практикуются во Франции, например за-печатление вины на лице или лбу осужденного и пожиз­ненное тюремное заключение; точно так же преступника уже не приговаривают к растерзанию хищными зверями и не посылают на рудники»35. В действительности, однако, тюрьма упорно продолжает существовать как наказание за незначительные правонарушения, применяемое в согла­сии с местными обычаями и привычками. В этом смысле Сулатж говорил о «легких наказаниях», не упомянутых в уложении 1670 г.: порицании, выговоре, запрете на про­живание в определенном месте, удовлетворении оскорб­ленному и временном заключении. В некоторых областях, особенно тех, что в значительной мере сохранили судеб­ный партикуляризм, наказание в форме тюремного за­ключения было еще широко распространено, но сталки-
173
31 Ch. Chabroud, Archivesparlementaires, t. XXVI, p. 618.

" 1769, § 67, см.: Наказ Ея Императорского Величества Екатерины Вторыя, Само­держицы Всероссийския, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения с принадлежащими к тому приложениями. М., 1809, с. 129.

" Часть этого кодекса была приведена во введении к книге Колькхауна во франц. переводе: P. Colquhoun, Traite sur La police de Londm, 1807, t. I, p. 84.

" См., например: Coquille, Coutume du Ntvernaif.



15 G. du Rousseaud de la Combe, Traiti da matiira criminfUes. 1741, p. 3.
валось с некоторыми трудностями, как в недавно аннек­сированном Руссийоне*.

И все же, несмотря на разногласия, юристы твердо придерживались принципа, что «в нашем гражданском праве тюремное заключение не расценивается как наказа­ние»36. Роль тюрьмы — удерживать человека и его тело как залог: ad continendos homines, non ad puniendos** - гласит пословица. С этой точки зрения заключение подозревае­мого играет роль, сходную с заключением должника. По­средством тюремного заключения обеспечивают гаран­тии, а не наказывают37. Таков общий принцип. И хотя за­ключение подчас, и даже в важных случаях, служит нака­занием, оно выступает главным образом как замена: заме­няет каторгу для тех, кто не может там работать, для жен­щин, детей, инвалидов: «Приговор к тюремному заключе­нию на какой-то срок или пожизненному равнозначен осуждению на каторжные работы»38. В этой равнозначно­сти достаточно четко просматривается возможная смена. Но для того чтобы она произошла, тюрьма должна была изменить свой юридический статус.

Надлежало также преодолеть второе, значительное -по крайней мере для Франции — препятствие. Тюрьму де­лало негодной для этой роли особенно то, что на практи­ке она была непосредственно связана с королевским про­изволом и с чрезмерностью монаршей власти. Работные дома, приюты тюремного типа, «королевские приказы» или предписания полицейских лейтенантов, указы коро­ля о заточении без суда и следствия (выхлопотанные но­таблями или родственниками) составляли целую репрес­сивную практику, которая сосуществовала с «законным
174
"' F. Serpillon, Code criminel, 1767, t. Ill, p. 1095. Однако у Серпийона находим мысль о том, что строгость заключения есть начало наказания.

" Этим объясняется наличие многочисленных правил для тюрем, касающихся ли­хоимства смотрителей, надежности помещений и невозможности общения между за­ключенными. Таково, например, постановление Дижонского парламента от 21 сентяб­ря 1706 г. См. также: F. Serpillon, Code criminel, 1767, t. Ill, p. 601-647.



11 Именно это утверждается в декларации о ворах-рецидивистах (4 марта 1724 г.), а также в декларации о бродяжничестве (18 июля 1724 г.). Маленький мальчик не может
правосудием», а чаще противостояла ему. И это «внесу­дебное» заключение отвергали и классические юристы, и реформаторы. Тюрьма — создание государя, сказал тради­ционалист Серпийон, прикрываясь авторитетом судьи Буйе: «Хотя монархи по государственным соображениям склоняются иногда к применению такого наказания, обычное правосудие к нему не прибегает»39. Реформато­ры очень часто характеризуют тюремное заключение как образ и излюбленное орудие деспотизма: «Что сказать о тех тайных тюрьмах, что порождены в воображении па­губным духом монархизма и предназначены главным об­разом для философов, в чьи руки природа вложила факел и кои осмелились осветить свою эпоху, либо для благо­родных и независимых душ, коим недостает трусости умолчать о бедствиях своей родины, - о тюрьмах, мрач­ные двери которых распахиваются таинственными указа­ми и навеки проглатывают несчастных жертв? Что ска­зать о самих указах, шедеврах изощренной тирании, что уничтожают принадлежащую каждому гражданину при­вилегию быть выслушанным до вынесения приговора? Они в тысячу раз опаснее для людей, чем изобретение Фалариса*...»40

Несомненно, эти протесты, исходящие от людей со столь различными взглядами, направлены не против за­ключения как законного наказания, а против «незаконно­го» применения самочинного, неопределенного по сроку заключения. Тем не менее тюрьма всегда воспринималась, вообще говоря, как запятнанная злоупотреблениями вла­стью. Многие наказы третьего сословия отвергают тюрьму как несовместимую с нормальным правосудием. Иногда


175
быть отправлен на каторгу и остается в тюрьме до тех пор, пока не «дорастет», подчас — весь срок, установленный приговором. См.: Crime et criminalite en France sous I'Ancien Regime, 1971, p. 266 ff.

34 F. Serpillon, Code criminel, 1767, t. Ill, p. 1095.

*"].-?. Brissot, Theorie des bis criminelles, 1781, t. I, p. 173.


во имя классических юридических принципов: «Тюрьмы предназначались законом не для наказания, а для содер­жания под арестом...»41 Иногда из-за последствий заклю­чения, карающего тех, кто еще не осужден, передающего и распространяющего зло, которое оно должно преду­преждать, наказывающего всю семью и тем самым проти­воречащего принципу «адресное™» наказаний; говорят, что «тюрьма не есть наказание. Человеколюбие восстает против ужасной мысли, что лишить гражданина самого драгоценного, опозорить его, погрузив в преступную сре­ду, оторвать его от всего, что ему дорого, а то и раздавить, лишить всех средств к существованию не только его само­го, но и его семью, - это не наказание»42. Депутаты неод­нократно требуют отмены домов заключения: «Мы счита­ем, что дома заключения должны быть стерты с лица зем­ли ...»43 И действительно, декрет от 13 марта 1790 г. поста­новляет освободить «всех лиц, содержащихся в заключе­нии в крепостях, монастырях, работных домах, полицей­ских тюрьмах и всех прочих тюрьмах по королевским ука­зам или по приказам представителей исполнительной власти».

Каким образом тюремное заключение, совершенно явно связанное с противозаконностью, изобличаемой да­же во власти монарха, так быстро стало одной из основ­ных форм законного наказания?

Наиболее частое объяснение указывает на образование в течение классического века нескольких великих моделей
176
карательного заключения. Их престиж — тем более высо­кий, что самые последние из них пришли из Англии и особенно из Америки, — будто бы позволил преодолеть двойное препятствие: вековые правила юстиции и деспо­тическую сторону действия тюрьмы. Очень быстро, ка­жется, эти препятствия были сметены карательными чу­десами, захватившими воображение реформаторов, и за­ключение стало серьезной реальностью. Важность этих моделей не вызывает сомнения. Но сами они, прежде чем обеспечить решение, ставят проблемы: проблемы, связан­ные с их существованием и распространением. Как могли они зародиться и, главное, быть приняты столь повсеме­стно? Ведь легко доказать, что, хотя в некоторых отноше­ниях эти модели соответствуют основным принципам уголовной реформы, во многих других отношениях они абсолютно разнородны и даже несовместимы.

Старейшая из моделей, которая, как принято считать, в той или иной мере вдохновила все остальные, - амстер­дамский Распхёйс, открытый в 1596 г.44 Первоначально он предназначался для нищих и малолетних злоумышленни­ков. Он действовал в соответствии с тремя основными принципами. Срок наказаний — по крайней мере в изве­стных рамках — мог определяться администрацией сооб­разно с поведением заключенного; такая свобода дейст­вий администрации иногда предусматривалась самим приговором: в 1597 г. одного заключенного приговорили к двенадцати годам тюрьмы, но в случае его удовлетвори­тельного поведения срок мог быть сокращен до восьми лет. Предусматривался обязательный труд, работали вме­сте с другими заключенными (одиночные камеры ис-


177
41 Paris intra mums (Noblesse), цит. по: A. Desjardin, La Cahiers de doleance et lajui-ticf criminelle, p. 477.

42 Langres, «Trois Ordres», цит. там же, р. 483.

43 Briey, «Tiers Etat», цит. там же, р. 484. См.: P. Goubert, M. Denis, Les Frangais ont la parole, 1964, p. 203. В наказах третьего сословия содержатся также требования со­хранения домов заключения для расселения в них семей.

44 См.: Thorsten Sellin, Pioneering in Penology, 1944; здесь дается исчерпывающий анализ амстердамских Распхёйса и Спинхёйса. Можно оставить в стороне другую «мо­дель», часто упоминавшуюся в XVIII веке. Она была предложена Мабийоном* в «Раз­мышлениях о тюрьмах религиозных орденов» (Reflexions sur Its prisons des ordres religieux, переизд. 1845). Кажется, этот текст вытащили на свет в XIX веке, когда католики спо­рили с протестантами за место в филантропическом движении и в некоторых админи­стративных органах. Видимо, он был малоизвестен и не имел влияния; в нем доказыва-
пользовались лишь в качестве дополнительного наказа­ния; заключенные спали по двое-трое на одной койке, в камерах содержалось от 4 до 12 человек); за выполненную работу получали вознаграждение. Наконец, строгий рас­порядок дня, система запретов и обязанностей, непре­рывный надзор, наставления, духовное чтение, целый комплекс средств, «побуждающих к добру» и «отвращаю­щих от зла», удерживали заключенных в определенных рамках изо дня в день. Можно рассматривать амстердам­ский Распхёйс как основополагающий образец. Истори­чески он послужил связующим звеном между столь ха­рактерной для XVI века теорией педагогического, духов­ного преобразования индивидов путем непрерывного уп­ражнения и пенитенциарными техниками, возникшими во второй половине XVIII века. И он задал созданным тогда трем другим институтам основные принципы, ко­торые каждый из них развил в собственном особом на­правлении.

В работном доме в Генте принудительный труд был организован главным образом на основании экономиче­ских принципов. Утверждали, что праздность — основная причина большинства преступлений. Исследование — не­сомненно, одно из первых — состава приговоренных в пределах юрисдикции Алоста в 1749 г. показало, что пре­ступниками были не «ремесленники или пахари (работя­ги думают лишь о работе, что их кормит), а лентяи, пре­давшиеся попрошайничеству»45. Отсюда идея дома, кото­рый в некотором смысле обеспечил бы применение уни­версальной трудовой педагогики к тем, кто уклоняется от работы. Такой подход дает четыре преимущества: сокра-


178
лось, что «первый проект американской пенитенциарной системы» «совершенно мона­стырский и французский, что бы ни говорили о ее женевском или пенсильванском происхождении» (Л. Фоше).

45 Vilan XIV, Memoirs шг Us moyens de corriger les malfaiteurs, 1773, p. 64; этот текст, связанный с организацией работного дома в Генте, оставался неопубликованным до 1841 г. Частота наказаний в форме изгнания делала еще более явным соотношение меж­ду преступлением и бродяжничеством. В 1771 г. государства Фландрии констатируют, что «наказания изгнанием, применяемые к нищим, не приносят результата, поскольку
щает число уголовных преследований, дорого обходя-. щихся государству (во Фландрии экономия должна была составить свыше 100 000 ливров); избавляет от необходи­мости возврата денег, выплачиваемых разоренным бродя­гами лесовладельцам; создает массу новых работников, которая «благодаря конкуренции способствует сниже­нию стоимости рабочей силы»; наконец, позволяет на­стоящим беднякам получить максимальную благотвори­тельную помощь46. Эта полезная педагогика должна была оживить в лентяе тягу к труду, вернуть его в систему инте­ресов, где работа предпочтительнее лени, образовать во­круг него компактное, упрощенное принудительное со­общество, где действует ясная максима: хочешь жить -трудись. Обязательный труд, но и обязательное денежное вознаграждение, позволяющее заключенному улучшить свою участь во время и после заключения. «Человеку, ко­торый не имеет средств к существованию, необходимо внушить желание добыть их с помощью работы, сначала в условиях полицейского надзора и дисциплины. В неко­тором смысле его заставляют работать. Потом его при­влекают заработком. Нравы его улучшаются, возникает привычка к труду, ему не приходится думать о еде, и он приберегает к выходу на свободу небольшую сумму», он учится ремеслу, «которое позволит ему не беспокоиться о средствах к существованию»47. Перестройка homo oeco-nomicus исключала применение слишком кратких и слишком долгих наказаний: первые не позволили бы за­ключенному приобрести навык и вкус к труду, вторые сделали бы обучение ремеслу бессмысленным. «Шести месяцев слишком мало для того, чтобы исправить пре-
179
государства отсылают друг к другу тех, кого считают вредными на собственной террито­рии. В итоге гоняемый с места на место нищий попадет на виселицу, тогда как если бы ему привили привычку к труду, он не встал бы на сей гибельный путь» (L. Stoobant, в: AnnaUs de la Societe d'hiitoire de Gand, t. Ill, 1898, p. 228). См. ил. 15.

«' Vilan XIV, Mimoin, p. 68.



" Ibid., p. 107. 12*
ступников и вселить в них трудовой дух»; с другой сторо­ны, «пожизненное заключение ввергает в отчаяние; пре­ступники становятся равнодушными к исправлению нра­вов и духу труда, их ум занимают лишь планы побега и бунта; и раз уж не сочли целесообразным лишить их жиз­ни, зачем же делать ее невыносимой?»48. Срок наказания имеет смысл лишь в том случае, если возможно перевос­питание и экономическое использование исправившего^ ся преступника.

К принципу труда английская модель добавляет как главное условие исправления изоляцию. Схему задал в 1775 г. Хенуэй, обосновавший ее прежде всего отрица­тельными доводами: скученность в тюрьме способствует распространению дурных примеров и создает возможно­сть побега в настоящем и шантажа или сообщничества — в будущем. Тюрьма будет слишком похожа на мануфак­туру, если позволить заключенным работать вместе. Да­лее следовали положительные соображения: изоляция вызывает «страшный шок», который, защищая заклю­ченного от дурных влияний, помогает ему углубиться в себя и вновь услышать в недрах своего сознания голос добра; работа в одиночестве должна быть не только уче­ничеством, но и обращением; она должна перестраивать не только игру интересов, присущих homo oeconomicus, но и императивы морального субъекта. Одиночная каме­ра, техника христианского монашества, сохранившаяся лишь в католических странах, становится в этом протес­тантском обществе инструментом, с помощью которого можно перестроить одновременно и homo oeconomicus, и религиозное сознание. Тюрьма должна образовывать


180
«пространство между двумя мирами», между преступле­нием и возвратом к праву и добродетели; место преобра­зования индивида, которое вернет государству утрачен­ного гражданина. Аппарат для преобразования индиви­дов, который Хенуэй называет «реформаторием»49. Эти общие принципы Говард и Блэкстоун привели в действие в 1779 г., когда независимость Соединенных Штатов по­ложила конец высылкам из Англии и началась подготов­ка закона для изменения системы исполнения наказа­ний. Тюремное заключение с целью преобразования ду­ши и поведения вошло -в систему гражданского права. Преамбула к закону, составленная Блэкстоуном и Говар­дом, характеризует заключение в его тройной функции — как устрашающего примера, инструмента обращения ин­дивида и условия для обучения ремеслу: подвергнутые «одиночному заключению, регулярному труду и влия­нию религиозного наставления», некоторые преступни­ки смогут «не только вселить страх в тех, кто захотел бы последовать их примеру, но и исправиться и приобрести привычку к труду»50. Отсюда — решение построить две исправительные тюрьмы, специально для мужчин и для женщин, где изолированные друг от друга заключенные должны выполнять «самые рабские работы, как нельзя лучше соответствующие невежеству, нерадивости и за­коснелости преступников»: идти за колесом, запускаю­щим машину, крепить вал, полировать мрамор, трепать пеньку, обдирать рашпилем кампешевое дерево, кром­сать ветошь, изготовлять веревки и мешки. В действи­тельности была построена только одна исправительная тюрьма, в Глочестере, и она лишь отчасти отвечала пер-
181
'Ibid., р. 102-103.

"'J. Hanway, The Defects of Police, 1775.



я Преамбула к биллю 1779 г.; цит. по: Julius, Lefons sur Us prisons, 1831, t. I, p. 299

(пер. на франц. яз.).


воначальному плану: одиночное заключение для наибо­лее опасных преступников, для остальных — совместная работа днем и изоляция ночью.

Наконец, филадельфийская модель. Несомненно, на­иболее известная: ведь она воспринималась в связи с по­литическими нововведениями американской системы и, в отличие от других, не была обречена на немедленный про­вал и забвение. Ее постоянно критиковали и преобразо­вывали вплоть до серьезных дискуссий о пенитенциарной реформе в 30-х годах XIX столетия. Во многих отношени­ях тюрьма Уолнат Стрит, открытая в 1790 г. под непосред­ственным влиянием квакеров, строилась по модели Гента и Глочестера51. Там предусматривались обязательная рабо­та в цехах, постоянная занятость заключенных, финанси­рование тюрьмы за счет их труда, но и выплата индивиду­альных вознаграждений за труд как средство, обеспечива­ющее возвращение заключенных, в моральном и матери­альном отношении, в суровый мир экономии; если за­ключенных «постоянно использовать на производствен­ных работах, они обеспечат оплату тюремных расходов, не будут бездельничать и смогут накопить некоторые средст­ва к моменту окончания срока»52. Жизнь расписана в со­ответствии со строжайшим распорядком дня и протекает под неусыпным надзором; каждый момент дня посвяща­ется определенной конкретной деятельности и несет с со­бой собственные обязательства и запреты: «Все заключен­ные встают на рассвете и, застелив койки, умывшись и справив прочие потребности, обычно начинают работу с восходом солнца. С этого момента никто не может войти в помещения и другие места, за исключением цехов и


182
мест, отведенных для работы... С наступлением сумерек звонит колокол, извещающий об окончании работы... За­ключенным дается полчаса, чтобы приготовить постели, после чего не разрешаются громкие разговоры и малей­ший шум»53. Как в Глочестере, одиночное заключение не тотально: оно применяется лишь к отдельным заключен­ным, которые в былые времена получили бы смертный приговор, и к заключенным, заслужившим особого нака­зания уже в тюрьме: «Без занятий, без развлечений, без уверенности в скором освобождении», заключенный про­водит «долгие тревожные часы наедине с мыслями, посе­щающими всех виновных»54. Наконец, как в Генте, срок заключения может изменяться в зависимости от поведе­ния заключенного: изучив дела, тюремные инспектора получают от властей — до 1820-х годов без особых трудно­стей — помилования для заключенных, отличившихся хо­рошим поведением.

Кроме того, тюрьма Уолнат Стрит характеризуется не­которыми чертами, специфическими для нее или по крайней мере развившими то, что потенциально присут­ствовало в других моделях. Прежде всего, это принцип неразглашения наказания. Хотя приговор и основания для него должны быть известны всем, наказание должно осуществляться тайно; публика не должна вмешиваться ни как свидетель, ни как гарант наказания; уверенность в том, что за тюремными стенами заключенный отбывает наказание, должна быть достаточным уроком: надо поло­жить конец уличным зрелищам, открытым законом 1786 г., который принуждал некоторых осужденных к об­щественным работам в городах или на крупных дорогах55.


183
51 Безусловно, квакерам были известны и амстердамские 1'аспхёйс и Спинхёйс. См.: Т. Sellin, Pioneering in Penology, p. 109-110. Во всяком случае, тюрьма Уолнат Стрит продолжала традицию открытого в 1767 г. Алмхауза и уголовного законодательства, ко­торое квакеры хотели навязать против воли английской администрации.

52 G. de La Rochefoucauld-Liancourt, Des prisons de Philadelphie, 1796, p. 9.

53 J. Turnbull, Visite ii la prison de Philadelphie, 1797, p. 15-16 (пер. на франц. яз.).

w Caleb Lownes; по кн.: N. К. Teeters, Cradle of penitentiary. 1955, p. 49.

" О беспорядках, вызванных этим законом, см.: В. Rush, An Inquiry into the effects of public punishments, 1787, p. 5-9; Roberts Vaux, Notices, p. 45. Заметим, что доклад Ж.-Л. Сигеля, подсказавший распорядок в амстердамском Распхёйсе, предусматривал, что наказания не должны оглашаться публично, что заключенные доставляются в


Наказание и его исправительное воздействие - процес­сы, развертывающиеся между заключенным и надзира­телями. Эти процессы приводят к преобразованию всего индивида: его тела и привычек — посредством ежеднев­ного принудительного труда, его сознания и воли — бла­годаря духовному попечению: «Библия и другие книги о жизни в вере всегда под рукой. Священники различных церквей, действующих в городе и окрестностях, служат поочередно по одному разу в неделю, а все другие духов­ные наставники имеют доступ к заключенным в, любое время»56. Но это преобразование вверено самой админи­страции. Одиночества и самоанализа недостаточно; не­достаточно и чисто религиозных увещеваний. Работа над душой заключенного должна производиться как можно чаще. Тюрьма, являющаяся административным аппара­том, должна быть в то же время машиной по изменению сознания. При поступлении в тюрьму заключенному за­читывают устав. «Вместе .с тем инспектора стремятся укоренить в нем моральные обязательства, соответству­ющие его положению, разъясняют ему, какое правонару­шение по отношению к ним он совершил, каким злом оно оказалось для общества, под защитой коего он нахо­дится, и необходимость возмещения ущерба примерным поведением и исправлением. Затем они заставляют его обещать с радостью выполнить свой долг и вести себя до­стойно; они объясняют ему, что при хорошем поведении он может надеяться на освобождение до истечения сро­ка ... Время от времени инспектора обязаны беседовать с преступниками об их долге перед людьми и общест­вом»57.
184
Но самое важное, несомненно, то, что условием и следствием этого контроля и преобразования является формирование знания об индивидах. Одновременно с новым заключенным администрация Уолнат Стрит полу­чает отчет о совершённом им преступлении и сопутство­вавших обстоятельствах, резюме допроса обвиняемого, сведения о его поведении до и после вынесения пригово­ра: все это необходимо знать, чтобы «определить, какое лечение и помощь требуются для искоренения его ста­рых привычек»58. И на протяжении всего заключения он подвергается наблюдению, его поведение изо дня в день документально фиксируется, и инспектора (в 1795 г. -двенадцать знатных горожан), дважды в неделю по двое посещающие тюрьму, получают информацию о происхо­дящем, осведомляются о поведении каждого заключен­ного и решают, кто заслуживает ходатайства о снисхож­дении. Постоянно совершенствуемое знание индивидов позволяет подразделить их в тюрьме не столько по совер­шённым преступлениям, сколько в соответствии с обна­руженными наклонностями. Тюрьма становится своего рода постоянной обсерваторией, дающей возможность распределить разные пороки или слабости. Начиная с 1797 г. заключенные делились на четыре класса: первый составляли те, кто приговорен к одиночному заключе­нию или совершил серьезные правонарушения в тюрьме; ко второму принадлежали те, кто «хорошо известен как матерый преступник... порочен, опасен, неустойчив в своих склонностях или непредсказуем в поступках» и проявил все эти качества за время пребывания в тюрьме; третий класс включает в себя тех, «чей характер и обсто-
185
тюрьму ночью, что тюремщики под присягой обязуются не раскрывать их личность и что посещения не разрешаются (Т. Sellin, Pioneering in Penology, p. 27—28).

5" Первый отчет инспекторов об Уолнат Стрит, цит. по: N. К. Teeters, /ос. cit., р. 53-54.

57 J. Turnbull, Visile h U prison de Philadelphie, 1797, p. 27 (пер. на франц. яз.). ..

* Б. Pain, один из инспекторов, после посещения Уолнат Стрит отмечает: «Мо­ральный уход: проповеди, чтение хороших книг, чистота одежды и спален, бани; голос не повышают, мало вина, как можно меньше табака, мало непристойных или грубых разговоров. Постоянная работа: уход за огородом, он великолепен: 1200 кочанов капу­сты». По кн.: N. К. Teeters, The Cradle of penitentiary, 1935, p. 50.


ятельства до и после осуждения заставляют заключить, что они не являются закоренелыми преступниками»; на­конец, особое отделение, испытательный класс для тех, чей характер еще не известен, или для тех, кто во всяком случае не заслуживает зачисления в предыдущие катего­рии39. Организуется целый корпус индивидуализирую­щего знания, область значения которого - не столько со­вершённое преступление (по крайней мере не оно одно), сколько потенциальная опасность, сокрытая в индивиде и проявляющаяся в его наблюдаемом каждодневном по­ведении. С этой точки зрения тюрьма действует как ап­парат познания.

Между карательным аппаратом, предлагаемым фламанд­ской, английской и американской моделями, между эти­ми «реформаториями» и всеми наказаниями, придуман­ными реформаторами, имеются точки сходства и разли­чия.

Точки сходства. В первую очередь, налицо изменение временного направления наказания. Задача «реформато­риев» также состоит не в том, чтобы изгладить преступ-j ление, а в том, чтобы воспрепятствовать его повторению. 1 Это механизмы, направленные в будущее и устроенные 1так, чтобы исключить повторение злодеяния. «Цель на-|казаний - не искупление преступления, по справедливо­сти остающееся в воле Всевышнего, но предупреждение правонарушений того же рода»60. В Пенсильвании Бакс-тон заявил, что принципы Монтескье и Беккариа долж-
186
ны иметь отныне «силу аксиом», что «предупреждение преступлений — единственная цель наказания»61. Итак, наказывают не для того, чтобы было искуплено преступ­ление, а для того, чтобы преобразовать преступника (ре­ального или потенциального); наказание должно быть сопряжено с определенной исправительной техникой. В этом отношении к юристам-реформаторам близок Раш -если, конечно, следующие его слова лишены метафори­ческого смысла: люди изобрели машины, облегчающие труд; куда большей похвалы был бы достоин изобрета­тель «самых быстрых и эффективных методов восстанов­ления порочной части человечества в добродетели и сча­стье и удаления из мира некоторой доли порока»62. Нако­нец, англосаксонские модели, подобно проектам зако­нодателей и теоретиков, предполагают методы индиви­дуализации наказания: срок, вид, интенсивность, способ исполнения наказания должны соответствовать характе­ру индивида и исходящей от него опасности для других. Система наказаний должна быть открыта для индивиду­альных переменных. В своих общих чертах модели, более или менее вдохновленные амстердамским Распхёйсом, не противоречили проектам реформаторов. На первый взгляд может даже показаться, будто они были лишь их развитием — или эскизом — на уровне конкретных уч­реждений.

И все же при определении техники индивидуализиру­ющего исправления возникает весьма очевидное разли­чие. Различие в процедуре подхода к индивиду, в способе, каким карательная власть берет его под контроль, в оруди­ях, какие она использует для осуществления преобразова-


187
* Minutes of the Board, 16 juin 1797; цит. по: N. K. Teeters, toe. cit., p. 59. '" W. Blackstone, Commentaire sur le Code criminel d'Anglelerre, 1776, p. 19 (пер. на франц. яз.). ..;, . ..^,. ,„,,„,.

" W. Bradford, An inquiry how far the punishment of death is necessary in Pennsylvania, 1793, p. 3.



"! B. Rush. An inquiry into the effects of public punishments, 1787, p. 14. Идея аппарата для преобразования индивидов развивается уже в проекте «реформатория» Хенуэя: «Мысль о больнице и мысль о злоумышленнике несовместимы; но попытаемся сделать из тюрьмы подлинный и эффективный реформаторий, с тем чтобы она, в отличие от других заведений, не была школой порока» (Defects of police, p. 52).
ния, различие — в технологии наказания, а не в его теоре­тическом обосновании, в отношении, которое оно уста­навливает между телом и душой, а не в способе, каким оно I встраивается в правовую систему.

Возьмем метод реформаторов. Какова точка прило­жения наказания, захвата контроля над индивидом? — Представления: представления о его интересах, о пре­имуществах и невыгодах, удовольствии и неудовольст­вии; и если наказание захватывает тело, применяет к не­му техники, мало отличающиеся от пытки, то в той мере, в какой оно является — для осужденного и для зрителей — объектом представления. Каким инструментом воздействуют на представления? — Другими представле­ниями или, скорее, ассоциациями идей (преступле­ние—наказание, воображаемая выгода от преступления -* невыгода от наказаний); эти пары действуют лишь как элемент публичности: сцены наказания, устанавливаю­щие или укрепляющие их в глазах всех, дискурс, кото­рый распространяет, каждый момент вводит в обращение игру знаков. Роль преступника в наказании заключа­ется в том, чтобы вновь вводить наряду с кодексом и пре­ступлениями реальное присутствие означаемого, иными словами наказания, которое в соответствии с задачами кодекса должно безошибочно связываться с правонару­шением. Избыточное и зримое производство этого озна­чаемого, а значит, реактивация означающей системы ко­декса, идеи преступления, служащего знаком наказа­ния, — вот какой монетой правонарушитель выплачива­ет свой долг обществу. Индивидуальное исправление должно, следовательно, обеспечивать переквалифика-


188
цию индивида в субъекта права путем укрепления систем знаков и распространяемых ими представлений.

Аппарат исправительного наказания действует совер­шенно иначе. Точка приложения наказания здесь — не представление, а тело, время, обычные жесты и деятель­ности, а также душа, но лишь как вместилище привычек. Тело и душа как принципы поведения образуют элемент, который отныне подлежит карательному вмешательству. Не как искусству представлений, а как обдуманному ма­нипулированию индивидом: «Всякое преступление изле­чивается благодаря физическому и моральному воздейст­вию»; следовательно, для выбора наказаний необходимо «знать принцип ощущений и симпатий, имеющих место в нервной системе»63. Что касается используемых инстру­ментов, то это уже не игра представлений, но применяе­мые на практике и повторяемые формы и схемы принуж­дения. Упражнения, не знаки: расписание, организация времени, обязательные движения, регулярная деятель­ность, раздумье в одиночестве, работа сообща, молчание, прилежание, уважение, хорошие привычки. И наконец, посредством техники исправления стремятся восстано­вить не столько правового субъекта, захваченного фунда­ментальными интересами социального договора, сколько покорного субъекта, индивида, подчиненного привыч­кам, правилам, приказам, власти, которая постоянно от­правляется вокруг него и над ним и которой он должен позволить автоматически действовать в себе самом. Име­ется, следовательно, два совершенно различных способа реакции на правонарушение: можно или восстанавливать юридического субъекта общественного договора, или


189
й В. Rush, An inquiry into the effects of public punishments, 1787, p. 13,
формировать покорного субъекта согласно общей и дета­лизированной форме власти.

Несомненно, все их различие было бы разве что умо­зрительным — поскольку в обоих случаях речь идет, по существу, о формировании послушных субъектов, — если бы наказание как «принуждение» не влекло за собой не­сколько важных последствий. Дрессировка посредством детально расписанного времени, приобретение привы­чек и принуждение тела подразумевают совершенно осо­бое отношение между тем, кого наказывают, и тем, кто наказывает. Отношение, не просто делающее зрелищное измерение ненужным, но исключающее его64. Наказыва­ющий должен иметь тотальную власть, которую не мо­жет нарушить третья сторона; исправляемый должен быть полностью захвачен отправляемой над ним влас­тью. Обязательная тайна. И отсюда автономия, по край­ней мере относительная, этой техники наказания: она должна обладать собственным действием, собственными правилами, собственными методами, собственным зна­нием; она должна устанавливать свои нормы, определять свои результаты. Здесь разрыв, во всяком случае разли­чие, между властью наказывать и судебной властью, объ­являющей виновного и устанавливающей общие грани­цы наказания. Два этих следствия — тайна и автономия в отправлении карательной власти — неприемлемы для те­ории и политики наказания, имеющей в виду две цели: обеспечить участие всех граждан в наказании общест­венного врага и сделать отправление власти наказывать адекватным и прозрачным относительно законов, пуб­лично устанавливающих ее пределы. Тайные наказания и


190
наказания, не предусмотренные законодательством; власть наказывать, отправляемая во мраке в соответст­вии с критериями, ускользающими от контроля, и с по­мощью таких же инструментов, — и в результате вся стра­тегия реформы рискует быть скомпрометирована. После вынесения приговора образуется власть, напоминающая ту, что действовала в прежней системе. Власть, осуществ­ляющая наказания, грозит быть такой же самочинной, такой же деспотичной, как та, что некогда их устанавли­вала.

Коротко говоря, различие таково: карательный город или принудительное заведение? С одной стороны, функ­ционирование власти наказывать, распределенной по всему пространству общества; присутствующей повсюду как сцена, зрелище, знак, дискурс; удобочитаемой, как открытая книга; действующей путем постоянного пере­кодирования сознания граждан; обеспечивающей подав­ление преступления благодаря препятствиям, постав­ленным перед мыслью о преступлении; воздействующей невидимо и ненавязчиво на «мягкие волокна мозга», как сказал Серван. Власть наказывать, которая распростра­няется по всему протяжению общественной сети, дейст­вует в каждой ее точке и в конечном счете воспринима­ется уже не как власть одних индивидов над другими, а как непосредственная реакция всех на каждого. С другой стороны, компактное функционирование власти нака­зывать: принятие ею на себя полной ответственности за тело и время виновного, управление его жестами и пове­дением посредством системы власти и знания; согласо­ванная ортопедия, применяемая к виновным для инди-


191
м См. у Раша критику карательных зрелищ, в частности тех. что рисовал в вообра­жении Дюфриш де Валезэ: В. Rush, An inquiry into the effects of public punishments, 1787, p. 5-9.
видуального исправления; автономное отправление этой власти, отделенное как от тела общества, так и от судеб­ной власти в строгом смысле слова. За возникновением тюрьмы стоит институционализация власти наказывать или, точнее, вопрос: в каком случае власть наказывать (с ее принятой в конце XVIII столетия стратегической це­лью, состоящей в снижении числа народных противоза-конностей) отправляется более оптимально - когда скрывается за общей социальной функцией, в «каратель­ном городе», или когда облекается в форму принудитель­ного института, действует в замкнутом пространстве «ре­форматория»?

Как бы то ни было, можно сказать, что в конце XVIII века наличествуют три способа организации влас­ти наказывать. Первый - тот, что еще сохраняется и ос­новывается на старом монархическом праве. Два других зиждутся на превентивном, утилитарном и исправитель­ном понимании права наказывать, принадлежащего все­му обществу; но они весьма отличаются друг от друга на уровне предусматриваемых ими механизмов. Вообще го­воря, в монархическом праве наказание — церемониал власти суверена; в нем используются ритуальные метки мщения, наносимые на тело осужденного, и он развер­тывает перед глазами зрителей ужасное действие, кото­рое тем ужаснее, чем более прерывисто, нерегулярно всегда возвышающееся над собственными законами фи­зическое присутствие монарха и его власти. Юристы-ре­форматоры, со своей стороны, рассматривают наказание как процедуру нового определения индивидов как субъ­ектов, как правовых субъектов; в этой процедуре исполь-


192
зуются не метки, а знаки, кодированные совокупности представлений и образов, наиболее быстрое распростра­нение и как можно более универсальное принятие кото­рых обеспечивает сцена наказания. Наконец, в создавав­шемся тогда проекте института тюрьмы наказание — тех­ника принуждения индивидов; она использует не знаки, а методы муштры тел, оставляющей в поведении следы в виде привычек; и она подразумевает установление осо­бой власти для управления наказанием. Суверен и его сила, тело общества, административный аппарат. Метка, знак, след. Церемония, представление, отправление. Побежденный враг, правовой субъект в процессе нового определения, индивид, подвергаемый непосредственному принуждению. Пытаемое тело, душа и ее манипулируемые представления, муштруемое тело. Вот три ряда элементов, характеризующих три механизма, которые сталкиваются друг с другом во второй половине XVIII века. Их нельзя ни свести к теориям права (хотя они час­тично совпадают с такими теориями), ни отождествить с аппаратами или институтами (хотя они опираются на них), ни вывести из морального выбора (хотя они нахо­дят свое обоснование в морали). Это модальности, со­гласно которым отправляется власть наказывать. Три технологии власти.

Стало быть, проблема состоит в следующем: как про­изошло, что именно третья технология была в конечном счете принята? Как принудительная, телесная, обособ­ленная и тайная модель власти наказывать сменила репре­зентативную, сценическую, означающую, публичную, коллективную модель? Почему физическое отправление


193
наказания (не пытка) заменило - вместе с тюрьмой, слу­жащей его институциональной опорой, - социальную иг­ру знаков наказания и распространяющее их многослов­ное празднество?



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет