Эстес К. П. Верный садовник



бет1/2
Дата07.02.2019
өлшемі345 Kb.
#66085
түріРассказ
  1   2


В маленькой книжке — несколько историй, которые прячутся одна в дру­гой, словно русские матрешки.

У тех народов, к которым я принадлежу по духу и крови, — у мадьяр и мексиканцев, — принято рассказывать истории, занимаясь по­вседневными делами. Что такое жизнь и чему она учит — на такие вопросы, которые исхо­дят из самой глубины сердца, чаще всего отве­чают историей или сразу несколькими. Сказки для нас — что друзья или родственники. Как приглашают друга присоединиться к беседе, так и одна история тянет за собой вторую, а та в свою очередь — третью, а бывает — четвер­тую, и пятую, и еще, и еще, пока ответ на задан­ный вопрос не станет длиной в целый эпос.

Вот почему, следуя традиции, прежде чем приступить к самой главной истории — «О Том, Что Никогда Не Умрет», надлежит рас­сказать о моем дядюшке, старом венгерском крестьянине, на долю которого выпали все ужасы Второй мировой войны. Эту историю — точнее, саму ее суть — он пронес через горя­щие леса, через полные мрака дни и ночи в концлагере. Крохотным семечком в темном трюме, именовавшемся третьим классом, она перебралась с дядюшкой через океан — в Аме­рику. Он прятал ее за пазухой, когда черные поезда несли его по золотым полям вдоль се­верной границы, разделяющей США и Канаду. Через все это и многое другое он пронес дух истории-изгнанницы, каким-то непостижи­мым образом сумев уберечь ее от войн, буше­вавших в его собственном сердце.

Однако еще до истории про дядюшку я должна передать вам то, что сам он мне расска­зывал о «Том человеке» — старом крестьянине, которого он знал в родной своей стране и кото­рый пытался спасти прекрасную рощу от бес­чинствовавших в округе захватчиков.

Но еще прежде я должна поведать о том, как рождаются истории, ибо иначе не только мне, но и вообще никому не было бы что рассказы­вать — и значит, не было бы ни истории об ис­ториях, ни истории о моем дядюшке, ни исто­рии о «Том человеке», и уж конечно — «О Том, Что Никогда Не Умрет», — так что страницы этой книги остались бы чистыми и девствен­но-белыми, словно сентябрьская луна.

Старики у нас в семье обычно играли в осо­бую игру, которая называлась «расскажи исто­рию». Часто за ужином, когда над столом стоял аромат зеленого лука, хлеба только что из печ­ки и острой как огонь домашней колбасы, старшие, смеясь и переговариваясь, подзадо­ривали молодежь — пора, дескать, уже и вам самим придумывать истории, стихи, и сказки, и всякие небылицы. «Не мешало бы вообще проверить, задерживается ли хоть что-нибудь у молодых в голове. Вот, к примеру... ты: а ну-ка выдай нам что-нибудь, не сходя с места. Погля­дим, на что способна нынешняя молодежь».

И вот, едва ли не первая история, которую я сочинила еще ребенком2, была про истории вообще.
Сотворение историй
Откуда взялись истории? Они появились в этом мире потому, что Богу было одиноко.

Богу? Одиноко? Ну да, потому что в начале времен была бездна, и в ней было очень темно. А темно в ней было потому, что она битком была набита историями, так что все они сплелись в сплошной комок, и ни одна не могла даже высунуться.

У историй еще не было формы, и Бог разглядывал бездну и так, и этак, пытаясь выудить хоть одну готовую. Но ничего не получалось. И от этого Ему становилось еще более одиноко.

Но тут Ему в голову пришла гениальная идея, и Бог сказал: «Да будет свет!»

И стал свет, да такой большой, что теперь Бог мог запустить руку в бездну и отделить темные истории от тех, в которых говорилось о свете. И вот чистые и прозрачные утренние истории, а вместе с ними и добрые вечерние сказки стали жизнью. И Бог увидел, что это хорошо.

Теперь Бог приободрился, и Ему уже не было так одиноко, и Он отделил истории небес от историй земли, а истории земли — от историй о водах. А потом Бог радостно занялся творением больших и маленьких деревьев и всяких разноцветных семечек и цветочков, чтобы в мире были истории о деревьях, и о семенах, и о цветочках.

Бог засмеялся от удовольствия, и от Божьего смеха появились звезды и заняли свое место на небесах. Потом Бог прикрепил к небу солнце, сделанное из золотого света, чтобы править днем, и луну — из серебря­ного, чтобы править ночью. И сделал все это Бог для того, чтобы было что рассказать про звезды, и про луну, и про солнце, и про все тайны ночи. Богу так все понравилось, что он стал творить птиц, морских чудовищ и все, что дышит и движется, всяких рыб и все водоросли, что качаются под водой, всех крылатых созданий, и всех рогатых, и всех ползучих, и вообще всех тварей земных по роду и племени. И от всего этого произошли истории о крылатых посланниках Господа, и истории о призраках и чудовищах, и истории о китах и рыбах, и другие истории о том, что было до того, как жизнь поняла, что она есть, обо всем, что уже живет в мире, и о том, чему еще суждено в один прекрасный день эту жизнь обрести.

Но даже со всеми этими чудными созданиями и всеми захватывающими историями о них, даже со всем полу­ченным от творения наслаждением Бог был все еще одинок.

Господь ходил и думал, думал, думал, и наконец Ему в голову пришла еще одна гениальная идея.

«Ага! Сотворю-ка я человека по образу Своему и подобию. И пусть приглядывает за тварями морскими, земными и небесными, а те в свою очередь пускай приглядывают за ним».

И вот Он сотворил человека из праха земного и вдохнул в него дыхание жизни, и так люди обрели живую душу; и сотворил их Господь мужчинами и женщинами. И вместе с их появлением все истории, в кото­рых повествуется о том, что такое быть человеком, тоже обрели жизнь — миллионы и миллионы историй. И Господь благословил все это и поместил в саду под названием Эдем.

И тогда Бог пошел по небесам, сияя улыбкой, ибо наконец-то Он больше не был одинок.

И не историй недоставало творению, а уж скорее добрых и душевных людей, которые могли бы их рассказать.

Похоже, среди самых добрых и душевных людей, когда-либо рождавшихся на свет, жадных до историй, работы во благо до седьмого пота и просто до жизни, были и танцующие шуты, мудрые старые вороны, ворчливые знахари и почти святые, из кото­рых и состояло чудное и удивительное стар­шее поколение нашей семьи.

Одним из них был и мой дядюшка, который имел обыкновение, когда бы я ни рассказыва­ла свое «Сотворение историй», громко кри­чать: «Эй вы, слушайте, что говорит это дитя! Кто тут не верит в Бога, Который любит байки? Из-за вас Господь сидит в одиночестве! Не пе­чальте Господа, давайте-ка еще одну историю!» И мы продолжали работать и рассказывать, иногда проводя за этим занятием весь день и расходясь лишь далеко за полночь.

Этот человек, который требовал «еще исто­рий» примерно так, как требуют еще пинту пива, был мой дядюшка Зовар, которого прозва­ли так за то, что стоило у него в кармане завес­тись лишней мелочи, он тут же тратил ее на са­модельные сигары — небрежно свернутые, громадные, несуразные. Дядюшка находил особое удовольствие в том, чтобы каждую смо­лить до тех пор, пока она в тысячный раз не погаснет.

Дядюшка принадлежал к моей приемной семье. Это был старый крестьянин. Одним ужасным вечером во время Второй мировой войны фашисты вытащили его из дома и от­правили в концентрационный лагерь, распо­ложенный где-то далеко, возле самой русской границы, где он каким-то чудом, или, как он сам говорил, «при помощи божественных сил, которые недоступны нашему разумению» умудрился пережить и каторжный труд, и не­человеческий голод.

Мне хорошо запомнилось, как всякий раз, когда случалось слышать по радио или просто от односельчан: «Вот что творили германские нацисты» или: «Это сделали немцы», дядюшка невозмутимо возражал: «Ошибка. Нацисты и их пособники были не из Германии.

У негодяев нет родины. Эти демоны были родом из преисподней».

После долгих лет война в Европе закончилась. Мой приемный отец с помощью Крас­ного Креста, а главным образом — по цепоч­кам всяческих знакомств обыскал лагеря пере­мещенных лиц и в конце концов нашел нашего дядюшку, а потом и еще нескольких престарелых родственников. Ему удалось до­биться, чтобы их отпустили. Однако чтобы по­пасть в какой-нибудь порт на океанском побе­режье, а оттуда уже в Америку, им пришлось пересечь всю Европу — то в кузове грузовика, то в телеге, а то и просто на своих двоих. Но вот после бесчисленных проверок документов и бесконечного ожидания, в давке и толчее, они вместе с сотнями таких же несчастных погрузились наконец в чрево гигантского суд­на, шедшего в «Аймер-и-ку-у» — в Америку.

Ни по ту, ни по эту сторону океана ни у ко­го не было телефонов, так что они не знали, кого и как можно разыскать. Их судьба всецело находилась в руках незнакомых людей: ферме­ров, живших вдоль дороги, безвестных и безы­мянных святых, отважных монахинь и медсестер на дальних заставах — всех тех, кого в на­шей семье до сих пор называют не иначе как «посланцами Божьими».

Три недели на корабле дядюшка провел в непроглядном мраке трюма. Потом, плавясь в адском зное американского лета, пересек в пе­реполненном поезде, где днем парило, а ночью было невыносимо душно, половину всей северной части США.

Наконец мы получили сообщение о прибы­тии дядюшки: пришла телеграмма со стан­дартным уведомлением, без каких-либо уточ­няющих деталей. Комитеты беженцев, у кото­рых, ясное дело, не было ни цента, обычно посылали родственникам такие пустопорож­ние телеграммы за день до прибытия человека в условленное место. Так что мы поняли, что поезд с дядюшкой прибудет на следующий день — неизвестно в какое время — на так на­зываемый «вокзал беженцев» — громадную же­лезнодорожную станцию в пригороде Чикаго, примерно в сотне миль к западу от деревни, где мы нашли себе пристанище.

Мне тогда было пять лет. Мы сели на поезд в сторону Чикаго и часа три ехали в западном направлении. Поезд делал остановку возле каж­дой деревянной платформы, какие только встречались вдоль полотна. Нас, в свою очередь, было так много, что мы походили на маленькую передвижную резервацию. Мы везли вдоволь хлеба, сыра, сумок, коробок, бутылей с водой, домашнего пива, и вина, и сельтерской воды, чтобы накормить и напоить не только себя, но и, при случае, семей еще этак пятьдесят.

До самого Чикаго пришлось добираться спрессованными сельдями в бочке, в немысли­мой жаре. И все же нас переполняло радостное возбуждение в предчувствии долгожданной встречи с родным человеком, чтобы после не­исчислимых мытарств и бедствий, которыми нас разлучила война, наконец-то привезти его домой.

Ожидание прибытия дядюшкиного поезда растянулось на целую вечность. В этой огром­ной, напоминавшей ангар из чугунных реше­ток пещере, которую называли железнодорож ным вокзалом, мы промаялись весь день, и ве­чер, и далеко за полночь — в иссушающем зное, от которого вяли цветы, одежду на себе хоть выкручивай, а порой кто-нибудь вообще падал в обморок.

Вся эта громадная масса народу была на пределе нервного напряжения, потому что, когда по репродуктору сообщали номера при­бывающих поездов, под сводами металось та­кое гулкое эхо, что не было никакой возмож­ности разобрать, что говорят. Приливы и от­ливы прокатывались по людскому морю с каждым подходившим к платформе поездом. Визг колес, тормозящих по рельсам, шипение пара, оглушительный лязг буферов, запах рас­каленного машинного масла от подвижного состава и керосина от фонарей обходчиков — все это мне запомнилось, наверное, до конца моих дней.

Поезда были как на заказ, все из черной ста­ли и железа. Их двигали сотни удивительных механических колес, больших и маленьких, и скрепляли тысячи и тысячи заклепок На каж­дом вагоне вдоль всего состава мерцали краси­вые золотые буквы, обведенные красным.

Наконец прибыл, судя по всему, именно тот поезд, которого мы ждали. Железными чуди­щами вагоны вздымались на высоту, в три раза превышающую человеческий рост. Жар, кото­рый исходил от каждого поезда, был как опа­ляющее дыхание двадцати пяти бронирован­ных печей, гигантскими скобами сцепленных воедино. Сбившись в громадную толпу, люди теснились вдоль перрона — кто-то даже выб­рался на чугунные столбы, — высматривая во все глаза и, по выражению моего приемного папы, «потея как стадо слонов».

В моем детском восприятии все это пред­ставляло собой жуткую мешанину локтей, жи­вотов и задниц, плеч, вытянутых шей, грязных мужских рубашек, женских остроконечных шляпок с развевающимися перьями и высо­ченных каблуков, похожих на лосиные копыта. Тут были женщины в косынках, с отвисшими животами, красными руками, огрубевшими от бесконечных хлопот по хозяйству, и мужчины в черных костюмах, посеревших от копоти и дыма. Здесь было полно стариков, скрючен­ных настолько, что ростом они были почти как ребенок, а не как обычный взрослый человек. То и дело я встречалась с кем-нибудь гла­зами, и в ответ мне улыбались ужасающе без­зубыми, но такими добрыми улыбками.

Вдоль всего состава у каждой вагонной две­ри сбились толпы народу. Никогда еще, каза­лось, мне не доводилось видеть так много взрослых сразу — плачущих, приплясываю­щих, смеющихся, хлопающих друг друга по спине, гогочущих и радостно вопящих. Людей было великое множество. Слезы и смех повсю­ду мешались с запахами чеснока, виски и пота. Влажный ночной туман и пар от гигантских машин окружали все это светопреставление

сияющим ореолом.

Внезапно вся эта масса человеческих тел, худых и толстых, облаченных в пестрые пледы и вязаные кофточки, словно расступилась, и вдалеке на платформе показался одинокий старик в драной крестьянской одежде, расте­рянно озиравшийся по сторонам. В спину ему бил свет от паровоза, облекая фигуру лучезар­ным нимбом.

Бросив взгляд на приемного отца, я поняла, что мы наконец дождались. На какое-то мгно­вение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он перепрыгнул — да, я совершенно уверена и готова подписаться, что мой солид­ный папаша, высокий, как каланча, именно пе­репрыгнул — через несколько оказавшихся на пути багажных тележек и стал что было сил пробиваться сквозь стремившиеся ему на­встречу бесконечные волны пассажиров, что­бы в конце концов кинуться на шею этому несчастному потерянному в толпе старцу.

Отец потащил дядюшку по платформе, обнимая за плечи и локтями прокладывая путь для этого послушного, почти безвольного

старческого тела.

«Вот он! Вот твой дядюшка!» — кричал отец в полном экстазе, словно только что выиграл самый большой приз в жизненной лотерее.

Дядюшка оказался человеком огромного роста, словно великан из детских сказок. Бро­салась в глаза почерневшая от пыли и грязи бе­лая рубашка без воротничка, а еще длинные мешковатые брюки, такие широкие, что они напоминали подметавшую землю юбку. Мощ­ные, красные от загара руки были словно пе­ревиты мускулами, а чтобы разглядеть его ли­цо, мне пришлось запрокинуть голову в самое небо. У дядюшки были огромные усищи от уха до уха, и вообще весь он, начиная от вязанных из овечьей шерсти бесформенных гамашей6, был чем-то совершенно невиданным и ино­странным.

Дядюшка опустил на землю чемодан и не­большой саквояж с пожитками, а затем, сом­намбулой стянув с головы шляпу, прямо на ас­фальтовой платформе бухнулся передо мной на колени. Мимо нас тек сплошной поток ту­фель и ботинок. Прямо у меня перед глазами оказались взмокшие от пота серебряные ба­кенбарды и короткая мерцающая щетина на подбородке и щеках. Дядюшка простер свои ручищи и одной меня обнял, а второй с какой-то благоговейной лаской обхватил мой заты­лок. Никогда не забуду, как он, притянув меня к себе, прошептал прерывающимся голосом: «Боже!.. Живое... дитя...»

Вообще-то я тогда боялась незнакомых лю­дей, но тут, повинуясь непонятному порыву, крепко обняла дядюшку в ответ от всего серд­ца. Все решилось выражением дядюшкиных глаз, хотя я вряд ли смогла бы его описать. Мне уже случалось видеть такое выражение — один-единственный раз в жизни — в глазах ло­шадей, которых чудом удалось спасти из страшного пожара в конюшне.

И вот этот новообретенный дядюшка, ог­ромный как великан, отправился с нами домой. Вскоре я узнала, что всему он предпочитал одиночество. Кроме того, я обнаружила, что даже когда он вынимал изо рта свою вечную сигару, один уголок губ все равно оставался вы­ше другого, так что рот у него был кривой. «Вот что случается, когда маленькие мальчики начи­нают курить, да еще сигары, — говаривал он со смехом. — Никогда не кури сигары, иначе, ког­да вырастешь, твой хорошенький маленький ротик станет как у дядюшки».

Не помню, чтобы я кого-нибудь так любила, даже несмотря на то, что когда он улыбался, становилось видно, что передние зубы у него черные. Как, впрочем, и остальные, которые словно обгоревшие пеньки торчали в глубине рта. Необычайно широкий лоб украшали, козырьком нависая над глазами, совершенно не­виданные брови, похожие на проволочные щетки в форме крыльев. В каждой руке он мог держать за горло пять убитых фазанов одно­временно. Но самыми замечательными были глаза-, на солнце они казались цвета расплав­ленного золота.

Образование у дядюшки заканчивалось вторым классом приходской школы, и с пере­ездом в Новый Свет он жил точно так же, как в Старом, — как человек, который умеет стачать конскую упряжь, но совершенно не в состоя­нии починить то, что приводится в движение электричеством; который может управлять уп­ряжкой быков, но не автомобилем; у которого никогда в жизни не было радиоприемника, но он зато способен рассказывать истории ночь напролет; который умеет прясть, и ткать, и па­хать, и плотничать, но будет всякий раз в пол­ной беспомощности без конца топтаться пе­ред эскалатором.

Однажды у забора оказался какой-то муж­чина в костюме клерка, тотчас принявшийся вкрадчиво расписывать все выгоды страховки. Дядюшка Зовар наотрез отказывался понимать, зачем ему покупать какую-то «страх-уф-ку», если он сам в состоянии позаботиться о собственном здоровье. Под конец агент прос­то вышел из себя и обозвал дядюшку тупым ос­лом. Только он не знал, на кого наткнулся: он понятия не имел, насколько твердо этот «ту­пой осел» стоит обеими ногами на земле, на какие чудеса способны эти жуткие ручищи словно корни, как тянутся к нему дети и жи­вотные, потому что он свято верит, что зем­ля — такое же живое существо, со своими нуж­дами, мечтами и надеждами.

Как и других беженцев в нашей семье, дя­дюшку мучили воспоминания, и он всегда из­бегал прямо говорить о том, что пережил в вой­ну. Но каждого человека гложет потребность выговорить свои раны, потому что иначе ужа­сы войны будут искать выход в ночных кошма­рах, беспричинных, казалось бы, слезах или вспышках гнева. Когда дядюшку все-таки удава­лось разговорить, то чем короче были его слова, тем больше ужаса крылось за ними. «Было очень плохо», — только и говорил он, и за этим висла долгая-долгая пауза.

Но чаще он говорил иносказательно и в третьем лице. «Я как-то знавал одного челове­ка, так вот он рассказывал, что самым худшим в концлагерях было то, что они разлучали тех, кто любил друг друга. Отцы и матери сходили с ума, не зная, живы ли их дети и что с ними. А дети... дети...»

На этом месте дядюшка обычно замолкал, вставал с кресла и выходил из дома. В дождь и в снег, днем или ночью, стоило лишь затронуть эту тему, он попросту исчезал и подолгу не возвращался. Всякий раз меня охватывала не­выразимая тревога; я боялась, как бы с ним че­го не случилось. Между тем взрослые, когда та­кое случалось, с подчеркнуто-невозмутимыми лицами возвращались к домашним делам — чистить картошку, вязать носки, рубить дрова или мыть полы — все это молча, в том сосредо­точенном молчании, которое служит защитой от собственных призраков.

Выбежав на крыльцо вслед за дядюшкой, я видела, как он шагает по дороге или, сойдя с шоссе, уходит в поля или под сень леса, а не то запрется в сарае под гараж и примется что-нибудь мастерить из железок и проволо­чек. Именно так, кстати, я помалу начала уз­навать все больше про этого его загадочного друга — его второе «я» — «одного человека... Того человека, которого я знавал когда-то в той стране».

За годы после приезда в Америку «Тот чело­век» поминался дядей столь часто, что, при всем моем уважении к породившим его страда­ниям, я помалу так и привыкла именовать это тайное «я» моего дядюшки: Этот Человек, или Тот Человек, — как некий фольклорный персо­наж, который достоин собственного имени.

Однажды дядюшка сказал мне:

— Того человека... Человека, которого я ког­да-то знал... его все время преследуют лица тех женщин в деревне, когда они смотрели, как грузовики увозят их мужчин и мальчиков... Они... эти старухи, у которых почти не оста­лось зубов, выли, подняв на четвереньках лица к небесам, валяясь в грязи, под медленно кру­жащимся снегом, и от бессилия, горя, отчая­ния колотили в землю кулаками.

— Тот Человек, — продолжал дядюшка, — помнит много всякого. Когда пришли иност­ранные солдаты, прежде чем увезти всех в ла­геря, они ему сказали: «Отдашь нам что есть из припасов — не тронем вашу деревенскую ро­щу. Просто скажи нам, какие из деревьев твои, и мы их не тронем».

Ох, деревья... Мы все выращивали неболь­шие лесопосадки — для тени, для защиты от ветра и просто так, для удовольствия. Време­нами, когда деревья уже достаточно выраста­ли, мы продавали часть на рассаду — обычно те, что с краю. Это помогало нам пережить зиму.

Тот Человек растил деревья, растил их с са­мого детства, с той самой минуты, когда они были еще саженцами. Они были его любовью и гордостью.

Конечно, он хотел защитить свои деревья. Как и все крестьяне, он ходил в школу полей и лесов, а не в ту, где учителя в очках. Никто не понимал этой войны, которая упала на нас с неба, как гигантский коршун, и теперь хватала целые деревни и уносила их в адское гнездо, откуда не было возврата.

В отчаянии Тот Человек ответил солдатам: «Которые деревья "мои"»? Все эти деревья, ко­торые вы тут видите, насколько хватает глаз, все они — мои». И он указал не только на свои деревья, но и на посадки своих соседей, и на древние леса, простиравшиеся на многие ми­ли вокруг, до самого горизонта.

Услышав такой ответ, за «паскудный язык» они швырнули его на землю и выбили ему зу­бы. Сломали челюсть и бросили валяться там, где он упал. В ярости они подожгли самые ста­рые и сухие ели. Ветви, а с ними стволы мо­ментально вспыхнули от корней до самых вер­хушек. Не прошло и нескольких минут, как ро­ща сгорела дотла.

Долгое время наш маленький дом был по­лон тех, кому удалось вернуться с войны, вы­рваться из лап смерти. Каждый из них нес на себе целый сундук ужасных воспоминаний и трагических потерь, которые невозможно описать никакими словами.

В каждом из наших домочадцев, которым довелось испытать все эти ужасы на своей шкуре, жило два этих разных, сцепившихся в смертельной схватке человека. Один — пыта­ющийся жить в новом мире, и другой — бегу­щий, вечно бегущий от воспоминаний о преисподней, готовой в любую секунду подняться из глубин прошлого и вновь поглотить свою жертву. Пугающие призраки могли явиться от­того, что скрипнул ставень, или стукнула в ок­но ветка на ветру, или кошка зашипела в тем­ноте, или в дверь поскреблась ни в чем не по­винная бродячая собака, или внезапный порыв ветра подхватил занавеску и она смах­нула со стола кувшин, с грохотом разбивший­ся об пол. Самые обычные вещи могли стать причиной страха, слез или приступа безотчет­ного отвращения: запах машинного масла, первый снег или кровь оленя, забитого пищи ради, боль в суставах после работы в поле, ста­рая история про свадебную фату, стук коровь­их копыт, или внезапный свисток паровоза, или грохот упавшей на пол табуретки.

Так и в дядюшке бушевали войны, которые заставляли его «слишком многое» вспоминать. То были битвы между смертью надежды и на­деждой на смерть, между надеждой на жизнь и жизнью ради надежды. Подчас перемирие и прекращение огня требовали долгих перего­воров, подкрепленных не одной бутылкой водки или просто домашнего самогона.

Но были и времена полного затишья. Дя­дюшка знал окрестности как свои пять паль­цев, как морщины на своем лице, — задний двор, выгон, потом ближайшие поля, потом еще поля и еще. Когда мы гуляли по этим по­лям, ботинки становились все тяжелей и тяже­лей, потому что на подошвы налипала жирная черная земля: сначала фунт, потом два, потом три фунта — по три фунта на каждую ногу. Но­ги страшно уставали. Каждый раз перед тем, как сделать новый шаг, нужно было вытащить ногу из грязи, и сил на это требовалось все больше и больше. Но нам нравилась эта ма­ленькая борьба, которая никому не могла по-настоящему повредить. Так мы пытались дока­зать себе, что вполне способны жить новой, здешней жизнью. Мы шли, прислушиваясь к шелесту деревьев и шепоту трав. Хватает ли вон в том кусте мо­тыльков? А на деревьях — поющих птиц? И птицы, и мотыльки — все это очень важно, чтобы переносить пыльцу меж садовых де­ревьев, чтобы у нас были полные корзины вишен, и груш, и слив, и персиков.

Пока мы шли, дядюшка размышлял вслух:

— Случается услышать: «Где сады Эдема?» Ха! Где бы ни был человек на этой земле, он стоит в точности посреди Эдемского сада. Са­ма земля под всеми этими шоссе и железными дорогами, под всеми ее потрепанными одеж­ками, под всеми булыжниками и мостовыми и есть Божий сад — такой же свежий и росис­тый, как в первый день творения.

Да, во многих местах Эдем закатали асфаль­том и забыли. Но ведь можно возродить его. Даже там, где земля истощена, где ее просто не любят и потому не знают, как с нею обращать­ся, — везде под всем этим жив рай.

Но человеку в голову не приходит вернуть землю к жизни, возделать Эдем. Ему лень даже лопату в руки взять. Не важно, сколь велик сад; локоть за локтем, поле за полем — если сажать упорно и прилежно, можно мало-помалу, по­тихоньку засадить его весь. Ласково, бережно. Не нужно размахивать лопатой, чтобы только закончить все поскорее. Это как если надо молоко налить в муку — нельзя бухнуть все сразу. Нет, ты наливаешь понемножку и разме­шиваешь, опять наливаешь и опять размеши­ваешь; вот так же нужно работать на земле — не торопясь, с чувством, по-человечески.

Так я узнала, что к этому полю, к этой земле, которая дает нам пищу, дом, покой, саму воз­можность видеть красоту всего вокруг, нужно относиться точно так же, как мы хотели бы, чтобы относились к нам, — и как, добавлю, нам неплохо бы научиться относиться к себе. То, что происходит с этим полем, в каком-то смысле происходит и с нами.

Если присматриваешь за землей, обязатель­но видишь, как она живет и дышит, как растут деревья, как ветер пробегает по полям, отзыва­ясь где-то глубоко в тебе самом.

Те дни — дни наступившего затишья — бы­ли наполнены счастьем, и дядюшкин живой и любознательный дух, который, казалось, из­гнала или уничтожила война, начал к нему возвращаться. Дядюшка постепенно становил­ся вновь одним человеком вместо двух.

Все шло хорошо, леса снова зеленели — до того самого дня. С утра все еще было тихо, но к вечеру разразилась буря, выпустив на волю всех демонов преисподней.

Департамент дорожной службы прислал в деревню своих чиновников — оповестить всех и каждого, что государство «аннексирует» все частные землевладения. Государству заблаго­рассудилось соорудить на месте наших лесов платную автомагистраль. Оно забирало себе леса и поля — все эти целительные угодья, где израненные войной люди едва начали прихо­дить в себя, где зимой и летом они выращива­ли себе пропитание, а их дети играли в прятки; все эти сосновые прибежища гонимых безжа­лостной судьбой, для которых домом были уже два-три шеста и кусок брезента.

Дядюшка едва не бросался на чиновников с криком:

— Что значит «ан-нек-си-ро-вать»? Вы хо­тите сказать — «украсть», украсть нашу землю?

Перепуганные домочадцы с трудом утащи­ли его в дом и тщетно пытались успокоить.

Вся деревня пришла в смятение. Государ­ство вынесло приговор нашей земле и при­ютившимся на ней скромным домишкам, вет­хим сараям, лавочкам и мастерским, так что теперь нашу землю можно было скупить за бесценок, и у тех, кто на ней работал, кто лю­бил ее, кто на ней жил, не останется даже кры­ши над головой.

Для дядюшки и прочих беженцев-эмигран­тов нашей семьи, для всех переживших войну соседей все это самым ужасным образом напо­минало случившееся несколько лет назад в войну и казалось повторением трагедии: у них против воли отбирали землю; их фермы, их са­ды, их сбережения, более того — самая их душа и все, что было для нее драгоценно, все, чем она жила, — все это в один момент оказалось отобрано... людьми... в униформе... которые твердили... что они только исполняют приказ... которые получили право распоряжаться чу­жой жизнью...

Дядя Зовар временно помешался.

На следующий день, когда притарахтели бульдозеры, дядюшка бушевал в полях, вопя, бранясь на чем свет и грозя кулаком супоста­там. Буль­дозеристы, конечно, не знали венгерского и потому понятия не имели, что им кричит этот бесноватый. А дядюшка кричал: «О Божьих са­дах вы знаете столько же, сколько курица об ал­фавите!»

В ярости и отчаянии дядюшка сгреб с зем­ли целую пригоршню мелкого гравия и изо всей силы запустил им в ближайший экскава­тор. Камешки со звоном ударились в ковш, словно горсть песка в железную стену.

Два дюжих молодца препроводили дядю домой, крепко держа за руки. Пока его без це­ремоний волокли по дороге, не обращая вни­мания на то, что он даже перестал упираться, дядюшка плакал. «Держите этого старика от нас подальше!» — прорычали они, толкнув его в спину так, что он едва не перелетел через по­рог. Мы с тетушкой поймали его в свои объятия и увели в дом, а жуткие громилы вернулись к своим машинам.

Дядюшка был безутешен. Он кричал: «У меня нож открыл­ся в кармане!» Это известное каждому мадьяру присловье выражает ту ситуацию, когда чело­век в крайнем отчаянии и ничего не в силах изменить. Все семейство в тревоге и растерян­ности сбилось в кучку. Послышался шепот: «Надо ребенка... Давайте сюда ребенка... Да-да, ребенка».

Я робко подошла к дядюшке, и он со слеза­ми на глазах схватил меня за руки. Говорил он так быстро, что я не могла понять ни слова. Но более чем понятен был сам тон: все его надеж­ды и страхи, скрытые за словами, я чувствовала как свои, и мне тоже хотелось плакать — пла­кать по моему дядюшке и по всем людям мира, плакать, пока хватит слез.

Вся община молилась о том, чтобы Дорож­ная служба опомнилась, чтобы бюрократы передумали и раскаялись, и отреклись от своих планов, чтобы перестали копать землю, чтобы Господь избавил нас от этой автомагистраль­ной чумы на веки вечные.

Но наши молитвы никто не услышал. Каж­дый день спозаранку начинали реветь бульдо­зеры, и дотемна они выли и скрежетали, унич­тожая нетронутые леса и угодья.

Однажды утром мы услыхали со двора лязг граблей и мотыг и грохот падающих железных инструментов. «Я вам покажу! — кричал дя­дюшка. — Я вам покажу!»

Он схватил две огромные лопаты. Каждую лопату и мотыгу тщательно правили на боль­ших точильных камнях, так что, какую ни возьми, края ее были остры, как бритва. Таков был обычай, привезенный еще с далекой роди­ны, где лопатой можно было не только копать землю, но и при необходимости защищаться. Прошло еще слишком мало времени, чтобы эта привычка военных лет изжила себя.

Все закричали: «Стой, Зовар! Стой! Положи лопаты! Что ты делаешь?! Не надо, Зовар! Оста­новись! Стой! Зовар!»

Дядюшка не отвечал. Он ринулся в поля с ло­патой на каждом плече — «одна для работы, для отдыха другая». Все утро он как заведенный ко­пал на небольшом участке, который остался от нашего поля после того, как тут проложили грунтовую насыпь под будущую автостраду. Об­ходя деревню стороной, насыпь шла под двумя прямыми углами, так что получался открытый с одной стороны квадрат. Объятые служебным рвением рабочие перекопали гораздо больше земли, чем от них требовалось. После них оста­вались только щепки и втоптанные в грязь ряды кукурузы. Превратив живое зеленое поле в пус­тыню, рабочие ушли с чувством выполненного долга. Теперь все было готово к тому, чтобы лечь под асфальт; катки подбирались к деревне с запада, уже меньше чем в полумиле отсюда.

Дядюшка копал по линии недостающей сто­роны, оставляя за собой полосу вывороченно­го грунта и ею создавая узкую перемычку. Он копал без устали, копал и копал... Соседи броса­ли свою работу и поодиночке или группками подходили поближе посмотреть. А потом и са­ми шли за своими лопатами и мотыгами и бра­лись за дело.

К вечеру по полю, прилегая с двух сторон к шоссе, была вырыта глубокая канава в два лок­тя шириной, охватывавшая участок примерно в полгектара — все, что осталось у деревни.

Наступила ночь. Дядя побрел домой. Дома в два счета выхлебал большую порцию супа из глиняной миски с нарисованной на ней кра­сивой птицей, уписав краюху ржаного домаш­него хлеба. Довершила дело янтарного стекла бутыль с ледяным пивом.

Затем дядюшка вышел из дому и вновь за­шагал к полю, бережно неся в руке огромное старое щербатое ведро, до краев полное бен­зина. Как сейчас перед глазами — старческая фигура, скособоченная под тяжестью ноши.

Ночь стояла — ни ветерка. Дядюшка не спе­ша прошествовал по всему полю, аккуратно расплескивая бензин направо и налево, не пропуская ни пяди. Потом, став на краю поля, несколько раз чиркнув ломавшимися спичка­ми, разом поджег весь коробок и что было сил швырнул перед собой подальше.

Поле охватило пламя, такое яркое, что уже через несколько минут рядом с нами оказа­лись все поселенцы. Звездное небо скрылось за облаком черного дыма.

Грунтовая насыпь с трех сторон и вырытая нами канава с четвертой не давали огню рас­пространяться.

В ночи стояли мужчины и женщины со спя­щими детьми на руках и удовлетворенно кивали головами, глядя, как поле горит, горит, горит...

Наутро поле все еще курилось дымом, но было выжжено дотла. Своей острой мотыгой дядюшка подрезал и откидывал в сторону обугленные корни и стерню, еще больше об­нажая землю.

— Видишь, — сказал он, — эту сгоревшую, почерневшую землю? А вот, однако, скоро она родит много всякого — столько, что трудно бу­дет поверить.

— Что ты здесь посадишь? — спросила я.

— Ничего, — ответил дядюшка.

Я не поняла. До сих пор мы если и выжига­ли жнивье, то лишь чтобы пепел сделал устав­шую землю вновь плодородной.

— Ты хочешь оставить землю голой и неза­сеянной, дядя? Как так?

— Как приглашение, девочка моя.

Дядя разъяснил, что дубы и сосны никогда не станут расти на полях и создавать новые ле­са, пока поля засевают. Потому именно эта земля, которая сейчас кажется совершенно бесплодной, со временем станет новым лесом, полным красоты и отдохновения.

— Жить в бедности там, где нет деревьев, — значит быть самым нищим на свете. Зато если ты хоть последний нищий, но живешь среди деревьев, тогда ты владеешь сокровищем, ко­торое не купить ни за какие деньги.

Деревья, сказал он, не придут, если земля уже засеяна.

— Семена новой жизни не встретят здесь ра­душного приема, если мы сами не сделаем из нее пустырь, если мы не оставим ее голой. Вот тогда деревья решат, что им здесь будет хорошо.

Когда-то, давным-давно, у дядюшкиного от­ца был друг. Он и подарил ему эти слова, которые дядюшка теперь передал мне. Это значило «радушие, гостеприим­ство»— но не какое-нибудь, а в первую оче­редь для чужаков. Дядюшка сказал, что это за­поведь, по которой они строили свою жизнь до войны, следуя которой пытались жить во время войны и которую теперь мы должны всячески соблюдать, чтобы найти себя в этом новом послевоенном мире7.

Дядюшка говорил, что пригласить странника в свой дом, приютить путника, а в особенности если он падает с ног от усталости, — это настоя­щее благословение.

— Как гостеприимный хозяин только ждет шутки, чтобы на волю вырвался радостный смех; как умирающий с благодарностью и упо­ванием ждет прихода Единого безгрешного, так и земля привечает подлинного хозяина.

Ведь земля очень терпелива. Понимаешь? Она принимает все — зерна, сорняки, деревья, цветы, дождь, снег, огонь. Она зовет и пригла­шает войти. Она — лучшая на свете хозяйка.

Эти его слова я усвоила очень хорошо. Зерна и все живые создания, и звезды над головой, и мы сами — все мы гости на этом поле.

Итак, мы оставили землю обнаженной, что­бы новые семена могли найти к ней дорогу. Мелкие зверушки, которые знают, что это поле ждет их, принесут семена во рту и обронят здесь. Енот съест и вновь отложит с пометом то, что осталось в поле. Олень, продравшийся сквозь кустарник, стряхнет здесь семена, заст­рявшие у него в шкуре. Дикие голуби, пролетая над полем, уронят семена, что несли в клюве. Облака и ветер объединятся, чтобы принести еще семян по воздуху.

— И вот так, благодаря великому «Радушию» этой земли, здесь начнут твориться уди­вительные вещи.

Знаешь, как заставить деревья расти в поле такими же большими и сильными, как в лесу? Нужно сделать землю гостеприимной. А как этого добиться?

Здесь нет ничего сложного. Когда является гость, ему первым делом дают воду. За нас это сделает Сам Господь: Он прольет дождь. Какой же Он отличный хозяин!

Потом деревьям нужны солнце и немного тени. Господь и об этом уже позаботился, со­творив солнце и облака. Он все-таки несрав­ненный хозяин!

А потом землю оставляют под паром. Что это значит? Это значит, что ты вспахиваешь ее, но не засеваешь. Это значит, что ты проводишь ее через огонь, чтобы помочь ей подготовить­ся к принятию новой жизни.

Господь не хочет заниматься всем этим в одиночестве. Ему нравится работать в компа­нии. От нас зависит, станем ли мы продолжать то, что Он начал. Никому не по нраву жечь по­ля. Нам хотелось бы, чтобы поле всегда было таким, как раньше, прекрасным и плодород­ным, — так же как мы хотим, чтобы жизнь всег­да оставалась той, что была.

Но огонь приходит и берет свое. Мы боим­ся его нежданного прихода, но он все равно приходит, иногда случайно, иногда неслучай­но, иногда по причинам, которые никто не в силах уразуметь, — по причинам, которые зна­ет лишь Господь.

Но огонь может повернуть все в новом на­правлений, подарить другую, совершенно но­вую жизнь, дать новые силы и способность из­менить мир.

Я уже знала, что в какой-то степени это правда. Я своими собственными глазами видела, что уже через несколько суток поле вновь обрело жизнь: тоненькие тростиночки юной травы поднимались из черного пепла на краю поля, словно язычки ярко-зеленого пламени, и муравьи сновали тут и там, как крошечные ра­бочие в черных брюках и красных жилетах.

— Я расскажу тебе одну историю, — сказал мне дядюшка. — Историю о днях благоден­ствия и днях испытаний, о том, что должен знать старый и малый: О Том, Что Никогда Не Умрет.

Из холщовой сумки, которую дядюшка всегда носил на поясе, когда отправлялся в по­ля, он вытащил огромную лохматую сигару. Помимо всего прочего в сумке хранились нож, чистый носовой платок, несколько больших гвоздей для плодовых деревьев, спички и не­большая фляжка из вычиненной козьей шку­ры, содержащая «микстуру». Как сказал мне дя­дюшка, «это действительно лекарство, потому что если я порежусь, то залью им рану. А если повезет и не порежусь, то буду пить его каж­дый день и всегда буду здоров».

Он надкусил кончик сигары и отрезал его ножом, а потом запыхтел, ее раскуривая. Нож он воткнул в землю справа от себя. Мы уселись на землю на краю выжженного участка, окру­женного зеленеющими посадками кукурузы, уже готовой к сбору. Дядюшкины необъятные брюки складками улеглись вокруг ботинок. На лицо бросала тень большая шляпа. Я сидела, вытянув ноги носками стоптанных ботинок внутрь, разглядывая старые шнурки, на кото­рых эти ботинки еще так-сяк держались.

— Так вот, — сказал дядюшка. — Однажды, давным-давно, в те времена, когда звери еще умели разговаривать...
О том, что никогда не умрет

... а люди — понимать их язык, жила-была молодая елочка, невелика росточком, зато могучая духом.

Росла она глубоко в лесу, окружен­ная большими деревьями, куда более величественными и древними, чем любые другие.

Каждой зимой папы и мамы со своими детьми отправлялись на старых деревянных санях в лес. С шутками да прибаутками они срубали несколько деревьев, не маленьких, но и не то чтоб уж очень больших, и увозили их, никто не знал куда. Почтенные лошади, запряженные в сани, сопели и фыркали, а колоколь­чики на сбруе делали динг-динг-донг. Веселый смех детей и взрослых эхом разносился по-лесу.

Маленькая елочка слышала, как об этом шептались самые старые деревья — те, что были слишком огромны и величественны, чтобы их пилить, — да, они слышали, что срубленные деревья увозят в какое-то удивительное место, которое называется «дом».

Там их принимали с великим почетом, благоговейно брали на руки и ставили в целительную воду. А потом вся семья, улыбаясь, собиралась вокруг. Дерево наряжали маленькими красивыми игрушками — лентами и шариками с конфетами внутри, и с шоколадными печеньями, и еще с другими вкусностями, — а на ветках зажигали хорошенькие маленькие свечки. И так, украшенное сластями и гирляндами из фруктов, а иногда даже дорогими стеклянными бусами и цветными зеркальцами, дерево становилось самым почетным гостем в доме. И это была, пожалуй, величайшая честь, какой только может удостоиться дерево.

Старые деревья, которые знали, о чем говорят, рассказывали, что для людей то было время великой радости: красиво наряженные маленькие дети пели и танцевали, в каждом доме зажигали огни, и даже звезды на небесах, казалось, сияли ярче обычного.

Как говорили старые деревья, молодые мужчины и женщины сновали тут и там, радостно перенося в гостиную, где был накрыт большой стол, всякие вкусные блюда, которые гости приносили с собой. Пожилые дамы надевали свои лучшие белые чепцы. Старики облачались в черные костюмы и шляпы. Все женщины наряжались в самые лучшие черные платья. Мальчики были в непривыч­ных для них праздничных брюках и переминались от смущения, а девочки надевали длинные юбки, как раз такие, в которых хорошо делать реверансы. Все это выглядело совершенно замечательно. И об этом-то и мечтала маленькая елочка.

Год за годом елочка ждала, когда наконец пройдет лето и наступит осень, а за осенью придет красавица-зима. Почувствовав ледяной декабрьский ветер, она всегда радовалась, потому что ее роскошная зеленая шубка год от года становилась все гуще и пышнее. И каждую зиму снова приезжали веселые люди на санях и рубили деревья, а дети смеялись, играли в снежки и лепили больших снежных баб.

И хотя елочка была очень застенчива, она не могла ничего с собой поделать и кричала лесорубам: «Скорее! Выберите меня! Выберите меня! Я люблю детей. Мне так нравятся ваши праздники. Пожалуйста! Выберите меня!!!

Но годы шли, а ее никто не выби­рал. Множество деревьев вокруг нее нашли свою судьбу и уехали с людьми. Теперь ее ближайшие родственники стояли от нее достаточно далеко, и она осталась одна и вся на виду, и росла, росла, росла из всех сил.

На следующий год снова приехали запряженные лошадкой сани со смеющимися детьми и взрослыми. Поравнявшись с елочкой, лошадь словно нарочно загарцевала, хотя отец семейства явно собирался ехать дальше, туда, где лес был темнее и елки росли гуще.

— Стойте! — воскликнул кто-то из детей. — Смотрите, вон хорошенькая елочка, стоит как нас дожидается.



«Да! Скорее сюда! Выберите меня! Пожалуйста, выберите меня!» — молча закричала в ответ елочка, ста­раясь стать еще прямее и еще выше. И, должно быть, семейство услышало ее, потому что сани остановились и, повернувшись, отъехали немного назад, и скоро вся семья уже прокладывала себе путь через глубокий снег, чтобы как следует рассмотреть дерево.

— Смотрите, какие у нее красивые ветки! — воскликнул тот из детей, у которого были самые румяные щечки. — Вы только поглядите, какая она свежая и зеленая!

— Вообще-то да, — отвечал отец: — ни слишком высока, ни слишком мала; пожалуй, как раз нам подойдет.

И он достал из саней топор. С первым же ударом елочка ощутила самую ужасную боль, какую только чувствовала в жизни.

— Боже! — закричала она. — Я умираю.

И лишилась чувств. Топор все бил и бил, пока дерево не отделилось от корней и не рухнуло наземь, подняв целое облако снега.

Немного погодя елочка пришла в себя и поняла, что едет по лесу, привязанная к саням. Звенели колокольчики на конской упряжи, болтали и смеялись люди в санях. Ужасная боль почти прошла, и елочка вспомнила, что они ведь едут в какое-то очень важное, красивое и замечательное место, которое она так хотела увидеть все эти годы.

Тут дядюшка сделал паузу, чтобы опять под­равнять кончик своей лохматой сигары.

— Знаешь, девочка моя, что обычно гово­рится вот примерно в этом месте истории?

Я, конечно, знала, потому что в эту игру мы с ним играли уже много раз.

— Да, — сказала я. — Когда жить всем стано­вится очень трудно, мы говорим: «Мы — как цыгане: табор идет вперед, и хотя мы покидаем знакомые места, чтобы отправиться в чужие и незнакомые, никто не печалится».

— Очень хорошо, — дядюшка улыбнулся и потрепал меня по голове. — За такой отлич­ный ответ я расскажу тебе, что было дальше.

Наконец, когда совсем стемнело, сани с семейством и привязанной сза­ди елкой остановились перед укрытой снежным покрывалом хижиной. Из домика вышли старик со старухой и принялись ходить вокруг саней, приговаривая: «Что за прекрасное, ве­ликолепное дерево! Такое стройное и раскидистое! В точности такое, как нужно! Самое оно!»

«Ого, — подумала елочка. — Как, однако, приятно, когда тебя так встречают. Интересно, это сюда попадали все наши родственники на протяжении всех этих лет? Надеюсь, я их скоро увижу».

Старики бережно и ласково сняли ее с саней. Они любовались ею, гладили ее кору, поворачивали и так и сяк, а потом поставили ее в ведро с прохладной водой, от которой боль окончательно утихла.

А когда выключили свет, елочка, которая всегда очень любила тишину и темноту леса, подумала, что ей здесь, наверное, очень понравится. И хотя она привыкла каждую ночь видеть небо, полное звезд, а сейчас ей был виден только его кусочек — через маленькое окошко под потолком, — она увидела, что одна звездочка ласково подмигивает ей, И тогда елочка подумала, что, похоже, это не последний сюрприз, который приготовила ей судьба.

От этой мысли елочка почувствовала себя счастливой и быстро заснула.

На следующее утро в доме было очень шумно; все бегали туда-сюда, шутили, ссорились и сразу снова мирились, о чем-то болтали. Кто-то притащил с мороза старую корзину, полную только что наколотых дров. Собаки носились по дому, путаясь у всех под ногами. От них не отставали дети, а иногда и мать с отцом, и дедушка с бабушкой принимали участие в веселой кутерьме. В дом поминутно входили еще взрослые и дети, неся множество коробок и свертков.

Елочка ждала, от волнения затаив дыхание. Когда с коробок сняли оберточную бумагу, внутри оказалось полным-полно самых разных украшений из тончайшего стекла. Там были целые гирлянды из клюко-вок и красивые маленькие свечки в разноцветных стеклянных подсвечниках.

И все это во множестве развеши­валось на нашей елочке. А потом — о, что за чудное зрелище! — одну за другой зажгли дюжины свечей и стали размещать их кругами и спиралями на ветвях, все выше и выше, и вот елочка засияла совершенно несказанной красотой.

«Так вот о чем говорили старые деревья у нас в лесу!» — подумала она. И постаралась выпрямиться и стать еще выше и раскидистее. Дети кри­чали от радости и водили вокруг нее хороводы, а взрослые пели и играли музыку, а потом самый маленький мальчик, которого дедушка взял на руки, водрузил на самую верхушку елочки красивую бумажную звезду.

Той ночью, после того как детей увели спать и сама елочка уже тоже сонно зевала, а в окно светила огром­ная яркая звезда, в комнату тихо вошли дедушка и бабушка с подарками, завер­нутыми в мягкую коричневую бумагу и в красивые разноцветные лоскутки, сшитые между собою яркими ленточками. Они положили под елку маленьких лошадок, поросят и уточек, и еще коровок, сделанных из яблок и апельсинов, с ножками из палочек и нарисованными глазками и носи­ками, чтобы у них были приветливые, улыбающиеся мордочки. И все это они сделали своими руками, с беско­нечной любовью, желая удивить и порадовать своих внучков и внучек.

Наутро елочка проснулась в тот миг, когда дети вбежали в комнату и радостно закричали:

— О, посмотрите на нашу прекрас­ную елочку! А под ней — подарки! И они кинулись развертывать кульки и пакеты. Сначала на свет появились прелестные тряпичные куколки с локонами из ниток и в домотканых платьицах. За ними последовали деревянные тележки и фургончики с настоящими вертящимися колесами.

Смеясь, дети срывали конфеты с веток, а елочка шуршала в ответ, радуясь тому, что может принять участие в таком удивительном празднике, как ей и мечталось в лесу долгими зимними вечерами.

К вечеру дети заснули на ковре в гостиной, взрослые тоже задремали, и даже собака и кошка разбрелись по своим углам. Елочка размышляла о своей необычной судьбе и обо всех случившихся за последнее время событиях. Она чувствовала себя очень-очень счастливой.

Ночью, когда все сладко сопели и похрапывали — собака и кошка вот так «ззззззз», а мама с папой и ба­бушка с дедушкой так: «ЗЗЗЗЗЗЗ», — елочка тоже крепко спала и видела во сне свою новую жизнь.

На следующий день и на следующий она гордо стояла в гостиной, хотя и несколько потрепанная от того, что дети пообрывали с ее ветвей все украшения, а звезда лихо сползла набекрень. Тем не менее все шло отлично, даже когда елочка увидела, как большинство взрослых и детей садятся в сани и уезжают.



«Они вернутся к вечеру, — подумала она, — и поставят меня снова в прохладную свежую воду, а то у меня так болит ствол. Они снова нарядят меня, и опять начнется праздник*.

А потом отец семейства подошел к елочке, снял с нее все украшения и положил их обратно в коробки, на подстилку из мягкой ваты. Он вынул елочку из ведра с водой и сильно встряхнул ее, чтобы то, что могло застрять в ветвях, обязательно выпало на пол. Когда на ней остались только гирлянды из высохшей клюквы, он взял ее и вынес из комнаты.

Елочку ошеломило такое грубое обращение, но она все еще не теряла надежды. «Интересно, в какую комнату он понесет меня теперь?» — думала она, представляя, как ее снова поставят в воду и будут наряжать, а потом будут дети и подарки, песни и танцы. И она тихонько вздохнула, думая обо всем об этом.

Но ее грубо потащили вверх по деревянной лестнице, все вверх и вверх, и чем выше они забирались, тем уже становились ступеньки. А когда добрались до верхней площадки, открылась какая-то маленькая дверца, и елочку безо всяких церемоний швырнули внутрь. В ужасе и отчаянии она закричала: «Почему так темно?!» — но никто ее не услышал, потому что дверь уже захлопнулась и слышался только удаляющийся топот вниз по лестнице.

Тут дядюшка глубоко вздохнул, сжимая си­гару в своих страшных черных зубах.

— Вот, — сказал он, — мы и подошли к тому месту в истории этой маленькой жизни, когда ясно только то, что ничего не ясно. Понима­ешь, что я имею в виду?

Мне казалось, что да, хотя полной уверен­ности не было. Я надолго задумалась, а потом сказала:

— Если скрипач потерял скрипку, он еще может играть?

Нет. Глядя на сумрачно-торжественное вы­ражение лица дядюшки, я понимала, что ответ неверен.

Может быть: «В ар­мии нет дядюшки Петра?» — То есть — в тюрь­ме нет сердобольного надсмотрщика, кото­рый перевязал бы узнику раны.

Нет, и этот ответ был неправильным.

Дядюшкино лицо выражало предельное вни­мание. Он напоминал собаку, которая едва не подрагивает от любопытства и нетерпения. Дя­дюшка ждал, чтобы я сказала одно-единствен­ное верное слово, которое вызвало бы немед­ленный кивок, или подмигивание, или улыбку, или восклицание, или удар ладонью по коленке.

И тут меня осенило. Я сказала едва не шепо­том:

— А не значит ли это, что, хотя мы думаем, что идем в верном направлении...

На лице у дядюшки появилась торжествую­щая улыбка.

— ...Господь может внезапно поднять дорогу... Дядя энергично закивал.

— ...и опустить ее вместе с нами где-то в со­вершенно другом месте?

— Ты не зря училась, дитя мое, — пророко­тал дядюшка. — Да, хотя мы и думаем, что идем в верном направлении, Господь может внезапно поднять дорогу и опустить ее вместе с нами где-то в совершенно другом месте. Именно так оно и есть!

Он обхватил ладонями мои щеки.

— Теперь ты заслужила окончание истории.

Т ак вот, это была тесная, холод­ная каморка на чердаке, свет в кото­рую проникал лишь через крошечное окошечко под самой крышей. В него светила та самая огромная звезда.

«О горе мне, — подумала елочка, пы таясь понять, не сломала ли она себе чего. — Что я такого сделала, чтобы меня бросили в такое одинокое и холодное место?»

Но никто ее не услышал. И там ей суждено было провести не один день и не одну ночь.

Как-то ночью елочка заметила две пары светящихся красных точек — это были глаза двух маленьких мышек, что проживали на чердаке.

— О благородные дамы, — сказала она со всею учтивостью, — не знаете ли вы, когда за мной снова придут, чтобы забрать меня с чердака и отнести в ту красивую комнату?

Мышка в комбинезоне и теплом шарфе захихикала.

— П-п-п-придут, чтобы забрать тебя с чердака и отнести в ту к-к-к-красивую к-к-комнату? Ха-ха-ха!

Но вторая мышка, одетая в платьице и белый чепец, толкнула развеселив­шуюся локтем и обратилась к елочке куда более добрым голосом:

— Но, дорогуша, разве ты не про­жила счастливую долгую жизнь?

— Да, конечно, — печально кивну­ла елочка.

— И я знаю — ты думала, что рож­дена для такой жизни, и совсем не хо­тела ничего в ней менять. Но... — и она ласково похлопала дерево лапкой, — ...все на свете заканчивается, моя доро­гая, даже самое хорошее.

— Мое время закончилось? — в ужасе закричала елочка.

— Да, дорогуша, — мышка протяну­ла лапку и снова похлопала по стволу. — Да, то время подошло к концу. Но теперь начинается новое время. Другая, новая жизнь всегда следует за старой. Так всегда бывает. Вот увидишь.

Две маленькие мышки просидели возле нее всю ночь. Они рассказывали истории и пели все песни, какие только знали. Елочка спросила, не желают ли они взобраться повыше и спрятаться в ветвях, чтобы им было теплее, и они ответили, что большое спасибо, с удовольствием, и так и сделали. И так вместе они проспали всю долгую ночь, а звезда снаружи подходила все ближе и ближе к их окошку, словно знала, что тут стряслось, и, жалея их, хотела подарить им весь свой свет.

На рассвете елочка и мыши были грубо разбужены звуком тяжелых шагов на лестнице. Мышиная парочка в испуге спрыгнула со ствола дерева.

— Прощай, добрый друг! — вос­кликнули они. — Помни нас, как мы будем помнить тебя и твою доброту.

И они стремглав кинулись к дырке в стене.

— И я вас, — кричала вслед елка. — И я буду вас помнить!

Дверь чердака с грохотом распах­нулась, и на пороге показался в пальто и вязаной шапке отец семейства. Он схватил елку и потащил ее вниз по ступенькам, через порог и дальше во двор. Там он положил ее на большую деревянную колоду и занес над нею огромный тяжелый топор. Раздался ужасный треск расколовшегося дере­ва. При первом же ударе дерево поду­мало, что оно тут же на месте и умрет от боли, а при втором лишилось чувств.

Прошло немало времени, прежде чем елка пробудилась и обнаружила, что стоит в углу гостиной, куда она так стремилась. Она чувствовала себя не совсем уютно, ей недоставало зеле­ни, а ее ветки торчали как-то не так и были все переломаны. Перед ками­ном в креслах сидели старик со стару­хой, которые так заботились о ней, когда ее только привезли из лесу. Именно они тогда исцелили ее рану холодной водой. А сейчас они сидели рядышком у огня. Увидев их молчали­вую нежность и любовь друг к другу, елочка улыбнулась, позабыв о собственной боли.

Старик поднялся и положил в огонь одну из еловых веток. Елка вскрикнула и задрожала, но неожиданно на нее снизошел покой, и она поняла, что на самом деле этот огонь пылает в ее собственном сердце и что таков ее труд и ее задача в этом мире — дарить тепло таким, как эти двое. Как это, должно быть, прекрасно, когда изнутри тебя согревает любовь, а снаружи — тепло огня!

И елка запылала еще сильнее и ярче. «Никогда не думала, что могу го­реть так ярко, что могу напоить сво­им теплом целую комнату. Господи, как я люблю этих стариков!»

Каждая клеточка ее древесины — и скрытого в ней сердца — искрилась радостью и счастьем12.

Вечер за вечером еловое дерево отдавалось своему жертвенному счастью. Елочка была безмерно рада тому, что оказалась полезной, и обре­ла в этом новую жизнь. Она горела и горела, пока от нее совсем ничего не осталось, кроме золы и пепла, скопив­шихся на дне камина.

И пока старик со старухой вымета­ли ее веником и совком, она думала, что и представить себе не могла, что проживет такую славную жизнь, и что большего нельзя было и желать.

Старики были очень аккуратны и не потеряли ни щепотки пепла, когда выметали его с поддона. Они ссыпали золу в расползшуюся старую сумку и оставили ее до весны.

Когда первые лучи весеннего солнца согрели землю, старик со старухой достали мешочек с золой, вышли из дому и рассыпали то, что осталось от елки, по своим садам, и полям, и виноградникам, по всей своей земле, сколько ее у них было. А когда пришли весенние дожди и солнце стало при­гревать сильнее, еловая зола почувствовала, что под нею в земле что-то происходит. Тут и там, вокруг и со всех сторон пробивались и тянулись вверх крошечные зеленые ростки, и елка улыбалась тысячей улыбок и вздыхала от счастья, потому что снова оказалась нужной и полезной.

«Кто бы мог подумать, что можно стать пеплом и прахом и все же порождать новую жизнь. Как же мне повезло! Я выросла в тиши и покое леса, потом были целые дни и ночи звона бокалов, и свечей, и веселых песен. В долгие часы нужды и тревоги мне на помощь пришли друзья, кото­рым тоже была нужна хоть частица тепла и сочувствия. Сгорая в огне, я поняла, что могу давать свет и тепло из самой глубины моего сердца. Какая же я счастливая елка! Как мне повезло!»

«Ах, — добавила она немного пого­дя, — из всего, что приходит, и уходит, и снова возвращается, одна лишь любовь длится и длится вовеки. Теперь я везде, я повсюду, куда ни взгляни. Где только нет меня в этом мире?»

Той ночью огромная звезда вновь летела по небу, а еловое дерево нежи­лось в благословенной теплой земле, обнимая все семена и корни, чтобы согреть и обласкать их, лелея все, что растет и дышит, чтобы те в свою оче­редь лелеяли тех, кто придет следом, и так поколение за поколением. В этой прекрасной земле, из которой она вышла и в которую теперь вернулась, она спала и видела сны, окруженная, как когда-то в родном дремучем лесу, чем-то могучим, величественным и древним, прево­сходящим любое разумение.


— Видишь, дитя мое? В мире нет ничего ненужного, все на что-нибудь да сгодится. В Господнем саду всему найдется место и время.

У нас в семье говорят: «Плакать ступай в по­ле; там твои слезы принесут пользу не только тебе, но и земле». Мы с дядюшкой еще долго сидели в поле, тихо разговаривая, рассказывая истории, смеясь и плача над веселыми и груст­ными страницами нашей жизни и сказок. Под конец дядюшка сказал:

— Ну, полагаю, мы с тобой окрестили эту землю и сделали все что положено.

Он вытер глаза тыльной стороной огром­ной ладони, а потом обнял меня и смахнул мои слезы концом своего пестрого шейного платка.

Уже стемнело, и пора было возвращаться. Дядюшка поднял меня с земли как пушинку; мы взвалили мотыги на плечи, и мою он под­правил, чтобы она не перетягивала своим ве­сом назад.

— Посмотрим, — сказал он, пока мы шагали домой, — что получится из нашего поля. Быть может, к утру на его месте будет шуметь лес.

Он засмеялся и, подмигнув, опять подпра­вил мою мотыгу.

Мы шли в сумерках, а выжженная земля ти­хо дремала под звездами.

И пока мы мирно спали в своих кроватях, на крыльях ветра со всех концов мира начали слетаться на наше поле семена.

И получилось так, что понемногу это поле, очищенное огнем, выспавшееся под паром, притянуло к себе как раз нужных странников, как раз нужные семена. В положенное время на нем выросли маленькие деревца. Там были дубки и белые сосны, белый и красный клен и даже ивы и вербы — все они нашли дорогу к нашему гостеприимному полю, где их ждали плодородная почва и подземные воды. Для дя­дюшки они были словно молодежь, которая собралась на старой танцплощадке после вой­ны. Он просто сиял от счастья, и я, как елочка из сказки, тоже чувствовала себя совершенно счастливой.

Прошло много времени — потому что де­ревья растут нескоро, — и на нашем поле под­нялся небольшой лесок с густой травой и под­леском, где зимой было так хорошо строить снежные крепости, с множеством укромных уголков, где могли играть и прятаться дети, с маленькими солнечными полянками, где лю­бой путник мог найти приют и уединение для молитвы и размышлений. Этот лесок стал до­мом для рыжих и черных иволг, алых кардина­лов и голубых соек, которых мы называли «Божьими лесными драгоценностями». Там порхали бабочки, легонько приземляясь на са­мые тонкие травинки, чьи зеленые лезвия ед­ва-едва качались под ними.

А поутру, если случалось встать спозаранку, в течение всего лишь нескольких минут можно было видеть серебряные нити росы, очерчива­ющие своим мягким мерцанием каждое дерево, каждый цветок — насколько хватало глаз. Слов­но тонкие струны света, они окаймляли каждую колючку, каждый листочек, каждый иззубрен­ный край травинки, каждую линию узора дре­весной коры, каждую забытую ребенком иг­рушку. С первыми лучами солнца наше бывшее поле, а ныне густое лесное царство, начинало сиять словно дворцовые покои, где каждая грань принимала солнечный свет и тысяче­кратно возвращала его удивленному миру. Мы с дядюшкой пребывали в непоколебимой уве­ренности, что стоим посреди Эдемского сада.

С тех пор прошло сорок пять лет. Дядюшке суждено было прожить еще очень долго; его жизнь была живой иллюстрацией той неиз­менной и неодолимой силы, что вопреки все­му движет все человеческие существа к новой жизни, какой бы огонь ни спалил их дотла.

И все это время, пока он помогал засевать поля внешнего мира, его внутренние поля, от­дыхавшие до поры до времени под паром, воспряли и приняли в себя семена новой жиз­ни. Дремавшая в нем сила собралась и прорва­лась из земли навстречу солнечному свету. Он пророс сквозь пепел, покрывавший его пустое и заброшенное поле. Мне посчастливилось своими собственными глазами увидеть, как райский сад расцвел в нем вновь.

Когда же пришло ему время покинуть этот мир, он просто рухнул, как старое, источенное временем дерево. И, подобно огромному дереву, которое упало, но не лишилось своих кор­ней, он еще несколько лет продолжал отважно выпускать то там то сям свежие зеленые лис­точки, пока однажды ночью, когда ветер подул в нужном направлении, последние привязы­вавшие его к земле узы распались и он нако­нец обрел свободу.

Я много горевала тогда и горюю до сих пор по двум покинувшим нас душам: по доброму старику, который был моим дядюшкой... и по несчастному «Тому человеку», который вовеки остался верен себе.

Уроки моего дядюшки, уроки рощ и лесов, оставшихся в Старом Свете, уроки спящих под паром полей, уроки наших историй, родив­шихся в горниле войны, голода и надежды, — все они до сих пор живы во мне и через ме­ня—в моих детях, и в детях моих детей, и, я на­деюсь, будут живы в их детях тоже.

Я чувствую, что дух дяди Зовара жив. Его ис­тории и истории «Того человека», принесенные из Старого Света и прижившиеся в Новом, жи­вут в каждом пустом поле, в каждом, кто берет на себя труд и счастье быть хозяином и терпе­ливо ждать, когда Божий ветер принесет новые семена. И это непременно случится. Я совер­шенно уверена, что в каждом спящем месте уже сокрыта новая жизнь, которая ждет только од­ной ей ведомого сигнала, чтобы появиться на свет. И самое удивительное, что она непремен­но появится — желаем мы того или нет. Можно пытаться всячески ее выкорчевать, но она будет вырастать снова и снова. Новые семена будут прилетать на крыльях ветра, который непре­менно придет и даст нам возможность вернуть себе свое сердце, измениться и исцелиться — и снова выбрать жизнь, а не смерть, пережив все потери. В этом-то я совершенно уверена.

Что же это такое — То, Что Никогда Не Ум­рет! Это и есть та великая сила, которая живет внутри нас, которая сильнее нас, которая не­сет новые семена на все бесплодные и исто­щенные земли, чтобы вновь засеять почву, что­бы жизнь продолжалась и дальше. Это именно та сила, настойчивая, верная, любящая, таин­ственная, величественная и древняя, что пре­восходит всякое разумение.



Каталог: upload
upload -> Английские слова и выражения в оригинальном написании a horse! a horse! MY KINGDOM FOR a horse! англ букв. «Коня! Коня! Мое царство за коня!»
upload -> Викторина по пьесе В. Шекспира «Гамлет, принц Датский»
upload -> Қазақстан Республикасы Қорғаныс министрінің 2016 жылғы 22 қаңтардағы №35 бұйрығымен бекітілген тиісті деңгейдегі білім беру бағдарламаларын іске асыратын Қазақстан
upload -> 2018 жылға арналған Жарқайың ауданы бойынша айтақты және естелік күнтізбесі 24 маусым
upload -> «Бекітемін» С. Ж. Асфендияров атындағы
upload -> 017 ж қаңтар 31 қаңтар дсұ санитарлық және фитосанитарлық шаралар бойынша Комитетпен жарияланған хабарламалар тізімі


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2




©kzref.org 2023
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет