Эразм Роттердамский



жүктеу 4.11 Mb.
бет5/23
Дата07.03.2018
өлшемі4.11 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
ГЛАВА XLIX

 

Но я сама была бы всех глупее и вполне достойна того,  чтобы Демокрит хохотал надо мной во все горло,  если бы вздумала исчислять здесь все разновидности  глупости  и  безумства,  существующие в народе.  Обращаюсь поэтому к тем,  которые почитаются у смертных за мудрецов и держат,  как говорится,  златую ветвь в руках.  Среди них первое место занимают грамматики  - порода  людей,  несчастнее  которой,  злополучнее  и  ненавистнее богам не было бы на свете,  если б я в своем милосердии  не  скрашивала  тягот их  ремесла неким сладким безумием.  Не пяти проклятиям,  о которых гласит  греческая  эпиграмма,  они  обречены,  но

 

 

==99



 

целой тысяче,  ибо вечно  они голодны,  грязны и проводят всю жизнь свою в училищах, -  "в училищах" сказала  я? -  нет,  в  размышляльнях,  или, вернее,  на  мельницах,  в застенках  для пыток; окруженные  толпами  мальчишек,   они  преждевременно стареют  от непосильных  трудов,  глохнут от криков,  чахнут от грязи и смрада и,  однако, по моей милости,  мнят себя первыми среди смертных.  Чрезвычайно  собой  довольные,  они  устрашают  робкую  стаю  ребятишек  своим  грозным видом и голосом;  они полосуют  бедняжек прутьями,  розгами,  плетьми.  и свирепствуют,  по своему благоусмотрению,  на  все  лады,  точь-в-точь как известный кумский осел .  Зато  грязь представляется им чистотой,  смрад -  майорановым благовонием,  а собственное  жалкое рабство  - царственной властью,  так что тирании своей они не променяли  бы  на  могущество  Фаларида  или  Дионисия.

 

Но особенно счастливы они сознанием своей необычайной учености. Они пичкают мальчуганов всякою чушью, и, однако, боги великие, где тот Палемон или Донат, на которого они не глядели бы с презрением! При помощи какого-то неведомого колдовства они ухитряются внушить глупеньким матушкам и отцам-идиотам то же высокое понятие о себе, какого сами придерживаются. Присовокупите сюда удовольствие отыскать иной раз на полуистлевшем листе имя матери Анхиза или какое-нибудь полузабытое словечко, например "меево", "жупа" или "должея", или выкопать где-нибудь обломок древнего камня с полустертою надписью. О, Юпитер, какой поднимается тогда шум, какое ликование, какие хвалы - можно подумать, что человек Африку



 

 

 



К оглавлению

==100

 

 



 

 

покорил  или  овладел Вавилоном!  Иной,  читая повсюду свои холодные,  вялые вирши  и находя дураков,  готовых восхищаться,  начинает верить, будто душа  самого Вергилия  Марона вселилась в его грудь.  Но забавнее всего наблюдать, как они на началах взаимности прославляют и восхваляют друг друга и почесывают один другому за ушами.  Зато,  случись им уличить в ошибке, хотя бы и самой пустячной, кого-нибудь из посторонних - Геракл великий! - какая тотчас разыграется трагедия, какие поднимутся споры,  какая брань посыплется,  какие оскорбления! Пусть возненавидят меня все грамматики,  ежели я лгу. Знакома я с одним ученейшим мужем,  эллинистом, латинистом,  математиком,  философом,  медиком,  настоящим царем всех наук,  человеком уже лет шестидесяти,  который,  позабыв все на свете,  уже лет двадцать корпит  и мучается  над грамматикой, утешая себя надеждой дожить до того счастливого дня,  когда он научится безошибочно различать все восемь частей речи, чего,  как известно, не мог вполне достигнуть ни один из эллинистов и латинистов.  Как будто стоит заводить войну, ежели кто примет иной раз союз за наречие! К тому же грамматик у нас не меньше,  чем грамматиков, и даже больше, - ибо один мой милый Альд издал их целых пять, - и вот старик не пропускает ни одной  грамматики,  даже  самой невежественной и нелепой, не изучив и не прозубрив ее от доски до доски.  На каждого глядит он с подозрением, жалко трусит, как бы кто не похитил у него вожделенную  славу, как  бы  не  пропали  усилия стольких лет понапрасну.  Назовете вы это безумием или глупостью - мне все равно. Признайтесь только,  что по моей милости жалчайшая из тварей



 

 

==101

 

 

наслаждается таким блаженством,  что не захочет поменяться своей участью даже с персидскими царями.



 

 

 



ГЛАВА L Значительно менее обязаны мне поэты,  хотя по свойству своего  ремесла целиком  принадлежат к моей партии.  Ведь поэты,  как  говорит пословица, - вольный народ, все дело которого в том и состоит,  чтобы ласкать  уши глупцов  разной чушью и нелепыми баснями.  И, однако,  своим празднословием они не только сами надеются купить бессмертие и вживе уподобиться богам, но другим то же сулят.  Филавтия и Колакия  водят дружбу  с этим сословием  более,  чем  с каким-либо  другим,  и вообще нет у меня поклонников постояннее и вернее.

 

Далее следуют риторы,  которые хотя и блудят иногда,  заигрывая с философами, но все-таки тоже принадлежат и нашей партии,  о чем свидетельствует и то обстоятельство, что они, среди прочего вздора, усердно и подробно описали, как должно шутить. Не напрасно автор послания Гереннию "Об искусстве речи" - кто бы он ни был - называет глупость одной из разновидностей шутки.



 

У Квинтилиана, истинного царя всего этого сословия, также есть глава о смехе - более пространная, нежели "Илиада". Ораторы столь высоко ценят глупость, что нередко при отсутствии доводов отыгрываются на смехе.  А искусство вызывать  хохот  смешными  словами,  несомненно, подлежит ведению Глупости.

 

 

 



==102

 

 



 

 

Из того же теста испечены и те,  кто рассчитывает стяжать бессмертную славу, выпуская в свет книги.  Все они очень многим мне обязаны,  в особенности же те,  которые марают  бумагу разной чушью,  ибо,  кто пишет по-ученому и ждет приговора немногих знатоков,  не опасаясь даже таких судей,  как Персий и  Лелий,  тот  кажется мне достойным скорее  сожаления,  чем  зависти.  Поглядите,  как мучаются такие  люди: прибавляют, изменяют,  вычеркивают,  переставляют,  переделывают  заново,  показывают друзьям,  затем,  лет эдак через девять,  печатают, все еще недовольные собственным трудом,  и покупают  ценой стольких бдений (а сон всего слаще),  стольких жертв и стольких  мук лишь  ничтожную награду  в виде одобрения нескольких тонких ценителей.  Прибавьте к этому расстроенное здоровье,  увядшую красоту,  близорукость,  а то и совершенную слепоту, бедность,  завистливость,   воздержание,  раннюю старость,  преждевременную  кончину,  да  всего и не перечислишь.  И  наш мудролюб  мнит себя вознагражденным за все эти тяготы,  ежели похвалят его два-три таких же ученых слепца. Напротив,  сколь  счастлив  сочинитель,  послушный моим внушениям: он не станет корпеть по ночам, он записывает все, что ему взбредет на ум и окажется на кончике пера,  хотя бы даже собственные свои сны,  ничем  не рискуя,  кроме нескольких грошей,  истраченных на бумагу,  и зная заранее, что чем больше будет вздора в его писаниях, тем вернее угодит он большинству,  то есть всем дуракам и невеждам.  Что ему за дело,  ежели два-три ученых,  случайно прочитавших его  книгу,  отнесутся к нему с презрением? Что значит голос немногих умных людей в этой огромной  и шумной



 

 

==103

 

 

толпе? Но еще смышленее  те,  которые  под видом своего издают чужое,  присваивая себе  славу чужих трудов,  в той надежде,  что если и уличат их когда-нибудь  в  литературном  воровстве,  то все же в течение некоторого времени они смогут пользоваться  выгодами  от  своей  проделки.  Стоит посмотреть,  с  каким самодовольством  они выступают,  когда слышат похвалы себе,  когда  в толпе на них указывают пальцами - это,  мол,  такой-то, знаменитость,  когда видят они свои книги в книжных  лавках  и читают  на каждой  странице свое имя,   сопровождаемое  двумя   прозвищами,   по большей  части  чужеземными  и  похожими  на магические заклинания.  Но,  боже  бессмертный,  ведь это всего только имена,  не более! И затем: сколь немногим  станут  они  известны,  если  вспомнить о широте и необъятности мира; и уж  совсем ничтожно число тех,  которые отзовутся о них с похвалой,  каким  бы  разнообразием  ни  отличались вкусы невежд.  К тому же сами эти имена нередко выдуманы  или  заимствованы  из  старинных  книг.



 

Так,  один  тщеславится  именем  Телемаха,  другой  -  Стелена или  Лаэрта,  этот  - Поликрата, тот - Фразимаха.  С тем же успехом иной мог бы назваться  Хамелеоном  или  Тыквой,  либо обозначить  свои  книги  по  обычаю  философов буквами альфа, бета и т.  д. Но всего забавнее,  когда глупцы начинают  восхвалять  глупцов,  невежды  - невежд, когда они взаимно прославляют друг друга в льстивых  посланиях,   стихах  и  панегириках.  Один производит  своего  приятеля  в Алкея,  другой в  Каллимаха,  этот  превыше Цицерона,  тот ученее  Платона.  Иные  ищут  себе  соперников,  дабы    соревнованием    умножить   собственную славу.

 

 

==104



 

 

Так в ожиданье народ колеблется, делятся



          мненья, пока бойцы,  довольные своими успехами,  не разойдутся с победоносным видом, и каждый чувствует себя  триумфатором.  Мудрецы  смеются над ними,  как над величайшими глупцами.  Нет спору, это воистине глупо. Но зато, по моей милости, живут эти люди в свое удовольствие и не променяют своих побед даже на Сципионовы триумфы. Впрочем, и сами ученые,  которые так охотно потешаются над чужой глупостью,  немало мне обязаны, чего отрицать не посмеют, если только не захотят прослыть самыми неблагодарными из смертных.

 

ГЛАВА LI



 

Между учеными  юристы притязают  на первое место и отличаются  наивысшим самодовольством, а тем временем усердно катят Сизифов камень, единым духом цитируют сотни законов, нисколько не заботясь о том, имеют ли они хоть малейшее

 

отношение к делу, громоздят глоссы на глоссы, толкования на толкования, дабы работа их казалась наитруднейшей из всех. Ибо, на их взгляд, чем больше труда, тем больше и славы.



 

К  ним  должно  присовокупить  также  диалектиков  и  софистов  - породу  людей говорливую, словно медь Додонская,  каждый из них в болтовне не уступит и двум десяткам отборных кумушек.

 

Впрочем,  они  были  бы  несравненно счастливее, если б словоохотливость не соединялась в них с чрезвычайной сварливостью: то и дело заводят они друг с другом ожесточенные споры из-за выеденного яйца и в жару словопрений по большей части



 

 

==105

 

 

упускают из виду истину.  И,  однако,  Филавтия щедро одаряет их блаженством, и,  заучив два-три силлогизма,  они,  не колеблясь,  вступают в бой с кем угодно по любому поводу. В упрямстве своем они  непобедимы,  если  даже  противопоставить им самого Стентора.



 

ГЛАВА LII

 

За  ними  следуют философы,  почитаемые за длинную бороду и  широкий плащ,  которые себя одних полагают мудрыми,  всех же прочих смертных мнят блуждающими во мраке.  Сколь сладостно  бредят  они,  воздвигая  бесчисленные миры, исчисляя размеры солнца,  звезд,  луны и орбит, словно измерили их собственной пядью и бечевкой; они толкуют о причинах молний,  ветров, затмений и  прочих необъяснимых  явлений и  никогда ни в  чем  не  сомневаются,  как  будто посвящены во  все  тайны природы-зиждительницы  и только что воротились с совета богов.  А ведь природа посмеивается свысока  над всеми  их догадками, и нет в их  науке ничего  достоверного.  Тому лучшее доказательство - их  нескончаемые споры друг с другом.  Ничего в  действительности не зная,  они воображают,  будто познали все и вся, а  между  тем  даже самих  себя не  в силах познать и часто по близорукости или по рассеянности не замечают  ям и  камней у  себя под ногами. Это,  однако, не мешает им объявлять, что они,  мол,  созерцают идеи,  универсалии,  формы, отделенные от  вещей,  первичную  материю,  сущности,  особливости  и  тому  подобные  предметы,  до такой степени тонкие, что сам Линкей, как  я  полагаю,  не  смог  бы  их заметить.



 

 

==106

 

 

А с каким презрением взирают они на простаков, нагромождая  один  на  другой  треугольники, окружности,  квадраты  и  другие математические фигуры,  сотворяя из них некое подобие лабиринта, огражденного со всех сторон рядами букв, словно воинским строем,  и пуская таким  образом пыль в  глаза  людям  несведущим.  Есть  среди них и такие,  что предсказывают будущее по течению звезд,  сулят чудеса,  какие  даже и  магам не снились, и, на счастье свое, находят людей, которые всему этому верят.



 

 

ГЛАВА LIII Что до богословов,  то не лучше ли обойти их молчанием,  не  трогать  болота  Камаринского, не  прикасаться  к  этому  ядовитому растению?



 

Люди этой породы  весьма спесивы  и раздражительны - того и гляди, набросятся на меня " сотнями  своих  конклюзий  и потребуют,  чтобы я отреклась от своих слов,  а в противном случае вмиг объявят меня еретичкой.  Они ведь привыкли стращать этими громами всякого,  кто им не угоден.  Хотя богословы не слишком-то охотно признают мои благодеяния,  однако и они у меня в долгу,  и в не малом долгу: обольщаемые Филавтией,  они мнят себя небожителями,  а  на прочих смертных глядят с презрением и какой-то жалостью,  словно на копошащийся в грязи скот. Окруженные,  будто воинским  строем,  магистральными дефинициями,  конклюзиями,   короллариями,  оче-

видными и подразумеваемыми пропозициями, стали они нынче до того увертливые, что не изловишь  их  и Вулкановыми  силками -  с помощью своих  "расчленений"  и  диковинных,  только что

 

 



==107

 

 



придуманных словечек они выскользнут откуда угодно и разрубят всякий узел быстрее, чем Тенедосской секирой .  По своему произволу они толкуют  и  объясняют  сокровеннейшие  тайны:  им известно, по какому плану создан и устроен мир, какими  путями  передается потомству  язва первородного греха,  каким способом,  какой мерой и в какое время зачат был предвечный Христос в ложеснах девы     , в каком смысле должно понимать пресуществление,   совершающееся   при  евхаристии.  Но это еще всем известные и избитые вопросы, а вот другие, воистину достойные, по их мнению, знаменитых и великих теологов (     они немедленно оживляются, едва речь зайдет о чем-нибудь подобном): в какой именно     миг совершилось божественное  рождение? Является  ли сыновство  Христа  однократным  или  многократным?

 

Возможно ли предположение,  будто  бог-отец возненавидел  сына? Может  ли бог  превратиться в женщину,  дьявола,  осла, тыкву или камень? А если бы он действительно превратился в тыкву,  могла ли бы эта тыква проповедовать,  творить чудеса, принять крестную муку? Что случилось  бы,  если бы св.  Петр отслужил обедню в то время, когда тело Христово висело на кресте? Можно ли сказать, что Христос еще оставался тогда человеком?



 

Позволено ли будет есть и пить после   воскресения плоти (эти господа заранее хотят обеспечить себя от голода и жажды на том свете)?

 

Существует бесчисленное множество еще более



 

изощренных тонкостей касательно       понятии, отношений,  форм,  сущностей и  особливостей,  которых никто не сможет различить простым глазом, разве что Линкей, способный увидеть в полном мраке то, чего нет нигде. Прибавьте   к этому так

 

 

==108



 

 

называемые гномы,  до такой степени головоломные, что парадоксы стоиков могут показаться рядом с ними общедоступными, ходячими истинами.  Так,  например, одна из этих гном гласит, что зарезать тысячу человек - не столь тяжкое преступление,  как  починить бедняку  башмак в воскресный день,  и что лучше допустить гибель мира со всеми, как говорится, его потрохами, нежели произнести малейшую ложь.  Все эти архидурацкие тонкости  делаются еще  глупее из-за множества  направлений,   существующих  среди схоластиков, так что легче выбраться из лабиринта,  чем из сетей реалистов,  номиналистов, фомистов, альбертистов,  оккамистов, скотистов и прочих (я называю здесь не все их секты, но лишь самые главные).  Во всем этом  столько учености и столько трудностей,  что,  я  полагаю,  самим апостолам  потребовалась  бы  помощь  некоего отнюдь не святого духа,  если бы им пришлось вступить в спор с новейшими  нашими богословами.  Павел  делами  засвидетельствовал  свою веру, но вместе с тем дал ей недостаточно магистральное определение,  сказав: "Bepa есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом" . Равным образом, преуспевая в милосердии, он не сумел диалектически расчленить и точно ограничить понятие милосердия в XI I1 главе "Первого послания к  Коринфянам".  Как  ни благочестиво совершали апостолы евхаристию,  но если бы расспросить их по порядку, с самого начала и до конца, о пресуществлении, о том,  каким образом тело Христово может одновременно находиться в различных местах, об особенностях названного тела на небесах, на кресте и в таинстве евхаристии; если далее спросить их о том,  в какой



 

 

==109

 

 

именно момент совершается пресуществление, поскольку слова, его вызывающие, произносятся в течение некоторого промежутка времени, то, я полагаю, апостолы вряд ли ответили бы с такой точностью и остротой, с какой отвечают и предлагают свои определения скотиды Апостолы знали мать Иисуса, но кто из них, по примеру наших теологов, философски изъяснил, каким образом оказалась она свободной от Адамова греха?



 

Петр получил ключи райские от того, чей выбор не мог быть недостойным, и, однако, я не уверена, уразумел бы Петр, каким образом можно держать в своих руках ключи от знания, не обладая самим знанием, или нет (сокровенных же тонкостей этого рассуждения он бы все равно не постиг). Апостолы многих окрестили и, однако, ни разу не обмолвились ни единым словом о том, какова формальная, материальная, действующая и конечная причина крещения и в чем состоит его изгладимый или неизгладимый характер. Они молились, но молились в духе, следуя единственно лишь слову евангельскому: "Бог есть дух, и поклоняться ему должно в духе и истине" . Им, по-видимому, не было открыто, . что образку, начертанному углем не дощечке, надлежит молиться с тем же благоговением, что самому Христу, ежели только спаситель представлен с двумя вытянутыми перстами, с неостриженными волосами и с тремя выступами на нимбе, окружающем голову. Да и кто мог бы постичь это, не просидев тридцать шесть лет над физикой и метафизикой Аристотеля и Дунса Скота? Наделяли и благодатью апостолы, но никогда не делали различия между благодатью благоданной и благодатью благодательной. Увещевали они творить добрые дела, но не замечали разницы между просто добрым

 

 

К оглавлению



==110

 

 



делом,  добрым делом действенным и добрым делом деемым.  Повсюду внушали  они христианскую любовь,  но не отделяли любви внедренной от любви приобретенной и не объясняли,  является ли любовь акциденцией или субстанцией,  вещью созданной или несозданной. Ненавидели апостолы грех, но - помереть мне на этом самом месте, ежели, не пройдя обучения у скотистов, могли они дать научное определение того, что есть грех.  Никто не убедит меня,  будто Павел,  превосходивший ученостью остальных апостолов, позволил бы себе столько раз осуждать состязания,  прекословия, родословия и прочие,  как он выражается, словопрения, будь он посвящен во все ухищрения диалектики.

 

Здесь и то еще надо принять в расчет,  что все диспуты того времени были очень грубы и незатейливы  сравнительно  с более  чем Хрисипповыми тонкостями наших нынешних  докторов богословия.  Но поскольку  названные доктора  - люди весьма скромные, то, встречая у апостолов в писаниях что-либо нелепое или недостаточно ученое, они не осуждают этих мест,  но сообщают им пристойное толкование.  Они неизменно воздают должное древности писаний и имени апостольскому. Да и вообще,  клянусь Гераклом,  весьма несправедливо было бы требовать от апостолов объяснения таких вещей, относительно которых ни единого слова не слыхали они от своего учителя. Когда же подобные места попадаются у Златоуста, Василия 14 или Иеронима,  то богословы наши ограничиваются тем,  что приписывают на полях: "В рассуждение не принимается".  Если апостолы и отцы церкви умудрялись все-таки опровергать языческих философов, а также иудеев,  столь упорных по природе своей, то достигали этого более чудесами и праведной



 

 

==111

 

 

жизнью, чем силлогизмами, в особенности когда вспоминаешь, что ни один из их противников не был способен уразуметь хотя бы "Кводлибетум" Скота.  А нынче какой язычник,  какой еретик не склонится  пред  столь  изощренными тонкостями, ежели,  впрочем,  он не грубый мужлан,  не способный их понять,  или не бесстыдник,  готовый над ними посмеяться,  или не человек ученый, готовый вступить в равный бой,  подобно тому как волхв выступает против волхва или владелец заколдованного меча бьется с врагом, тоже имеющим подобное оружие; в последнем случае состязание их уподобляется рукоделию Пенелопы,  каждый вечер распускающей свою ткань и все  начинающей сызнова.



 

Нет,  по моему суждению,  весьма умно поступили бы христиане,  если  бы вместо  мощных когорт, которые уже давно с переменным  успехом ведут войну с турками и сарацинами,  они послали в бой крикливых скотистов,  упорных  оккамистов,  непобедимых альбертистов  и всю  прочую софистическую рать: мы бы узрели тогда самую изысканную в истории битву и победу,  никогда доселе не виданную.  И в самом деле, кто настолько холоден, чтобы не воспламениться  от этих  ученых тонкостей?  Кто  столь  тупоумен,  чтобы  не оценить  всей их  остроты? Кто  настолько зорок, дабы  различить  что-либо в  этом непроглядном мраке?

 

Однако, чего доброго, вам покажется,  будто все это я говорю просто ради шутки. Нисколько не удивилась бы подобному предположению,  ибо и между самими богословами есть люди, знакомые с подлинною наукой,  которых тошнит от вздорных теологических хитросплетений.  Есть и такие, которые ненавидят их не менее богохульства и почитают



 

 

 



==112

 

 



 

 

величайшим  нечестием  рассуждать  скверными устами о столь таинственных вещах,  дарованных нам скорее для безмолвного поклонения,  нежели для изъяснения, спорить о них, прибегая к диалектическим  изворотам,  заимствованным  у язычников,  и осквернять величие божественной теологии холодными,  более того - гнусными словами и изречениями.



 

А доктора наши между тем донельзя собой довольны,  сами себе рукоплещут и столь поглощены бывают своим усладительным вздором, что ни ночью, ни днем не остается им даже минуты досуга, дабы развернуть Евангелие или  Павловы послания.

 

Пустословия подобным образом в школах, мнят они, будто силлогизмами своими поддерживают готовую рухнуть вселенскую церковь,  подобно тому как у поэтов Атлант держит на плечах свод небесный .  А разве не приятно,  по-вашему, разминать и лепить,  словно воск,  таинственное священное учение ставя свои конклюзии, скрепленные авторитетом нескольких схоластиков,  превыше Солоновых законов и папских декретов? Разве не отрадно мнить себя цензорами всего круга земного,  требуя отречения от всякого, кто хоть на волос разойдется с их очевидными и подразумеваемыми заключениями,  и вещая наподобие оракула: "Это утверждение соблазнительно. Это - непочтительно.  Это - отдает ересью.  Это - худо звучит".  Таким образом ни крещение,  ни Евангелие, ни Павел с Петром, ни св. Иероним,  ни Августин,  ни  даже сам  Фома Аристотельствующий не в силах сделать человека христианином, буде не удостоится он одобрения со стороны тонко мудрствующих бакалавров. Как догадаться, что не христианин  -  всякий  утверждающий  тождественность



 

 

==113

 

 

таких,  например,  изречений:  matula putes и matula putet,  ollae fervere и ollam fervere, если бы не мудрецы наши,  сообщившие об этом.  Кто вывел  бы  церковь  из мрака  стольких заблуждений, которых,  правда,  так никто бы и не заметил, не будь  к  ним  привешены  большие  университетские печати? Воистину блаженны все,  кто  мог посвятить себя  подобным  занятиям,  кто  описывает преисподнюю  с  такими  подробностями,  словно  много лет были  гражданами  этой  республики,  кто  мастерит по  своему  усмотрению  новые  сферы  небесные, в том числе  и десятую,  самую обширную  и прекрасную из  всех (надо,  чтоб и  праведным душам было где погулять,  попировать,  а иной раз и в мяч поиграть на просторе).  От всей этой чепухи головы у богословов до того распухли,  что,  полагаю, и  сам  Юпитер не  испытывал подобной  тяжести в мозгах,  когда,  собираясь произвести на  свет Палладу,  прибег  за помощью  к Вулкану".  А посему не  дивитесь,  ежели  они  являются  на публичные диспуты,  обмотав  головы  бесчисленными  повязками.  Без этой предосторожности их черепа могли бы треснуть.  Я сама подчас не в силах удержаться от смеха,  глядя на этих  господ,  которые  мнят себя истинными  богословами  главным  образом  потому, что  изъясняются столь  грубым и  варварским языком.  При  этом  они  так сильно  заикаются,  что понять их может лишь другой,  подобный  им заика, но  свое  невнятное бормотание  почитают признаком глубокомыслия,   недоступного   уразумению  толпы.



 

Законы  грамматики  кажутся  им  несовместными  с достоинством  священной  науки.  Да,  воистину удивительно  величие  богословов,  которым  одним позволено говорить с ошибками,  - впрочем,  это право они  разделяют  со  всеми  сапожниками.  Они мнят

 

 

==114



 

 

себя чуть ли не богами,  слыша, как их благоговейно именуют "наставник наш": в этом прозвище им чудится нечто схожее с иудейской тетраграммой . Они утверждают, что неприлично писать слова НАСТАВНИК НАШ строчными литерами.



 

А ежели кто случайно скажет наоборот - "наш наставник", то тем самым нанесет тягчайшее оскорбление их богословскому величеству.

 

ГЛАВА LIV К богословам  по благополучию  своему всего ближе  так  называемые  благочестивые  монахи-пустынножители, хотя это прозвище нисколько им не пристало: ведь большинство их далеко от всякого благочестия,  и никто  чаще "пустынножителей" не попадается вам навстречу во всех людных местах.  Не знаю, кто был бы несчастнее монахов, если б я не приходила им на помощь столь многими способами.  Они навлекли на себя такую единодушную ненависть, что даже случайная встреча с монахом почитается за худую примету,  а между тем сами вполне собою довольны. Во-первых,  они уверены,  что высшее благочестие состоит в строжайшем воздержании от всех наук и лучше всего - вовсе не знать грамоты. Засим,  читая в церквах ослиными голосами непонятные им псалмы,  они пребывают в убеждении,  что доставляют великую усладу святым.  Иные из них бахвалятся своим неряшеством и  попрошайничеством и  поднимают страшный шум у дверей,  требуя милостыню; назойливо толпятся они в гостиницах,  заполняют повозки и корабли - к немалому ущербу для  прочих нищих.



 

Своей грязью,  невежеством,  грубостью и бесстыдством эти самые люди,  по их собственному мнению,  уподобляются  в глазах  наших апостолам.

 

 

==115



 

 

Приятно видеть, как все у них делается по уставу, с  пунктуальностью  чуть  ли  не математической, и боже упаси нарушить этот  порядок.  Предусмотрено раз навсегда,  сколько узлов должно быть у монаха на башмаке,  какого цвета пояс,  какими признаками должна отличаться его одежда,  из какой ткани  подобает  ее  шить,  какой  ширины должен быть  пояс,  какого  покроя и  размера капюшон, сколько  вершков  в  поперечнике  должна  иметь тонзура и сколько часов отведено монаху на сон.



 

Кому не ясно,  сколь несправедливо такое внешнее равенство  при  естественном  неравенстве  умов и  телесного сложения!  И,  однако,  из-за этого вздора они не только  мнят себя  безмерно выше людей светских,  по презирают и друг друга; дав.

 

обет апостольской любви,  они  разражаются трагическими тирадами,  завидев рясу чуть темнее обыкновенного или опоясанную не так, как следует.



 

Между ними и  таких увидишь  строгих богомолов, которые сверху  обязательно носят  грубое сукно, а исподнее шьют из полотна,  другие  же,  напротив,  сверху бывают  полотняными,  а  внутри шерстяными.  Некоторые  боятся притронуться  к деньгам,  словно к яду,  но нисколько  не опасаются ни вина, ни прикосновения к женщинам.

 

Однако всего усерднее пекутся они о том, чтобы не быть похожими друг на друга.  Не в том, чтобы возможно более уподобиться Христу,  их цель,  но в том,  чтобы возможно сильнее отличаться от монахов других орденов.  Немалую утеху  находят они также и в своих прозваниях: так,  одни именуют себя  "вервеносцами", но и  вервеносцы опять-таки разделяются  на  "колеттов",  "миноритов",  "минимов" и "буллистов"  .  Засим  следуют "бенедиктинцы",   "бернардинцы",   "бригиттинцы",  "августинцы"



 

 

==116

 

 

"вильгельмиты",  "иаковиты" - как будто недостаточно называться просто христианами.



 

Большинство их столь высокого мнения о своих обрядах и ничтожных  человеческих преданьицах, что самое небо едва считают достойной наградой за такие заслуги,  никто и не помышляет о том, что Христос, презрев все это, спросит об исполнении  единственной  его  заповеди,  а именно закона любви.  Тогда один выставит напоказ свое брюхо,  раздувшееся от рыбы всевозможных сортов.

 

Другой вывалит сто мер псалмов.  Третий перечислит мириады постов и укажет на свое чрево, которое столько раз едва не лопалось после разговения.  Иной притащит такую кучу обрядов, что ее едва ли свезут и семь торговых  кораблей.



 

Иной станет бахвалиться тем, что шестьдесят лет подряд притрагивался к деньгам не иначе,  как надев предварительно на руку  двойную перчатку.

 

Этот покажет рясу, до того грязную и засаленную, что любой матрос погнушался бы ею.  Тот напомнит, что более пятидесяти пяти лет он вел жизнь губки,  вечно прикованный к одному и тому же месту.  Этот сошлется на свой голос,  осипший от беспрерывных песнопений.  Один впал в летаргию от одиночества, у другого закоснел язык от долговременного молчания.  Но Христос,  прервав нескончаемое их хвастовство,  скажет: "Откуда эта новая порода иудеев? Лишь один закон признаю я своим и как раз о нем-то ничего до сих пор не слышу. А ведь во время оно я совершенно открыто, без всяких притч или иносказаний,  обещал отчее наследие в награду не за капюшоны, не за молитвы,  не за воздержание от пищи,  но единственно за дела милосердия.  Не знаю я тех,  кто слишком хорошо знает свои подвиги: кто хочет казаться



 

 

==117

 

 

святее меня, пусть займет, если угодно, небеса абраксасиев или прикажет построить новое небо тем людям,  чьи глупые преданьица поставили выше моих заповедей". Как вы думаете,  какие рожи скорчат монахи,  услышав,  что  им предпочитают матросов и возчиков? Но до поры до времени они по  моей милости  могут тешить  себя добрыми надеждами.  Хоты они и отстранены  от участия в делах общественных, однако никто не смеет пренебрегать ими,  особливо же  - нищенствующими монахами,  которые знают в"е чужие тайны благодаря исповеди.  Тайны эти они блюдут свято, и разве что в пьяном виде развлекут иной раз собутыльников особенно забавными  историями; впрочем,  и тогда они не называют собственных имен и только по обстоятельствам дела дают возможность догадаться, о ком идет речь. Но если кто разъярит этих ос, того они на совесть отделают в публичных проповедях,  причем назовут врага, хотя и обиняками,  но так метко, что поймет всякий,  кроме тех, кто вообще ничего не понимает.



 

И дотоле не прервут они своего лая, пока не бросишь им в пасть лакомый кус.

 

Какой комедиант или площадной крикун сравнится с ними, когда они разглагольствуют с кафедры,  смехотворно подражая apnessax и манере древних риторов? Боже бессмертный, как они жестикулируют,  как они ловко повышают голос, как пускают трели,  как ломаются, какие строят гримасы,  как воют на разные лады! И это искусство красноречия с великой  таинственностью передается от одного братца-монаха к другому.  Хоть мне и не дано было узнать все его тонкости, я все же попытаюсь рассказать о нем, основываясь на догадках и предположениях.  Прежде всего по заимствованному



 

 

==118

 

 

у поэтов обычаю взывают они к Музе.



 

Засим,  собираясь говорить о милосердии, заводят речь о Ниле,  реке египетской,  или, проповедуя о таинстве креста,  весьма кстати поминают Бэла, дракона вавилонского. Начав беседу о посте, они перечисляют двенадцать знаков Зодиака,  а рассуждая о вере,  принимаются толковать о квадратуре круга.  Я сама слыхала одного изрядного глупца, прошу прощения - я хотела сказать "ученого", который в блестящей проповеди,  посвященной толкованию таинства святой троицы, желая дать выгодное понятие о своей начитанности и польстить слуху богословов,  прибег к  совершенно новому способу, а именно: завел речь сперва о буквах, потом о слогах, составляющих слова, потом о словах, образующих речь,  наконец о  согласовании имен и глаголов,  существительных и прилагательных.

 

Многие слушатели дивились,  и иные уже повторяли про себя стих Горация: К чему же ты чушь свою клонишь?



 

Наконец проповедник сделал вывод, что в основных началах грамматики заключается образ и подобие святой троицы, и так убедительно это доказал,  что никакой математик не смог бы за ним угнаться. Этот сверхбогослов потел над своей речью целых восемь месяцев и даже ослеп, словно крот,  пожертвовав остротой зрения ради остроты ума. Но сам он не слишком горюет об этом, полагая,  что еще дешево купил свою славу. Слыхала я также другого богослова,  восьмидесятилетнего и до такой степени ученого, что его можно принять за самого Дунса Скота, воскресшего из мертвых.

 

Изъясняя тайну имени Иисусова, он с изумительной тонкостью доказал, что в самих буквах этого



 

 

==119

 

 

имени содержится все,  что только можно сказать о спасителе.  Ибо имя это имеет лишь  три падежные формы  -  явственное подобие  божественной троичности.  Засим:  первый  падеж  Iesus оканчивается на я; второй, Iesu - на и,  третий, Iesum - на т, и в этом неизреченная  тайна,  а  именно: названные три буквы означают,  что Иисус есть summus, medius и ultimus,  то есть верхний, средний и крайний.



 

Оставалась другая,  еще более  сокровенная тайна, которая  разъясняется  при  помощи  математики: ежели разделить имя "Иисус" на две  равные части,  то посредине останется буква "с".  Эта буква у евреев называется "син",  а на языке шотландцев слово "син" означает грех.  Отселе  явствует,  что Иисус есть тот,  кто принял на плечи свои грехи мира.   Восхищенные  столь  необычайным  вступлением слушатели,  особливо же теологи,  чуть не обратились в камень наподобие Ниобеи,  а  со мною от смеха едва не стряслась такая же беда, какая постигла  деревянного  Приапа,  когда  ему однажды пришлось  стать  свидетелем ночных  таинств Канидии и Саганы .  Да и не мудрено: ведь подобных зачинов не встретишь ни у эллина  Демосфена,  ни у  латинянина  Цицерона.  Они считали  никуда не годным  вступление,  слишком далекое  от предмета речи  (впрочем,  должно  заметить,  что  такого же мнения  придерживаются  и  свинопасы  -  их учит тому сама природа).  Но искусники  наши,  декламируя свою так называемую "преамбулу",  верят,  что тем больше в ней  риторских красот,  чем дальше отстоит она от содержания остальной речи,  и потому  стараются  исторгнуть  у  слушателя  восхищенный шепот: "Куда же он теперь загнет?" Засим следует пересказ небольшого отрывка из Евангелия (он соответствует третьему  разделу речи -

 

 

К оглавлению



==120

 

 



изложению существа дела).  Оратор толкует его наспех и как бы мимоходом, тогда как об одном этом, в сущности, и следовало бы говорить. Засим, в-четвертых,  нацепив новую личину,  проповедник выдвигает  некую  богословскую  проблему,  по большей части не имеющую отношения ни к земле, ни к небу (того требуют,  оказывается,  законы ораторского искусства).  Вот здесь-то и начинается превыспренное богословие: в ушах слушателей раздаются  звучные титулы  докторов величавых, докторов  изощренных,  докторов  изощреннейших, докторов серафических,  докторов святых и докторов неопровержимых.  Далее следуют  большие и малые силлогизмы,  выводы,  заключения,  пустейшие посылки и прочая схоластическая дребедень, предлагаемая  вниманию  невежественной  толпы.

 

Наконец,  разыгрывается  пятый  акт,  требующий наивысшей  ловкости  и  искусства.  Проповедник преподносит вам какую-нибудь глупую  и грубую басню,  позаимствованную из "Исторического зерцала" или "Римских деяний",  и толкует ее аллегорически,  тропологически и анагогически .  На том и заканчивается речь, еще более чудовищная, чем химера,  о которой говорит Гораций в известном стихе: "Если художник решит" и т. д.



 

Наши проповедники слыхали неведомо от кого, что начинать речь подобает возможно тише.  И вот произносят они свой зачин таким голосом,  что и сами себя не могут расслышать; но стоит ли вообще говорить, если никто тебя не понимает? Слыхали они также, что громкие возгласы рождают волнение в  душе слушателей.  Поэтому,  заговорив обычным голосом,  они вдруг повышают его до бешеного вопля,  хотя бы и совсем некстати. Право, хочется иной раз побожиться, что такому проповеднику

 

 

==121



 

 

пошел бы впрок эллебор.  Далее, слыхали они,  что речь следует вести,  постепенно воодушевляясь,  и,  произнеся несколько первых фраз более или менее пристойно,  они вдруг начинают надрываться,  хотя бы дело касалось  самых ничтожных предметов, и до тех пор усердствуют,  пока только духу  хватает.  Засим  вытвердили они  все,  что древние риторы говорят о смехе,  и потому сами тщатся отпускать шуточки,  но какие  шуточки! любезная Афродита! - такие изящные,  такие уместные,  что чудится,  будто слушаешь осла, поющего под звуки лиры.  Порою пытаются они и съязвить, но при этом скорее щекочут,  нежели ранят,  а самую  неприкрытую  лесть  стараются  выдать  за прямоту и откровенность.



 

Вообще,  послушав все эти проповеди,  хочется присягнуть,  что авторы их обучались своему искусству у площадных краснобаев,  хотя до сих последних им все-таки далеко.  Как бы то ни было, они во многих отношениях столь друг с другом схожи, что,  без всякого сомнения, либо те у этих, либо эти у тех позаимствовали свою риторику.  И, однако, - не без моей,  разумеется,  помощи, - находят они слушателей,  готовых почитать их за истинных Демосфенов и  Цицеронов.  Особенно  высоко ценят их талант торговцы и  бабы; им-то  по преимуществу  и  стараются угодить  проповедники,  ибо первые готовы уделить частицу  неправедно нажитого всякому,  кто сумеет им польстить,  а вторые благоволят к духовному сословию по многим причинам,  особливо же потому,  что  привыкли изливать  на  груди  у  монахов  свои  жалобы  на мужей.  Теперь,  я полагаю,  вы сами видите, сколь многим обязана мне  эта порода  людей,  которые при помощи  мелочных обрядов,  вздорных выдумок

 

          



==122

 

 



и диких воплей подчиняют смертных своей тирании,  а сами мнят себя новыми Павлами и Антониями.

 

 ГЛАВА LV Охотно  покидаю  я  этих  бесчестных  лицедеев, которые,  прикидываясь  набожными,   черной  неблагодарностью платят  мне за  мою благостыню,  и с удовольствием завожу речь о королях и  о знатных придворных,  кои  чтут меня  с прямодушием  и откровенностью,   достойными   людей   благородных.



 

Что,  если бы у этих господ завелось хотя бы на пол-унции здравого смысла?  Как печальна  и незавидна была бы  их жизнь!  Право,  никто  не стал бы  добиваться  власти  столь дорогою  ценой,  как клятвопреступление и  убийство,  если  бы предварительно взвесил,  что за  бремя возлагает  на свои плечи  всякий,   желающий  быть  государем.  Кто взял в свои руки  кормило правления,  тот обязан помышлять  лишь  об  общественных,  а  отнюдь  не о частных своих делах, не отступать ни на вершок от законов,  каковых он  и автор  и исполнитель, следить  постоянно  за  неподкупностью  должностных лиц и судей; вечно он у всех перед глазами, как  благодетельная  звезда,  чистотой  и непорочностью  своей  хранящая  от гибели  род человеческий,  или  как  грозная  комета,   всем  несущая гибель.  Пороки  всех  остальных  лиц  губительны для немногих и по  большей части  остаются скрытыми,  но государь поставлен так высоко,  что, если он  позволит  себе  хотя  бы  малейшее  уклонение от путей чести,  тотчас же словно чума распространяется среди его  подданных.  Богатство  и могущество государей умножают  для них  поводы свернуть с прямой дороги: чем  больше вокруг  них разнузданности,

 

 

==123



 

 

наслаждений,  лести,  роскоши,  тем бдительнее должны они следить за собой,  дабы не ошибиться и не погрешить в чем-либо против обязанностей своего звания.  Наконец,  какие козни, какая  ненависть,  какие  опасности подстерегают их,  не говоря уже о страхе перед тем неизбежным мгновением,  когда единый истинный царь истребует у них отчет даже в малейшем проступке, истребует с тем большей строгостью,  чем  шире была представленная  им  власть! Если  бы,  повторяю, государь взвесил в уме своем все это и многое другое в том же роде, - а он бы так и сделал, обладай он здравым разумением, - то,  полагаю,  не было бы ему отрады ни во сне, ни в пище.  Но, благодаря моим дарам,  государи возлагают все заботы на богов,  а сами живут в довольстве и веселии и, дабы не  смущать своего  спокойствия,  допускают к себе только таких людей, которые привыкли говорить  одни приятные  вещи.  Они  уверены,  что честно исполняют свой монарший долг,  если усердно охотятся,  разводят породистых жеребцов,  продают не без пользы для себя должности и чины и ежедневно  измышляют  новые  способы  набивать свою казну,  отнимая у граждан их достояние. Для этого,  правда,  требуется благовидный предлог, так чтобы даже  несправедливейшее дело  имело внешнее подобие справедливости.  Тут в виде приправы к делам произносятся несколько льстивых слов с целью привлечь души подданных.



 

Теперь вообразите себе - а ведь это встречается и в жизни - человека невежественного в законах,  чуть не прямого врага общего блага, преследующего  единственно  свои личные  выгоды,  преданного  сладострастию,   ненавистника  учености, ненавистника истины и свободы,  менее всего по-

 

           



==124

 

 



мышляющего  о  процветании  государства,  но  все меряющего  меркою  собственных  прибытков  и вожделений.  Наденьте  на  такого  человека  золотую цепь,  указующую  на  соединение  всех  добродетелей,  возложите ему  на голову  корону,  усыпанную дорогими каменьями,  напоминание о  том,  что носитель  ее  должен  всех  превосходить величием своих  доблестей,  вручите  ему  скипетр,  символ правосудия  и  неподкупной  справедливости,  наконец  обложите его  в пурпур,  знаменующий возвышенную любовь к  отечеству.  Если  государь сопоставит все Эти украшения  с жизнью,  которую он ведет,  то,  я уверена,  он устыдится своего наряда и ему станет страшно,  как бы  какой-нибудь шутник не сделал предметом посмеяния этот величественный убор.

 

 






Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет