Fiction Book Description Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов Лидия Флем


Вареная говядина, девственница и Восточные Альпы



жүктеу 2.91 Mb.
бет4/17
Дата25.03.2019
өлшемі2.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Вареная говядина, девственница и Восточные Альпы
Ровно в час пополудни в столовой на Берггассе одновременно открывались обе двери: из одной – со стороны двора – появлялась горничная, она несла супницу с дымящимся супом, во вторую – со стороны сада – входил Фрейд и занимал свое место во главе длинного семейного стола, за которым уже сидели Марта с детьми. Обед в этой семье всегда состоял из одних и тех же блюд: супа, мяса с овощами и десерта. Фрейд был крайне консервативен в еде. По распоряжению хозяев кухарке приходилось каждый день подавать на обед вареную говядину, и она страшно гордилась своим умением разнообразить это блюдо с помощью по меньшей мере семи соусов. Как вспоминал потом Мартин, старший из сыновей Фрейда, соусы ее были «один восхитительнее другого».

Этот ритуал семейного обеда, установленный Фрейдом, вызывает в памяти и другие примеры его приверженности раз навсегда заведенному порядку. Интересно, откуда эта приверженность проистекает? Из особенностей характера Фрейда, из стремления соблюдать этикет, принятый в хороших домах, или это рудимент отправления религиозных культов?

С тем же постоянством, с каким он ел на обед вареную говядину, Фрейд любил дважды в день прогуляться по Рингштрассе: быстрым шагом берсальера – итальянского солдата-пехотинца – совершал он круг по центру города, чтобы затем вновь вернуться на Берггассе и, миновав вереницу громоздких зданий восемнадцатого века, войти в свой дом № 19В этом доме, построенном в 70-х годах девятнадцатого столетия, семейство Фрейдов занимало второй этаж. Кроме того, для своих нужд доктор использовал трехкомнатную квартиру на первом этаже, состоявшую из салона, где больные проводили время в ожидании приема, приемной и рабочего кабинета. В этой квартире он проработал с 1892 по 1908 год, а потом перебрался на второй – «семейный» – этаж в квартиру своей сестры Розы, которая уехала оттуда после смерти мужа. Слева от входной двери в подъезде находилась каморка привратницы, которая открывала двери жильцам, не имевшим, согласно бытовавшей у венцев привычке, собственных ключей. Вспоминал ли Фрейд весной 1893 года то время, когда, будучи беззаботным ребенком и живя с родителями во Фрайбурге, он ютился вместе со всей семьей в доме, принадлежавшем владельцу слесарной мастерской? Один из сыновей этого столяра, Иоганн Зайиц, вспоминал на старости лет о «бравом» мальчишке, «хорошо развитом, веселом и проворном», который часами пропадал в столярной мастерской и удивлял всех «ловкостью и фантазией, с какой изобретал игрушки из обрезков металла».

Но пока для Зигмунда Фрейда не пришло время «копаться в шкафу с провизией» и «проникнуть в тайну метаморфоз Пэка»6, о чем он писал Вильгельму Флиссу в 1897 году. Пока он был поглощен идеей, что некоторые из его пациентов в детстве подверглись сексуальным домогательствам и перенесли на этой почве травму. В письме от 30 мая 1893 года к тому же Флиссу Фрейд делился с ним своими мыслями на этот счет: «Мне кажется, я понял природу невротических страхов некоторых молодых людей, которые считаются девственниками и вроде бы не подвергались сексуальному насилию». 20 августа он послал другу еще одно сообщение: «Недавно я консультировал дочь хозяина трактира, стоящего на дороге к Раксу7. Очень любопытный случай!»

Случай же был такой. Чтобы немного отдохнуть от медицины и особенно от неврозов, Фрейд отправился в Восточные Альпы – в горы Тауэрн и обнаружил, что «и там, на высоте более двух тысяч метров, вполне могут процветать неврозы». Наслаждаясь прекрасным видом, открывавшимся с горы, вдали от Вены и своих повседневных забот, он не сразу отреагировал на вопрос, который задала ему молоденькая трактирщица: «Господин и вправду доктор?» В традиционных никербокерах – широких панталонах, застегивающихся под коленом, в подстать им серо-зеленой бархатной шляпе, подпоясанный широким темно-зеленым шелковым поясом, Фрейд стоял, опираясь на толстую палку, и в таком виде больше походил на жителя окрестных гор, нежели на городского врача. Ему понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить слова, с которыми он обычно обращался к больным.

– Так что вас беспокоит? – спросил он наконец, а девушка, вошедшая в историю психоанализа под именем Катарина, ответила:

– Мне бывает трудно дышать, а иногда даже кажется, что я могу задохнуться.

– Присядьте сюда, – Фрейд указал девушке на деревянную скамью, он решил провести эксперимент без гипноза и надавливания рукой, – и расскажите, что происходит в тот момент, когда у вас возникают трудности с дыханием.

– Это находит на меня совершенно неожиданно. Вначале я чувствую, как что-то давит мне на глаза, потом мутится в голове и появляется шум в ушах, который невозможно терпеть, после этого голова начинает кружиться так, что я почти падаю, и в этот момент я ощущаю тяжесть в груди, она не дает мне дышать.

– И одновременно вы чего-то боитесь, не так ли? – осведомился Фрейд.

– Да, мне все время кажется, что кто-то стоит у меня за спиной и собирается броситься на меня, – подтвердила Катарина севшим голосом.

– Вы что-то видите перед собой в момент приступа? – задал очередной вопрос Фрейд, пытаясь нащупать след.

– Да, каждый раз я вижу жуткое лицо, с угрозой глядящее на меня, – призналась девушка.

– А когда подобный приступ случился впервые?

– Два года назад… – не совсем уверенно проговорила Катарина.

– Если вы сами этого не знаете, то я вам сейчас расскажу, чем, на мой взгляд, объясняются все эти ваши приступы, – решился на довольно смелое заявление странный городской врач, не заботясь о том, что может напугать девицу. – Два года назад вы увидели или услышали что-то, что привело вас в сильное сму щение, что-то, чего вы предпочли бы вообще не видеть.

– Да! Милостивый Боже! Это действительно так, – воскликнула Катарина, – я увидела моего отца с этой девушкой, Франциской, моей кузиной!

– Что это за история? – заинтересовался Фрейд, обрадованный таким поворотом в разговоре. – Не могли бы вы рассказать ее?



И вот, после бесчисленных наводящих вопросов и такого же количества довольно откровенных подсказок типа «Возможно, вы увидели часть обнаженного тела?» Фрейд наконец выяснил, что дочь трактирщика не только видела отца со своей кузиной, тот также приблизился и к ней самой, и она «почувствовала прикосновение части его тела».

– Сейчас вы уже взрослая девушка и многое знаете, назовите мне ту часть его тела, которая прикоснулась к вам, – стал настаивать Фрейд, больше заботясь о том, чтобы получить подтверждение своей новой гипотезе, чем думая о девичьей стыдливости, но, увидев смущенную улыбку совращенной девственницы, доктор осознал, что не может заходить дальше в своих расспросах, и вынужден был отступить.



Несколько месяцев спустя, работая над своей книгой «Исследования истерии», Фрейд включил в нее эпизод с Катариной, заметив с отеческой заботой: «Надеюсь, наша беседа пошла на пользу этой молоденькой девушке, так рано познавшей сексуальные переживания, нанесшие травму ее душе». На страницах этой книги Фрейд выразил признательность Катарине за ее искренность и откровенность в разговоре с ним, чего ему порой так не хватало при общении с притворно добродетельными дамами из его венской клиентуры, которым все казалось naturalia turpia8.

А поскольку своих коллег с медицинского факультета Фрейд считал не меньшими, если не большими ханжами, чем эти дамы, то в этой своей книге всех отцов-соблазнителей он назвал «дядюшками» и лишь гораздо позднее решился открыть скандальную истину.
Глава вторая
ФРЕЙДОВСКИЕ ПОРТРЕТЫ (1895-1913)
Дора, Маленький Ганс, Человек с волками, Сабина Шпильрейн, Ирма из сновидения про инъекцию или Эмма из «Наброска…» – все эти имена хорошо знакомы тем, кто любит прогуляться по галерее фрейдовских портретов. В конце двадцатого века мы стали воспринимать их как литературных героев и отвели им место где-то между Германтами, господином де Шарлю, Вердюренами, Альбертиной и Сваном Пруста и Йозефом К Кафки. Мы как будто бы забыли, что главные герои этих венских историй были реальными людьми. У каждого из них была своя жизнь и своя семья, свое имя и свое социальное происхождение: от аристократки славянских кровей до социалистов и австромарксистов – выходцев из еврейской среды; а также своя родина, находившаяся порой далеко за пределами Австро-Венгерской империи.

Кто же посещал кабинет доктора Фрейда в период между последними годами девятнадцатого века и началом Второй мировой войны? Почему некоторые больные избрали именно этот метод лечения, приведший их на покрытую восточными коврами кушетку в доме на Берггассе? Случайно, из любопытства, по совету другого врача, от безысходности или из любви ко всему передовому? А после того, как стали появляться в печати и переводиться на другие языки скандальные описания психоаналитических опытов Фрейда, кто же решался ехать к нему в Вену подобно тому, как когда-то поэты и художники совершали паломничество в Италию? И как объяснить тот факт, что среди многочисленных друзей, учеников и пациентов Фрейда было так много людей творческих профессий: от отца Маленького Ганса музыковеда Макса Графа, ставшего одним из первых учеников Фрейда и посещавшего его научные среды, до композитора Густава Малера; от его пациентки, американской поэтессы Хилды Дулиттл – невесты Эзры Паунда и близкой приятельницы Д. Г. Лоуренса – до Стефана Цвейга, Артура Шницлера, Ромена Роллана и Томаса Манна, состоявших с Фрейдом в переписке; от его ученицы и верного друга Лу Андреас-Саломе, близкой подруги Рильке и Ницше, до Иветт Гильбер – певицы кабаре, которую рисовал Тулуз-Лотрек, с ней Фрейд любил посидеть за чашкой чая в каком-нибудь из залов гостиницы «Бристоль»…

Фрейда окружало множество людей искусства, увлекавшихся поисками новых художественных форм, но не в их произведениях черпал он пищу для своих чувств и ума, гораздо охотнее он обращал свой взор на сокровища классического искусства, нежели на творения авангарда: его притягивали к себе полотна Рембрандта, Леонардо да Винчи и Тициана и оставляли равнодушными работы Шиле и Климта. При этом он наверняка знал, что брошенный в тюрьму за совращение малолетних и распространение «порнографических» рисунков Эгон Шиле писал оттуда 25 апреля 1912 года: «Неужели взрослые могли позабыть, какими развратными сами они были в детстве, иными словами, насколько они были подвержены разного рода сексуальным фантазиям и переживаниям?» И если у Шекспира и Гете Фрейд черпал вдохновение, то от Ницше старался держаться подальше, а в лице Артура Шницлера боялся обнаружить своего двойника. Что касается сюрреалистов, которые не спросясь провозгласили его своим духовным отцом, то их он считал если не стопроцентными дураками, то девяностопятипроцентными – подобно спирту – точно. Лишь Сальвадору Дали, посетившему Фрейда в его лондонском убежище в июле 1938 года, удалось пленить старого профессора. «Этот молодой испанец с горящим взором фанатика, бесспорно мастерски владеющий кистью, заставил меня изменить мнение о нем», – писал Фрейд Стефану Цвейгу. Дали набросал на промокашке его портрет.

Несмотря на то, что Фрейд считал себя лишенным музыкального дарования, он знал наизусть арии из разных опер: «Кармен» Бизе, «Женитьбы Фигаро», «Волшебной флейты» и «Дон Жуана» Моцарта и даже из «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера. А вот музыкальные сочинения в новаторском духе Густава Малера или Шенберга, которые он слышал в исполнении струнного квартета, приглашенного его другом и издателем Геллером, не произвели на Фрейда никакого впечатления. Точно так же, гуляя по улочкам Вены мимо претенциозных строений типа «Дома без бровей» Лооса, он предпочитал воскрешать перед внутренним взором виды столь милого его сердцу античного Рима… Между тем Лоос интересовался теорией Фрейда и разделял его мысль о том, что любое искусство эротично.

Но конечно же натура Фрейда на самом деле «была несколько сложнее» – именно это выражение употребил он в письме к Стефану Цвейгу, упрекая последнего за то, что в описании его личности тот делал основной упор на его мелкобуржуазные воспитание и привычки. Нужно признать, что, несмотря на равнодушие, с каким Фрейд относился к эстетическим изысканиям своего времени, он всегда находил удовольствие в чтении современной литературы.

И если в своем творчестве Фрейд в первую очередь равнялся на произведения великих классиков западной культуры, а не на работы ученых коллег, то делал это потому, что при создании принципиально новой теории ему нужно было опираться на ту художественную традицию, что была создана людьми искусства, ведь именно они испокон веку обладали интуитивным знанием бессознательного, а он собирался построить свою теорию именно на бессознательном . И если Фрейд гораздо чаще оглядывался назад, чем смотрел вокруг себя, то это еще и потому, что прошлое с его седой стариной больше всего волновало его сердце.

Его страсть к археологии можно объяснить двояко: во-первых, в качестве иллюстраций для своих научных прозрений он всегда старался использовать стихи, полотна художников и археологические находки как зримые свидетельства прошлого, а во-вторых, он просто находил удовольствие в приобщении к первым шагам человечества, сделанным в незапамятные времена.

И еще: этот человек – настоящий революционер в своих научных исследованиях – в повседневной жизни был типичным обывателем, получившим хорошее образование и придерживавшимся либеральных взглядов; все его привычки, вкусы, нравственные правила, «неброский шарм» выдавали в нем представителя своего класса. А вот те, кто приходил к нему на прием, частенько принадлежали к маргинальным общественным группам того времени: были среди них члены литературных и политических объединений, бурлящих от новых идей; были люди, порвавшие или находившиеся на грани разрыва с семьей, религией или со своей социальной средой. Все они обращались к Фрейду в надежде вновь обрести себя.

Эмма Экштейн
Из всех пациенток Фрейда самой таинственной, без сомнения, была та, о ком он писал осенью 1895 года своему берлинскому другу Вильгельму Флиссу: «Сейчас Эмма находится во власти идеи, что ей нельзя одной заходить в какую-либо лавку». Это было время, когда Фрейд и Флисс не просто дружили, а дружили взахлеб, их связывали общие идеи и общая жажда славы; оба они разделяли мысль о существовании бисексуальности; почти одновременно объявили друг другу о беременности своих жен, а кроме того, оба поиграли «в доктора» с Эммой.

В самом начале все того же 1895 года Фрейд отправил свою пациентку под скальпель Флисса, который прооперировал ее нос, пытаясь излечить таким образом от сексуального расстройства, поскольку считал, что между носом и страхами невротического и сексуального характера существует прямая связь. Результаты операции были просто катастрофическими. Флисс забыл почти полметра хирургической марли в полости, образовавшейся после операции, что привело к возникновению инфекции и кровотечению, чуть не унесшему жизнь пациентки; кроме того, лицо несчастной женщины было окончательно изуродовано.

Фрейду было стыдно, но поначалу он пытался выгородить друга и найти для него оправдания. «В своих мыслях я уже смирился с тем, что бессилен был помочь этой бедняжке, и ругаю себя за то, что втянул тебя в эту историю, закончившуюся для тебя столь плачевно», – написал он Флиссу 20 марта 1895 года. И там же добавил: «Я чувствую себя ужасно несчастным из-за нее еще и потому, что по-настоящему полюбил ее». А 11 апреля в словах Фрейда прозвучало завуалированное обвинение в адрес друга: «Я потрясен, что столь страшное несчастье произошло из-за операции, которая считалась совершенно безобидной». Эта история до такой степени растревожила Фрейда, что у него появилось двойственное отношение к Флиссу, вначале не осознаваемое им, но ставшее явным при попытке расшифровать сон об «инъекции Ирме», увиденный им 24 июля 1895 года.

В предварительном сообщении к анализу этого сна в «Толковании сновидений» Фрейд отметил: «…Мне пришлось подвергнуть психоанализу одну молодую даму, которая находилась в тесной дружбе со мной и моей семьей. Вполне понятно, что такое смешение отношений может стать источником всякого рода неприятных явлений для врача, а в особенности для психотерапевта. Личная заинтересованность врача в успехе значительнее, а авторитет меньше. Неудача же может стоить дружбы с семьей пациентки». И хотя эти слова относились к так называемой Ирме, под чьим именем на самом деле скрывалась Анна Лихтгейм – единственная дочь Самуэля Хаммершлага, глубоко уважаемого друга и учителя Фрейда, они в равной степени могли быть справедливыми и в случае с Эммой. Ведь Эмма Экштейн также принадлежала к семье друзей Фрейдов, и даже отпуск они не раз проводили вместе. Эмма, родившаяся в Вене в 1865 году, была дочерью изобретателя и фабриканта бумаги Альберта Экштейна и Амалии Веле; у нее было пять сестер и два брата. Один из братьев, Густав Экштейн, был соратником Карла Каутского по социалистической партии, второй, Фридрих, по прозвищу «философ с Рингштрассе», – санскритолог, вегетарианец и поклонник йоги – стал одним из партнеров Фрейда по игре в тарок. Фридрих дружил со многими музыкантами, в том числе с Гуго Вольфом и Антоном Брукнером, и создал глубокий научный труд, посвященный роману Достоевского «Братья Карамазовы». Он попросил Фрейда написать для своей работы предисловие с психологическим анализом; в связи с этим в 1927 году появилось эссе Фрейда на тему «Достоевский и отцеубийство». Двумя годами позже в своей статье «Неудовлетворенность культурой» именно на Фрица Экштейна намекал Фрейд, когда писал: «Один из моих друзей, чья неутомимая любознательность постоянно толкала его на самые невероятные эксперименты и в конечном счете привела к тому, что он стал сведущ во многих сферах бытия, уверял меня, что, занимаясь йогой, то есть полностью отрешаясь от внешнего мира и концентрируясь на некоторых функциях своего организма, в частности овладев специальной системой дыхания, он смог открыть в себе новые ощущения, и среди них чувство единения с космосом». Но этой «мистической мудрости» Фрейд предпочитал стихи Шиллера: «Пусть возрадуется тот, кому повезло увидеть розовый свет…»

Среди сестер Эммы наиболее преуспела Тереза Экштейн-Шлезингер: как и ее брат Густав, она стала видным деятелем социалистической партии и членом парламента. Что же касается Эммы, то помимо того, что она была одной из первых пациенток Фрейда, подвергшихся психоанализу, она еще, по всей видимости, стала одним из первых психоаналитиков. Об этом свидетельствует фраза из остававшегося долгое время неопубликованным письма Фрейда Флиссу от 12 декабря 1897 года: «(Эмма) Экштейн, занимаясь лечением своей пациентки, специально строила его таким образом, чтобы не затрагивать тему бессознательного, и в процессе общения она, помимо всего прочего, смогла восстановить те же сцены с отцом. Девушка, кстати говоря, чувствует себя прекрасно». Кроме того, Эмма стала автором нескольких научных работ по воспитанию детей, одна из них, под названием «Вопрос сексуальности в воспитании ребенка», была опубликована в 1904 году. Еще одна статья появилась в социалистическом журнале «Ди Нойе Цайт», именно ее цитировал Пауль Федерн, родственник Экштейнов (он также вступил в социалистическую партию, но гораздо позже – в 1918-м), на заседании Венского психоаналитического общества 4 января 1911 года, сказав: «В работе Эммы Экштейн о сексуальном воспитании ребенка, одной из первых работ, написанных под влиянием Фрейда, в качестве профилактической меры против преждевременного пробуждения детской сексуальности рекомендовалось не наказывать ребенка, а всячески развивать его Я». Из переписки Эммы и Фрейда нам стало известно, что Эмма активно пользовалась его библиотекой, работая над своей статьей о детском онанизме.

Познав горечь разочарования в любви – ее бросил возлюбленный, венский архитектор, – Эмма закончила свои дни среди книг, в комнате, которую никогда не покидала. Однажды Фрейд написал ей: «Я обидел Вас, объяснив, почему случилось так, что наши отношения не переросли в любовь…» Смогла ли она простить ему это?

Эмма Гольдман
В 1895 году жизнь свела с Фрейдом еще одну Эмму, но доктор, возможно, никогда об этом так и не узнал. Под ирландским псевдонимом Э. Дж Брейди Эмма Гольдман – юная анархистка родом из России – приехала из Соединенных Штатов в Вену, чтобы получить диплом акушерки и медсестры. Вена очаровала девушку: все в этом городе казалось ей ярким и праздничным. У нее было лишь одно желание: с головой окунуться в эту жизнь и проводить время, наблюдая за венской публикой с террасы какого-нибудь кафе или гуляя в парке Пратер. На акушерских курсах Эмма познакомилась с молоденькими еврейками, приехавшими в Вену из Киева и Одессы. Жили эти девушки в «жуткой крысиной дыре», и она пригласила их переехать в свою квартиру и стала обучать немецкому языку; в скором времени ее комната превратилась в излюбленное место общения студентов – выходцев из России. От них она узнала о лекциях, которые читал «молодой, но уже снискавший известность преподаватель по имени Зигмунд Фрейд». Эмме удалось записаться на лекции Фрейда. Они стали для нее настоящим откровением. В своей книге «Эпопея анархистки» она вспоминала: «Его блестящий ум, простота и открытость производили на слушателей потрясающее впечатление, им казалось, что из темной комнаты их вывели на яркий свет. Впервые в жизни я поняла, что такое подавление сексуального влечения и какое влияние оно может оказывать на мышление и поведение человека. Фрейд помог мне познать самое себя. Я поняла также, что только извращенный ум мог усомниться в правильности фрейдовских мотивировок, а самого Фрейда счесть "порочным", не оценив величия и красоты его личности».

Она-то сразу все поняла, эта «Красная Эмма», у нее не было ни малейших сомнений в том, что в лице Фрейда она повстречала подлинного революционера! А вот остальные, его пациенты например, почувствовали ли они, что, переступая порог фрейдовского кабинета, они соприкасаются с грядущим веком? Поняли ли они это, все эти М. К. и М. ф. Ф. из Будапешта, банкир – «старый холостяк и прожигатель жизни», перезревшая девица из квалифицированных работниц, супруга коммивояжера, пережившая приступ истерии во время собственного исполнения сегидильи из оперы «Кармен»?… Каждый из них приходил к доктору со своими страхами, своей депрессией, своей ипохондрией или своей импотенцией, а в качестве лечения не получал ни микстуры, ни электротерапии, ни каких-либо рецептов; их ожидала лишь удивительная магия чуткого Фрейда, который с интересом и вниманием выслушивал пациента и на основе анализа пытался разобраться в его проблемах.

Генрих Гомперц
Когда Генрих Гомперц, преподаватель философии и, как и его отец Теодор Гомперц, специалист по классической литературе, обратился к Фрейду с просьбой истолковать его сны и исследовать его душевные порывы, тот воспринял это как подарок судьбы. «Среди моих пациентов до сих пор не было никого, кто мог бы сравниться с вами по уровню интеллектуального развития», – заявил он Гомперцу. Но радость отнюдь не помешала доктору предупредить возможного пациента о том, что того ожидало. Предприятие, в которое он собрался ввязаться, могло оказаться довольно рискованным: раз начавшись, лечение могло затянуться и отодвинуть на задний план другие, возможно более срочные дела пациента. Готов ли тот к подобному развитию событий? Доктору непременно придется задавать анализируемому нескромные вопросы, не будет ли тот в обиде? И сможет ли он пережить все те тягостные чувства, которые психоаналитик обязательно пробудит в нем? «Короче, – написал Гомперцу Фрейд, – если вы со свойственной философам любовью к истине хотите подвергнуть свою внутреннюю жизнь беспристрастному анализу, я буду счастлив оказать вам в этом содействие». И, не откладывая дела в долгий ящик, назначил Гомперцу встречу на следующий день – в четверг, 16 ноября 1899 года.

На момент обследования Генриху Гомперцу было двадцать шесть лет, в своей карьере он следовал по стопам отца: как и тот, всю жизнь отдал преподаванию в Венском университете, прервав его лишь из-за вынужденной эмиграции в Соединенные Штаты, где умер в 1942 году в Лос-Анджелесе. Генрих Гомперц принадлежал, и по праву, к венскому истеблишменту, поскольку в детстве по воле отца был крещен. Что же могло подтолкнуть его к тому, чтобы испытать на себе фрейдовский психоанализ? Фрейд относил этого пациента к разряду «истериков, которые вполне могут чувствовать себя здоровыми и способны на сопротивление…». Итак, попав в умеющий хранить тайны кабинет Фрейда, где уже заняли свои места несколько копий античных статуй и стояли вереницы бронзо вых и глиняных статуэток, решился ли Генрих заговорить о своем отце, восстал ли он против него или остался благоразумным и послушным сыном?

Теодор Гомперц был потомком влиятельного еврейского рода, в незапамятные времена обосновавшегося в Центральной Европе; начиная с пятнадцатого века это семейство насчитывало среди своих членов немало придворных, банкиров, врачей и раввинов. Сам Теодор принадлежал к тем евреям-просветителям, знатокам Древней Греции, которые были ярыми сторонниками ассимиляции. Член Академии наук и автор монументального труда по античной философии «Греческие мыслители», этот ученый находил время и для активного участия в общественной жизни. Он защищал позиции либеральной партии и резко критиковал Теодора Герцля и его детище – сионизм. Генрих продолжил дело отца, он переиздал принадлежавший перу Теодора труд «Греческие мыслители», составил его биографию, но, возможно в память о другой фигуре, ассоциировавшейся у него с образом отца (Фрейд был старше Генриха на семнадцать лет), он написал книгу о творчестве Парменида и Сократа в духе психоаналитического исследования…

Ассимиляция, сионизм, социализм, для самых талантливых – авангардизм в различных областях культуры – вот те пути, которыми на стыке девятнадцатого и двадцатого веков шли многие венские евреи. Правда, выбрать свой путь было им нелегко, поиски себя сопровождались конфликтами и крахом давно сложившихся отношений. Евреи – пациенты Фрейда и их семейства принадлежали именно к тем людям, которые приезжали в Вену в поисках места, где они могли бы залечить свои душевные раны и обрести свое утраченное Я.

В этой загнивавшей и разваливавшейся на части империи, названной Робертом Музилем Каканией9 , где антисемитские и националистические настроения принимали угрожающий размах, слова немецкого языка помогали новоиспеченным венцам обрести душевный покой. И так было до самой их эмиграции из Австрии – как правило, в англоговорящие страны. Первым пациентам и ученикам Фрейда было совсем не сложно выполнять требование доктора говорить все, что им приходило в голову, поскольку для них было не в новинку делиться своими воспоминаниями и воскрешать в памяти оставшиеся далеко в прошлом мгновения их жизни, утраченные семейные традиции и бывшие когда-то родными места, разбросанные по дальним провинциям Австро-Венгерской империи, на языках которых они уже давно не говорили.

Каталог: wp-content -> uploads -> 2018
2018 -> Алтын күз Атырау облысы Атырау қаласы Махамбет ауданы Алға орта мектебінің Шағын орталық топ
2018 -> Ысқақова Айнұр Жанболатовқызы, СҚО, Ақжар ауданы, Айсары ауылы, «Айсары негізгі мектебі»
2018 -> Қуыршақты шомылдыру
2018 -> Жарманың өнімдерінің құрамында
2018 -> Мектеп: №46 жобб мектебі Мерзімі: 5. 01. 2018ж №7 Мұғалім Митанова г сынып «Г» Оқушылар саны 12 Тақырып
2018 -> Сабақ тақырыбы: «Дәнекерлеудің мәні қызметі және түрлері»


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет