Эразм Роттердамский



жүктеу 4.11 Mb.
бет7/23
Дата07.03.2018
өлшемі4.11 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   23
ГЛАВА LXVI Не зарываясь в бесчисленные подробности, скажу кратко,  что христианская вера, по-видимому, сродни некоему виду глупости и с мудростью совершенно несовместна.  Ежели  хотите доказательств, то вспомните прежде всего,  что ребята, женщины,  старики  и юродивые  особенно любят церковные обряды и постоянно становятся всех ближе к алтарю,  покорные велениям своей природы.  Во-первых,  позвольте спросить: кто такие были основатели христианства? Люди удивительно простодушные,  жестокие враги всякой учености.

 

Засим,  среди  глупцов всякого  рода наиболее



 

 

==149

 

 

безумными  кажутся  те,  кого  воодушевляет христианское благочестие.  Они расточают  свое имение,  не обращают  внимания на  обиды,  позволяют себя обманывать,  не знают различия между друзьями и врагами,  в  ужасе бегут  от наслаждений, предаются  постам,  бдениям,   трудам,  презирают жизнь  и  стремятся  единственно к  смерти,  коротко  говоря, -  во  всем  действуют  наперекор здравому смыслу,  словно душа их обитает не в теле, но где-то в ином месте, Что ж это такое, если не помешательство? Удивляться ли после того, что апостолов принимали порою за пьяных и  что Павел показался безумным судье Фесту.  Но поскольку я уж начала рассуждать,  то продолжу и докажу вам,  что блаженство,  которого христиане стараются достигнуть ценою стольких мучений  и трудов, есть не иное что,  как некая разновидность безумия.



 

Не гневайтесь на мои  слова и  лучше постарайтесь уразуметь их.

 

Во-первых, христиане согласны с учениками Платона в том, что душа человеческая скована цепями тела, увязла в нем, словно в грязи,  и именно поэтому не способна постигнуть истину и насладиться  ею.  Сам  Платон  определил философию как  размышление  о  смерти,  ибо  подобно этой последней  философия  поднимает  душу  над видимыми,  телесными  вещами.  Мы  привыкли называть человека здоровым,  пока душа его  должным образом пользуется телесными органами; когда же, порвав свои путы, она пытается обрести свободу и словно замышляет побег из темницы,       то мы называем  такое  состояние  помешательством.  Если   означенные   явления   вызваны  болезнью либо  повреждением  внутренних  органов,  никто не усомнится в том, что это безумие. И, однако,



 

 

К оглавлению



==150

 

 



мы видим,  что люди,  охваченные подобным безумием,  предсказывают будущее,  знают чужеземные языки и науки,  которых никогда прежде не изучали,  и вообще представляются во многих отношениях  существами  как  бы  божественными.  Все это, без сомнения,  приходится объяснять тем, что душа,  частично освобожденная от  власти тела, проявляет свою природную силу.  Здесь же,  как я полагаю, таится и причина того,  что умирающие, как бы вдохновленные  божественным дуновением, изрекают порой поразительные вещи.  Если благочестие и не вполне совпадает с вышеописанной разновидностью безумия,  то все же столь близко с  нею  соприкасается,  что  большинство людей почитает  набожность  простым  помешательством, особенно когда видит тех немногих,  которые всей своей жизнью столь резко отличаются от прочих смертных.  Сходным  образом  в  известной аллегории  Платона  люди,  сидящие  скованными в пещере~созерцают только тени и подобия вещей.

 

Один из узников выбегает наружу,  видит самые вещи и,  воротившись обратно в пещеру, начинает убеждать  остальных,  что они  заблуждаются и ничего не знают, кроме теней. Мудрец скорбит об их безумии,  ибо они упорно держатся за свою ошибку,  а они в свой черед издеваются над ним, как над помешанным,  и изгоняют его.  Вот точно так же люди,  занятые одними телесными вещами, склонны думать, что ничего другого не существует.  Напротив,  благочестивые праведники презира-ют все,  имеющее отношение к телу,  и стремятся лишь  к  созерцанию  невидимого  мира.  Первые больше всего помышляют о собирании богатств, затем - об удовлетворении своих телесных нужд и лишь в самую последнюю очередь - о своей душе,



 

 

==151

 

 

если только вообще допускают  ее существование, веря лишь в то,  что доступно глазу.  Вторые поступают как раз наоборот: прежде  всего думают о боге,  субстанции простейшей  и неизменнейшей, затем  помышляют о  своей душе,  которая всего ближе к божеству,  но  не желают  заботиться о теле,  презирают деньги,  словно мякину,  и,  едва завидев их,  обращаются в бегство.  Если иногда, по необходимости,  им приходится  заниматься житейскими делами,  они едва справляются с отвращением,  относясь  к  своей  собственности так, точно она не принадлежит им вовсе. Даже в малых вещах  разительно  сказывается  различие  между людьми,  живущими  по  уставам  мира  сего,  и благочестивыми праведниками.



 

 

==152

 

 

Хотя все чувственные способности зависят от тела,  есть между  ними такие,  которые кажутся грубее других.  Таковы осязание,  слух,  зрение, обоняние,  вкус.  Другие  - гораздо  более независимы,  например,  память,   рассудок~  воля.



 

Праведники,  со всею  силою души  устремляясь к тому,  что не имеет ничего общего с внешним миром,  становятся тупыми и бесчувственными к телесным  впечатлениям.  И,   напротив,  заурядные люди  наибольшее  значение  придают  внешним чувствам и наименьшее - внутренним.  Этим объясняется,  между прочим,  и то, что многие святые мужи,  случалось,  пили вместо вина масло. Среди страстей и душевных чувствований есть также такие,  которые  кажутся особенно  телесными,  как, например,  плотское  вожделение,  голод,  сонливость,  гнев,  гордость,  зависть.  Праведники ведут с ними непримиримую войну,  а толпа уверена, что без них и прожить невозможно.  Кроме того,  существуют страсти,  так сказать,  нейтральные, слов-

 

         



==153

 

 



но бы естественные; таковы любовь к отечеству, нежность к детям, к родителям, к друзьям. Толпа платит всему этому немалую дань,  но праведники всячески стараются изгнать из своей души все названные склонности или по крайней мере сообщают им духовный характер,  так что даже отца своего любят уже не как отца (ибо что он породил на свет, кроме тела? да и тем обязан не себе самому,  а богу-творцу),  но как славного мужа, в коем отраженно сияет образ верховного разума, называемого ими  верховным благом.  Вне этого бога они не знают ничего,  достойного любви и стремлений.

 

Этим  правилом руководствуются  люди благочестивые и во  всех прочих  житейских делах: ежели  они  не  совсем  презирают  какую-либо видимую вещь,  то все же ценят ее гораздо ниже того,  что недоступно оку.  Они различают плоть и дух даже в таинствах и в других церковных обрядах. Так, они не верят,  в отличие от большинства людей,  будто пост состоит только в воздержании от мяса и отказа от вечерней трапезы,  но проповедуют пост духовный,  заключающийся  в умерщвлении страстей,  подавлении гнева и гордости, дабы дух,  не удручаемый бременем  плоти,  мог с тем большей  силой устремиться  к познанию небесных благ.  Так же мыслят они и об евхаристии:  если  обрядом причастия,  говорят они, и не следует пренебрегать, то все же он не столь спасителен,  как это обычно полагают.  Он даже может сделаться вредным,  если в нем не будет духа,  то есть воспоминания о тех событиях, кои изображаются  при  помощи  чувственных  знамений.  Знамения же  напоминают нам  о смерти Иисуса Христа,  и христиане  обязаны подражать



 

 

==154

 

 

этой смерти,  укрощая,  подавляя и  словно погребая свои страсти,  дабы воскреснуть для новой жизни и соединиться со Христом Иисусом, соединяясь в то же время друг с другом.  Такова жизнь, таковы  постоянные помышления  праведников.  Напротив,  толпа не видит в богослужении ничего, кроме обязанности становиться поближе к алтарю, прислушиваться к гудению голосов и глазеть на обряды.



 

Не только в указанных мной для примера случаях, но и во всех обстоятельствах жизни убегает праведник от всего,  что связано с телом,  и стремится к вечному,  невидимому и духовному.  И так как  отсюда  рождаются  постоянные  несогласия между ним и остальными людьми,  он упрекает их в безумии, а они отвечают ему тем же. Я же полагаю,  что  название безумца  больше подобает праведникам, нежели толпе.

 

ГЛАВА LXVII Дабы это стало еще очевиднее,  я,  согласно моему обещанию,  в немногих словах докажу,  что награда,  обещанная  праведникам,  есть  не что иное,  как своего рода помешательство.  Еще Платон имел в виду нечто подобное,  когда написал, что  "~неистовство  дарует  влюбленным  наивысшее блаженство".  В самом деле,  кто страстно любит другого, тот живет уже не в себе, но в любимом предмете и,  чем более он от себя удаляется,  дабы прилепиться душою к этому предмету,  тем более ликует.  Но когда душа словно бы покинула тело и уже не в силах управлять телесными  членами,  то  как  прикажете  назвать такое состояние,  если не исступлением? Это подтверждают  и  общераспространенные  поговорки:



 

           



==155

 

 



"Он вне себя",  "Он вышел из себя",  "Он пришел в себя". Далее, чем совершеннее любовь,  тем сильнее неистовство и тем оно блаженнее.  А теперь задумаемся,  какова та небесная жизнь,  к которой с  такими  усилиями  стремятся  благочестивые сердца? Их дух,  мощный и победоносный,  должен поглотить тело.  Ему тем легче будет совершить это, что тело, очищенное и ослабленное всей предыдущей жизнью,  уже подготовлено  к подобному превращению.  А затем и самый дух  этот будет поглощен   бесконечно   более  могущественным верховным разумом,  и тогда человек,  оказавшись всецело вне себя,  ощутит несказуемое блаженство и приобщится к верховному благу,  все  в себя вобравшему.  Хотя  блаженство это  может стать совершенным лишь в  миг,  когда  усопшие души, соединившись  с  прежними  своими  телами,  получат бессмертие,  однако,  поскольку жизнь праведников есть лишь тень вечной жизни и непрестанное размышление о ней,  им позволено бывает заранее отведать  обещанной награды  и ощутить ее благоухание. И одна эта малая капля из источника вечного блаженства превосходит все телесные наслаждения в их совокупности,  все утехи, доступные смертным.  Вот в какой мере духовное превосходит  телесное,  а  невидимое возвышается над видимым! Именно об этом вещал пророк, говоря: "He видел того глаз, не слышало ухо,  и не приходило то на сердце человеку,  что приготовил бог любящим его" .  Такова эта частица Мории, которая не отъемлется при разлучении с жизнью, но,  напротив,  безмерно возрастает.  Эта малая капля  трижды  блаженной  Глупости  достается на  земле  лишь  немногим.   Они  уподобляются безумцам,  говорят несвязно,  не  обычными

 

 



==156

 

 



человеческими словами,  но издавая звуки, лишенные смысла, и строят какие-то удивительные гримасы.

 

Они то веселы,  то печальны,  то льют слезы, то смеются,  то вздыхают и вообще постоянно пребывают вне себя.  Очнувшись,  они говорят, что сами не знают, где были - в теле своем или вне тела, бодрствовали или спали; они не помнят, что слышали,  что видели,  что говорили,  что делали, все случившееся представляется им как бы в дымке  тумана или  сновидения.  Одно  они знают твердо: беспамятствуя и безумствуя,  они были счастливы. Поэтому они скорбят о том,  что снова образумились,  и ничего другого не желают, как вечно страдать подобного  рода сумасшествием.



 

Таково  скудное предвкушение  вечного блаженства.

 

ГЛАВА LXVIII



 

Впрочем, мне уже давно пора кончать: я позабыла всякую меру и границу.  Ежели сказала я что-нибудь слишком, на ваш взгляд, дерзновенное, то вспомните, что это сказано Глупостью и вдобавок женщиной.  Не забывайте  также греческой пословицы: "Часто глупец в  неразумии метким обмолвится словом".  Не знаю, впрочем,  как по-вашему: относится это и женщинам или нет? Вижу, что вы ждете от меня заключения.  Но, право же,  вы обнаруживаете крайнее недомыслие, если думаете,  что я помню всю ту мешанину слов, которую рассыпала перед вами.  Прежде говорили: "Ненавижу  памятливого  сотрапезника".  Я же скажу:  "Ненавижу  памятливого  слушателя".  А посему  будьте  здравы,  рукоплещите,  живите, пейте,  достославные сопричастники таинств Мории.

 

Конец!


 

 

==157

 

 

==158



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



00.htm - glava02

ДРУЖЕСКИЕ РАЗГОВОРЫ

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



 

 

 



    НЕОСТОРОЖНЫЙ ОБЕТ

    Арнольд. Корнелий

 

Арнольд.  Здравствуй, милый Корнелий; я целую вечность по тебе скучал.



 

Корнелий. Здравствуй,  милейший приятель.

 

Арнольд. Мы уже перестали надеяться на твое возвращение. Где ты так долго был в отлучке?



 

Корнелий. В аду.

 

Арнольд. Твои слова довольно похожи на правду: уж очень грязным,  худым и бледным ты вернулся к нам.



 

Корнелий. Нет, я являюсь к тебе из Иерусалима, а не из подземного царства.

 

 

==159



 

 

А р н о л ь д. Какой бог или ветер тебя туда погнал?



 

К о р н е л и й. То же, что гонит и других людей, которым и числа нет.

 

А р н о л ь д. Глупость,  если я не ошибаюсь.



 

К о р н е л и й. В таком случае,  брань коснется не меня одного.

 

А р н о л ь д. За чем же ты там охотился?



 

К о р н е л и й. Да за своим несчастьем.

 

А р н о л ь д. Но несчастным возможно быть и дома. Может быть, там есть на что посмотреть?



 

К о р н е л и й. По правде сказать, почти не на что.   Показывают   там   некоторые  памятники древности,  но они  все казались  мне поддельными и  придуманными  для  уловления людей  простых и верующих.  Я даже  и того  не думаю,  чтобы там наверное  знали,   в  каком  месте  находился древний Иерусалим.

 

А р н о л ь д. Так что же ты видел?



 

К о р н е л и й. Повсюду великое варварство.

 

А р н о л ь д. Стал ли ты более святым?



 

К о р н е л и й. Нет, во многих отношениях стал хуже.

 

А р н о л ь д. Так, значит, стал богаче?



 

К о р н е л и й. Нет, гол как сокол.

 

А р н о л ь д. А тогда не раскаиваешься ли ты в том,  что напрасно  предпринял такое  далекое путешествие?



 

К о р н е л и й.  Не стыжусь,  так как у меня очень  много  товарищей  по  глупости; да  и не раскаиваюсь,  ибо теперь уже поздно было бы раскаиваться.

 

А р н о л ь д. Значит, ты никакой пользы не получил от того трудного путешествия?



 

 

К оглавлению



==160

 

 



 

 

К о р н е л и й. Большую.



 

А р н о л ь д. Какую же именно?

 

К о р н е л и й. А такую, что я теперь буду жить приятнее.



 

А р н о л ь д. Может быть, потому,  что приятно помнить о перенесенных лишениях?

 

К о р н е л и й. Это,  конечно, что-нибудь да значит, но не в этом главная сила.



 

А р н о л ь д. Может быть, есть и другая выгода?

 

К о р н е л и й. Да, конечно.



 

А р н о л ь д. Какая же? Скажи.

 

К о р н е л и й. Большое удовольствие, как мне только захочется, я буду доставлять и себе, и другим враньем, - когда я буду описывать мое путешествие на собраниях или на пирах.



 

А р н о л ь д. Тогда,  конечно, ты довольно близок к цели.

 

К о р н е л и й. Затем не меньше мне будет удовольствия слушать,  как и другие будут врать о том,  чего они никогда не слыхали и не видали.



 

И это делают они с такой самоуверенностью, что, рассказывая такой вздор,  которого  не услышишь даже от сицилийских  вралей,  они  самих себя убеждают в том, что говорят правду.

 

А р н о л ь д. Удивительное удовольствие! Не попусту потратил ты время и труды?



 

К о р н е л и й. Нет,  по моему мнению, поступил даже значительно умнее тех,  которые,  соблазнившись  на  малые  выгоды,   поступают  на военную  службу -  эту школу  всех преступлений.

 

А р н о л ь д. Только неблагородное это удовольствие - извлекать удовольствие из вранья.



 

К о р н е л и й. Все-таки гораздо благороднее,

 

 

==161



 

 

чем забавлять или забавляться злословием, или тратить время и деньги на азартные игры.



 

А р н о л ь д.  Я, со своей стороны,  должен всецело присоединиться к твоему мнению.

 

К о р н е л и й. Но есть и другая польза.



 

А р н о л ь д. Какая?

 

К о р н е л и й. Если у меня будет какой-либо, особенно дорогой для меня,  друг,  склонный к этому  безумию,  н  посоветую ему  оставаться дома, подобно  морякам,   которые,   потерпев  кораблекрушение,   любят   предупреждать   пускающихся в море о том,  каких опасностей  надо избегать.



 

А р н о л ь д.  Ах, кабы ты вовремя оказался для меня советчиком!

 

К о р н е л и й. Как? Неужели и тебя заразила подобная болезнь?



 

А р н о л ь д. Я посетил Рим и Компостеллу.

 

К о р н е л и й.  Бессмертный боже! Какое для меня утешение, что и ты оказался моим товарищем по глупости! Какая Паллада внушила тебе эту мысль?



 

А р н о л ь д.  Не Паллада,  а сама богиня глупости,  особенно  если  принять  во  внимание,  что у меня дома была  жена,  еще  молодая,  несколько детей и прислуга,  которые зависели от меня и кормились моим ежедневным трудом.

 

К о р н е л и й. Надо полагать, нечто уж очень серьезное  могло разлучить  тебя с  твоими близкими. Расскажи, пожалуйста.



 

А р н о л ь д. Стыдно говорить.

 

К о р н е л и й. Да, но не при мне, так как ты знаешь, что я и сам был одержим той же болезнью.



 

А р н о л ь д.  Пировало нас несколько соседей.

 

Как только мы разгорячились от вина,  один ста. ч распространяться, что ему хочется поклониться



 

            



==162

 

 



святому Иакову,  а другой - святому Петру. Тотчас же  нашлись охотники,  обещавшие сопровождать их.  Наконец,  решили ехать все вместе. Я, чтобы  не казаться  малоприятным собутыльником, тоже обещал.  Затем стали спорить, куда нам лучше ехать: в Рим или в Компостеллу.  Вынесли решение:  на  следующий день,  при благоприятных предзнаменованиях,  ехать всем и туда  и сюда.

 

К о р н е л и й. О,  важное решение! Его больше стоило закрепить вином, чем отметить на меди.



 

А р н о л ь д. И вот вскоре обходит нас огромная чаша: как только каждый в свою очередь ее выпьет, - решение становится ненарушимым.

 

К о р н е л и й.  Новое религиозное правило! Но всем ли удалось вернуться подобру-поздорову?



 

А р н о л ь д. Всем,  кроме трех,  из которых один, умирая по дороге, поручил нам от его имени поклониться Петру и Иакову.  Другой скончался в Риме и просил от его имени передать привет жене и детям.  Третьего мы оставили во Флоренции безнадежно больным. Думаю,  что он уже на том свете, у всевышнего.

 

К о р н е л и й.  До такой степени он был благочестив?



 

А р н о л ь д. Наоборот,  это был самый пустой человек.

 

К о р н е л и й. Из чего ты это заключаешь?



 

А р н о л ь д. Из того, что сумка у него была вся растянута от чрезвычайно щедрых индульгенции.

 

К о р н е л и й. Хорошо; но только путь на небо длинный и,  сколько я слышу, не совсем безопасный из-за разбойников, засевших в воздухе.



 

А р н о л ь д. Да, это так; но он был достаточно снабжен грамотами.

 

 

==163



 

 

К о р н е л и й. На каком языке?



 

А р н о л ь д. На латинском.

 

К о р н е л и й. По-твоему,  значит, он в безопасности?



 

А р н о л ь д. Да, если только он не натолкнется на какого-нибудь духа,  не знающего по-латыни: тогда ему пришлось бы вернуться в Рим и добиваться новой грамоты.

 

К о р н е л и й.  Разве буллы продаются там также и для мертвых?



 

А р н о л ь д. Конечно.

 

К о р н е л и й. А тем временем надо мне предупредить тебя, как бы ты не сболтнул чего-нибудь слишком неосторожно: теперь все полно шпионами.



 

А р н о л ь д. Я,  со своей стороны, нисколько не  преувеличиваю  ценности  индульгенций,  но мне  смешна  глупость моего  собутыльника,  который,  будучи,  вообще говоря,  величайшим пустомелей,  стал  искать  якорь  своего  спасения в пергаменте,  а не в исправлении  своих страстей.

 

Но когда же мы будем наслаждаться тем удовольствием, о котором ты только что говорил?



 

К о р н е л и й. При первом удобном случае мы устроим  пирушку,  позовем людей  нашего звания, там будем состязаться во лжи и  вдоволь насладимся тем, что мы будем друг другу врать.

 

А р н о л ь д. Быть по сему.



 

 

   О ЛОВЛЕ ДУХОВНОГО САНА



 

 

   П а м ф а г. К о к л и т



 

П а м ф а г. Или плохо видят мои глаза, или передо мной мой старый собутыльник Коклит.

 

 

==164



 

 

 



 

К о к л и т. Нет, зрение тебе как раз не изменяет: ты видишь сердечно преданного тебе товарища.  Ни у кого и надежды не было на твое возвращение: ты столько лет был в отсутствии,  и никто не знал,  в каком краю ты находишься. Но скажи, пожалуйста, откуда ты?

 

П а м ф а г. От антиподов.



 

К о к л и т. Наоборот, мне думается, с Островов Блаженных.

 

П а м ф а г. Я рад, что ты узнал своего товарища. Я уже боялся, что вернусь домой так, как вернулся Одиссей.



 

К о к л и т. А каким образом он вернулся?

 

П а м ф а г. Даже и женой не был узнан. Только собака,  совсем уже старенькая,  вильнув хвостом, узнала своего господина.



 

К о к л и т.  Сколько лет его не было дома?

 

П а м ф а г. Двадцать.



 

К о к л и т. Ты еще дольше отсутствовал,  и все-таки я узнал тебя в лицо.  Но кто рассказывает это об Одиссее?

 

П а м ф а г. Гомер.



 

К о к л и т. Ах,  этот пресловутый отец всяких побасенок! Вероятно,  жена тем -временем завела себе  другого  бычка,  а  потому и  не узнала своего Одиссея.

 

П а м ф а г. Наоборот,  она осталась как нельзя более  целомудренной.  Но  Паллада  подбавила Одиссею старости, чтобы его нельзя было узнать.



 

К о к л и т. Как же в конце концов он был узнан?

 

 

 



П а м ф а г. По шраму на пальце ноги: его заметила мывшая ему ноги кормилица,  уже древняя старуха.

 

К о к л и т. Какая любопытная ведьма! А ты



 

 

==165

 

 

еще удивляешься, что я узнал тебя по твоему огромному носу.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   23


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет