Fiction Book Description Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов Лидия Флем



жүктеу 2.91 Mb.
бет7/17
Дата25.03.2019
өлшемі2.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17

Посетители Берггассе
Когда отпускной сезон заканчивался, Фрейд переезжал в город в свою квартиру на втором этаже дома № 19 по Берггассе: апартаменты, которые он занимал вместе со своей семьей, выходили в сад, а со стороны двора находился его кабинет, где он работал в окружении книг и древностей и принимал пациентов. Сколько же мужчин и женщин спустились по этой крутой улице, направляясь к Фрейду со стороны Рингштрассе и Вотивкирхе, или, наоборот, поднялись по ней от Тандельмаркта – блошиного рынка? Дом № 19 стоял в самой пологой части улицы среди других таких же тихих и респектабельных домов. Его здание было построено в конце девятнадцатого века и выглядело довольно массивным: фасад, нижние этажи которого были выдержаны в стиле ренессанс, по верху был украшен неоклассическими элементами: львами, гирляндами и фигурами античных героев. Фрейд жил в этом доме вместе со своей семьей с 1891 по 1938 год, и в течение сорока семи лет десятки и десятки пациентов, а также учеников и последователей приходили сюда, чтобы рассказать «столько секретов, сколько никогда не слышала ни одна исповедальня».

После Элизабет фон Р., дамы, прищелкивавшей при разговоре, английской гувернантки, Эммы Экштейн, Доры и многих других пациентов, страдавших от реминисценций, болезненных симптомов и страхов, на психоанализ к Фрейду стали приходить те, кто хотел понять, как функционирует человеческая психика, и кто решил начать процесс познания с погружения в собственное подсознание. Первым, в 1911 году, к Фрейду прибыл доктор Бьерре из Швеции, потом – в 1912-1913 годах – Лу Андреас-Саломе, с которой Фрейд вел активную дружескую переписку в течение четверти века. 9 февраля 1913 года она записала в своем дневнике: «Провела у Фрейда несколько долгих часов. Ушла с букетом розовых тюльпанов и охапкой сирени». Запись от 13 февраля 1913 года: «Ужинала у Фрейда. Еще до того, как сели за стол, он начал говорить о Тауске. Долго сидела в рабочем кабинете Фрейда, поздно вечером он проводил меня домой; мы беседуем о глубоко личных вещах и прекрасно понимаем друг друга».

В 1913 году осваивала у Фрейда новую специальность Евгения Сокольницкая-Кутнер; в 1914 году его посетил его будущий последователь Людвиг Екельс, а в 1915 году три недели провел у него Ференци. Год окончания Первой мировой войны свел Фрейда с Максом Эйтингоном, молодым врачом из России, в течение нескольких недель они вместе гуляли по улочкам Вены, и во время этих прогулок Фрейд ввел молодого человека в мир психоанализа. Эйтингон стал основателем Психоаналитического общества в Палестине. Бывал у Фрейда и художник Шмуцер. В 1919 году на семь недель к нему приезжал Дэвид Форсайт, кроме того, его посетил один американский дантист, прибывший по рекомендации Джонса. В отличие от большинства других американцев он платил только половину установленного тарифа, то есть пять долларов. По мнению Фрейда, это «было совершенно справедливо, поскольку американцем он был только наполовину, а на вторую половину – венгерским евреем».

В 1921 году Фрейд брал примерно по десять учеников в день. Свое время он делил между американцами Кларенс Оберндорф, Полоном, Блумгартом, Мейером и Абрамом Кардинером, а также англичанами Джеймсом и Аликс Стрейчи и Джоном Рикманом. Из-за наплыва желающих побывать у него на приеме и по совету своей дочери Анны, а также обнаружив, что 6x5 равно 5x6, Фрейд решил принимать не по пять человек шесть раз в неделю, а по шесть человек, но только в течение пяти дней. В 1922 году он сократил свой рабочий день до восьми часов психоанализа и пообещал своему другу патеру Пфистеру – они активно переписывались – никогда больше не брать по девять пациентов в день. В том же году он принимал у себя доктора X. В. Фринка из Нью-Йорка, которого очень ждал; по возвращении на родину тот рассорился со своими коллегами-психоаналитиками и закончил дни в клинике для умалишенных. Приезжала к Фрейду и Джоан Ривьер. В 1923 году почти ежедневные визиты к хирургу Пихлеру и частые рентгеновские обследования помешали Фрейду принимать пациентов.

«Никогда ни из-за одного любовника мое сердце не билось так сильно, как в тот день, когда я поднималась по Берггассе, – рассказывала Мариза Шуази, приехавшая в 1924 году к Фрейду из Парижа. – Полторы тысячи километров! Проехать полторы тысячи километров, чтобы добраться до Берггассе, лечь на кушетку и не проронить ни слова!» Фрейд терпеливо ждал, и тишина, царившая в комнате, связывала Маризу и ее психоаналитика гораздо надежнее, чем тайна двух сообщников. Фрейд смог очень быстро расшифровать сон своей пациентки, раскрыв таким образом неизвестную ей семейную тайну. Молодая женщина бросилась обратно в Париж проверять эти догадки и, придя в ужас от обнаруженного «скелета в шкафу», наличие которого предсказал ей Фрейд, в Вену больше не вернулась.

В 1925 году Фрейда посетили профессор Танзли и граф Кайзерлинг, последнего он перенаправил к Карлу Абрахаму, а 30 сентября приехала «его принцесса» Мария Бонапарт. Во время первого же сеанса Фрейд предупредил ее: «Мне семьдесят лет. Я никогда не жаловался на здоровье, но сейчас у меня появились кое-какие маленькие проблемы… Именно поэтому я вас предупреждаю: вы не должны слишком привязываться ко мне». А греческая принцесса разрыдалась и призналась ему в любви. «Какое счастье услышать такое в семьдесят лет!» – воскликнул Фрейд. Она повстречала своего Учителя. Он нашел в ней фею, которая скрасила его старость. Из его «детей»-психоаналитиков она стала самой ярой его последовательницей. Для того чтобы претворить в жизнь свои мечты, у нее были деньги, энергия, авторитет и неиссякаемая потребность завоевать любовь и одобрение последнего из выбранных ею для себя «отцов». Она дарила ему его любимые сигары и прекрасные антикварные вещи, потакая двум его неисправимым «дурным привычкам».

К психоаналитической империи Фрейда, включавшей в себя уже достаточно много стран, Мария Бонапарт – последняя из рода Бонапартов и внучка Наполеона – присоединила парижскую «вотчину», которая долгое время оставалась неприступной. Вопреки воле Фрейда она выкупила и сохранила его драгоценные письма к Флиссу – настоящую летопись зарождения психоанализа. В 1936 году вдова Флисса продала эти письма некому господину Шталю из Берлина, который предложил их Марии Бонапарт. Фрейд хотел разделить с Марией расходы по их выкупу, он не раз повторял, что ему не нравится мысль о том, что эти письма могут попасть в руки потомков, но это был тот единственный случай, когда Мария не согласилась со своим Учителем. Она настояла на том, чтобы письма были не уничтожены, а опубликованы через восемьдесят или сто лет после смерти Фрейда. Она также попросила у него разрешения прочитать эти письма, и после долгих колебаний, поскольку письма носили сугубо личный характер, Фрейд позволил ей это. Зимой 1937/38 года Мария поместила эти письма на хранение в банк Ротшильда в Вене, но после того, как в марте Гитлер захватил Австрию, она забрала их оттуда в присутствии гестапо и передала в представительство Дании в Париже. В водонепроницаемой упаковке на случай кораблекрушения эти знаменитые письма в конце концов благополучно пересекли Ла-Манш и в 1940 году были переданы в руки Анны Фрейд. Она переписала их и предоставила в распоряжение Эрнеста Джонса, когда тот работал над биографией Фрейда. Перед самой своей смертью в 1980 году Анна передала письма отца в Нью-Йорк в Библиотеку Конгресса. В 1950 году часть этой переписки, 168 писем из 284, была опубликована, а полностью эти письма стали известны только в 1985 году, спустя почти столетие после того, как были написаны.

Мария Бонапарт была не просто другом, не просто воплощенной в жизнь мечтой о сказочной принцессе, она была очень ловким дипломатом. Чтобы облегчить Фрейду боли, которые он испытывал из-за развивавшегося у него рака челюсти, она отправила к нему своего личного врача Макса Шура, а когда по Европе начала распространяться гитлеровская чума, Мария Бонапарт спасла своего учителя и его семью. С помощью огромных денег и связей в политических кругах ей удалось переправить семейство Фрейда в Лондон. В Париже, где они увиделись перед тем, как Фрейд отправился в Англию (он всегда мечтал жить именно там), она подарила ему статуэтку Афины, которую контрабандой вывезла из Греции. Дружба Марии Бонапарт не оставила Фрейда даже после его смерти: прах его нашел свое вечное пристанище в подаренной ею на его семидесятипятилетие греческой вазе. Несмотря на их постоянное общение, Фрейд проводил психоанализ своей «принцессы» урывками, по нескольку недель сначала в течение 1925-1926 годов, потом осенью 1927-го, после этого в конце 1928-го – начале 1929 года. Продолжился этот психоанализ, опять же по «кусочкам», во время краткосрочных визитов принцессы в Вену в 1934, 1935, 1936 и 1937 годах.

В кабинете доктора Фрейда
Знали ли они, посетители и посетительницы Берггассе, что ждало их в приемной Фрейда?

А ждали их древнеегипетский бог Гор с головой сокола, Анубис и Осирис – божества подземного царства, воинственная богиня Нейт, бог Пан – мастер сеять панику, Градива, Эдип, сфинкс, крылатая богиня, Силен и кентавр, а также голова римлянина, большой китайский верблюд периода династии Тан, несколько фигурок Будды и сотни других статуэток с застывшими улыбками – они встречали пациентов и последователей Фрейда и приглашали их к самым разнообразным воспоминаниям из их прошлого.

Переступив порог этой удивительной комнаты, посетители первым делом обнаруживали удобную кушетку, заваленную восточными коврами, шалями и многочисленными подушками. Кушетка была прислонена к стене, на которой висел персидский ковер. Ковры устилали пол и покрывали один из маленьких столиков, все они были выдержаны в багряных, охряных и табачных тонах и как бы подсвечивали эту комнату, в которую не допускался яркий свет. Над кушеткой Фрейд повесил изображение храма Рамсеса II в Абу-Симбел, а справа от него – фотографию своего друга Эрнста фон Флейшля, который ассоциировался у него с греческим храмом. Под фотографией – «Эдип» работы Энгра, разгадывающий загадку сфинкса, и гипсовый слепок барельефа с любимой его Градивой, которая, точь-в-точь как в новелле Йенсена, проанализированной Фрейдом в одной из его работ, «слегка приподняв юбку левой рукой, шла по залитой солнцем улице своей грациозной и неторопливой походкой».

За кушеткой стояло кресло, над ним на стене – две фрески из Помпей, египетский папирус и четыре рисунка юмориста Вильгельма Буша, на которых осел наблюдал за работой художника, цыпленок пытался высвободиться из скорлупы, носорог раздумывал, напасть ли ему на чернокожего охотника, а рыба плевала на муху. В углу на подставке стояла мраморная голова римлянина.

Устроившись на кушетке скорее в сидячем, чем в лежачем положении из-за всех этих подушечек, с разных сторон подпиравших тело, пациент обнаруживал возле своих ног изразцовую печурку, а перед собой видел стеклянный шкаф, на его полках среди множества греческих статуэток выделялись две фигурки богинь, привезенных с Ближнего Востока. Этот шкаф, на самом верху которого лошадь соседствовала с двумя знатными китаянками, располагался слева от раскрытой настежь двустворчатой двери, ведущей в кабинет Фрейда, где он писал свои книги и письма, правил корректуру готовившихся к печати работ и принимал Учеников. Через дверь можно было разглядеть и другие шкафы и столы, заставленные археологическими находками, в большинстве своем – человеческими фигурками, которые когда-то использовались во время погребальных обрядов. Справа от входа, на письменном столе, стоял барельеф из египетской гробницы, относящийся к 1300 году до н.э., на нем стояла женская головка, привезенная с Сицилии, рядом тянулась очередная полка, заставленная вазами и другими штуковинами, а над ней – крылатая китайская лошадь и картина с видом римского Форума.

Удобно расположившись в своем кресле и положив вытянутые ноги на табурет, Фрейд внимательно слушал своих пациентов и одновременно рассматривал деревянные египетские статуэтки, глиняную греческую голову, изображения Будды, кобру – символ власти фараонов, эпизод Троянской войны, запечатленный в мраморе, и среди бессчетного числа других предметов, найденных при раскопках, особое внимание уделял фигурке богини Нейт, которую воспринимал как иллюстрацию к своей теории детской сексуальности.

Для Фрейда, отправившегося в одиночку на покорение невидимого глазу пространства, лежащего в сфере психики, археология являлась тем мостиком, что был переброшен оттуда в мир реальных, видимых предметов, по которым можно было представить себе и восстановить давние события. Чтобы слушать бессознательное, нужно было закрыть глаза, но Фрейд никогда не мог побороть в себе желание увидеть его. Он окружил себя предметами глубокой древности, этими безмолвными, но зримыми свидетельствами прошлого иных цивилизаций, в надежде сделать осязаемым индивидуальное прошлое находящегося перед ним человека. Археология превратилась в его страсть, она жила в его мечтах, сопровождала его во время путешествий, поселилась в его доме и влияла на его привязанности. Самыми счастливыми людьми на свете он считал Шлимана, нашедшего Трою, которую все считали плодом человеческого воображения, и Винкельмана – основоположника истории искусства и археолога, влюбленного в свою Градиву! В этом волшебном мире, покоящемся на фундаменте его воспоминаний об иллюстрированной Библии его детства, он всегда находил ни с чем не сравнимое утешение и отдохновение от жизненных проблем. Начиная с «Этиологии истерии» и до «Конструкций в анализе» Фрейд постоянно обращался к археологии, черпая в ней метафоры, с помощью которых описывал психические процессы. Анализируя особенности психики Человека с волками, он находил в ней черты, характерные для древнеегипетской религии, а объясняя Человеку с крысами разницу между сознанием и бессознательным, начинал рассказывать о развалинах Помпей. Бывало, что во время сеансов Фрейд вставал и брал в руки одну из статуэток, чтобы показать ее пациенту в качестве иллюстрации к толкованию той или иной ситуации.

Выходя из комнаты после сеанса, пациенты могли в последний раз задержать свой взгляд на шкафу с вазами, на котором возвышалась большая раскрашенная фигура Осириса рядом с группой древнеегипетских крестьян (памятник восемнадцатого века до нашей эры), а на стене над ними висела гравюра под названием «Клинические занятия доктора Шарко».

Психоаналитические сеансы
Слева от входа в дом № 19 по Берггассе находилась мясная лавка, на ее вывеске значилось имя владельца – Зигмунд Корнмель. Итак, вначале пациенты Фрейда должны были пройти вдоль витрины мясника с выставленными на ней кровавыми кусками сырого мяса, а потом уже подняться к другому Зигмунду, чтобы раскрыть перед ним кровоточащие раны своей души. Войдя в типичный для того времени довольно обшарпанный подъезд, посетители попадали в широкий коридор, упиравшийся в двустворчатые стеклянные двери с выгравированными на них женскими фигурами в античных одеждах; двери вели во внутренний дворик, где росли старые каштаны.

С правой стороны коридора находилась каменная лестница с широкими ступенями и ажурными перилами кованой стали. Делая плавный изгиб, лестница вела наверх, к квартирам. Поднявшись на площадку второго этажа, вы оказывались перед двумя дверями: через левую можно было попасть в квартиру, которую занимало семейство Фрейдов, правая вела в личные владения доктора.

Посетителя встречала симпатичная горничная Паула в кокетливом чепчике на волосах и маленьком фартучке, она помогала посетителю снять пальто, которое тут же пристраивала на вешалке, стоявшей в прихожей с правой стороны, и провожала его в комнату ожидания, обставленную в викторианском стиле; из мебели там были канапе, обтянутое красным плюшем, и круглый столик с двумя стульями. Окно украшали длинные кружевные занавески, точно такие, какие можно было увидеть в любой пьесе или фильме, где на сцене или в кадре появлялась «типичная венская комната». На столике рядом с настольной лампой лежало несколько старых журналов и семейный фотоальбом. Абрам Кардинер признавался, что долго рассматривал фотографии, но смог узнать далеко не всех. На стенах в рамках под стеклом висели портреты Хевлока Эллиса, Ганса Сакса, Макса Эйтингона, Шандора Ференци, а также групповая фотография, сделанная в 1909 г. в Соединенных Штатах в Университете Кларка. Несколько дипломов соседствовало на одной из стен с рисунком в стиле Дюрера, изображавшим заживо погребенного. По воспоминаниям Хилды Дулиттл, этот рисунок произвел на нее сильное впечатление. В этой теплой и просторной комнате ожидания (до 1910 года в ней проходили по средам заседания Психологического общества, переименованного в 1908 году в Венское психоаналитическое общество) находилось большое количество книг на разных языках, многие – с автографами и посвящениями авторов. «Ни одна из этих книг не производила впечатления, что ее часто брали в руки», – заметил Джозеф Уэртис с тем оттенком критичности и враждебности, который отличал его отношения с Фрейдом. А между тем там можно было полистать труды Калвертона, Малиновского, Эйнштейна, а также почитать поэмы пациентки Фрейда – X. Д., именно так подписывала свои произведения Хилда Дулиттл.

Итак, в этой комнате пациенты ожидали своей очереди. Вот как вспоминала о проведенных там минутах перед своим первым сеансом Хилда Дулиттл: «Я знала, что профессор Фрейд откроет дверь, находящуюся прямо передо мной. Я все это прекрасно знала и в течение нескольких месяцев готовилась к этому испытанию, но когда дверь напротив наконец открылась, я все равно оказалась застигнутой врасплох, пришла в замешательство и даже запаниковала».

Словно робот, перешагнула она порог приемной. Дверь за ней закрылась. Фрейд молча ждал, когда она заговорит, но Хилда Дулиттл не могла этого сделать. Она озиралась вокруг. О Фрейде она знала то, что он был целителем душ, а не хранителем музея. Она окинула взглядом многочисленные полки, заставленные сокровищами античного мира, и подумала, что Фрейд – это сфинкс, сфинкс с черепом вместо головы, последний прорицатель, тот, кто мог бы произнести: «Встань, Лазарь!» Она продолжала молчать. И тогда заговорил старый профессор, ему было почти семьдесят семь лет, с грустью в голосе он произнес: «Вы первый человек из тех, кто когда-либо переступал порог этой комнаты, который начал рассматривать находящиеся здесь предметы, даже не взглянув на меня». Оба они, влюбленные в античность, сразу же прониклись взаимной симпатией друг к другу.

В приемной Фрейда Хилду Дулиттл ждало еще одно испытание. Появившись откуда-то из-под кушетки, к Хилде приблизилось маленькое существо с львиной гривой. Женщина стала наклоняться к животному, но Фрейд остановил ее: «Не трогайте собаку, она может укусить – она не любит чужих!» Несколько обескураженная резким замечанием профессора, но не собираясь сдаваться, Хилда присела на корточки: пусть Джофи, собака породы чау-чау, кусает ее, если хочет. Та же обнюхала посетительницу и начала тереться головой о ее руку, выражая тем самым свою симпатию. Таким образом Хилда Дулиттл продемонстрировала, что никакая она не чужая и что «Профессор тоже иногда бывает неправ».

Пятого марта 1933 года, через два дня после начала психоаналитического обследования, X. Д. так описала свой сеанс у профессора Фрейда: «Сегодня, лежа на знаменитой психоаналитической кушетке, я вдруг почувствовала запах мяты, и мне показалось, как что-то похожее на эфир окутало мой «больной» лоб. И куда бы теперь ни завело меня мое воображение, я знала, что мне нужно искать, у меня появились опора и цель. Именно здесь, в этом логове таинственного льва, в этой полной сокровищ пещере Аладдина я смогла сконцентрироваться и нащупать нужное направление. Я вновь владею собой, я спасена».

Эта женщина, которая, словно коронованные особы, подписывалась инициалами и которая, ложась первый раз на фрейдовскую кушетку, очень беспокоилась, не будет ли она ей мала, рассказала Фрейду о том удивлении, что она испытала, увидев его в окружении сокровищ, какие бывают разве что в музеях или храмах. Она говорила ему о вещах, которые должны были найти отклик в его собственной душе: X. Д. посетила Египет в то время, когда там была найдена гробница Тутанхамона, она вспоминала Библию, которую читала в детстве, с иллюстрациями Постава Доре… Хилда рассказала доктору, что она часто представляла себя на месте маленького Моисея, выловленного из Нила египетской принцессой, а Фрейд на это заметил, что она наверняка хотела быть мальчиком и мечтала о подвигах. X. Д. слушала доктора, разглаживая складки на покрывающем кушетку ковре. Клубы ароматного дыма от сигар Фрейда витали над ее головой, доктор непрерывно курил, сидя в своем кресле. Мирная тишина царила в кабинете, шум большого города не долетал туда, поскольку его единственное окно выходило во внутренний дворик с росшими там каштанами. Уютно расположившись на кушетке, полулежа-полусидя, Хилда прямо перед собой видела погруженный в темноту рабочий кабинет Фрейда, одновременно служивший ему библиотекой. Время от времени до ее слуха доносилось потрескивание дров в старой изразцовой печурке, заботливо установленной возле кушетки. Хилда рассказывала Фрейду о своем отце, таком же заядлом курильщике, как он сам, и о своей матери-художнице, которая писала картины, подобные тем, что X. Д. видела в ресторанчике недалеко от Берггассе, где она однажды пыталась прийти в себя после психоаналитического сеанса, доведшего ее до слез. Она вспоминала места, где ей приходилось бывать, и людей, с которыми она общалась в детстве и юности, своих друзей-поэтов и художников, свой родной город Бетлехем в Соединенных Штатах, своего ребенка, корабль, поездки, чудесное бальное платье… А печурка отбрасывала мягкий свет, выхватывая из темноты небольшую нишу, заставленную флаконами, эгейскими вазами и другими предметами из разноцветного стекла, слабо поблескивавшими в сумраке кабинета.

Однажды после очередного сеанса X. Д. забыла маленький зеленый флакончик с нюхательной солью, который всегда держала при себе. Возможно, она «случайно» уронила его на ковер, или же он завалился за одну из подушек, лежавших на кушетке… Фрейд вернул ей потерю с видом «торжествующего насмешника»: «Смотрите-ка! Вы позабыли вот это!» Хилда прекрасно знала символический смысл забывчивости и, забирая свой флакончик, не смогла удержаться от улыбки.

Если ей вдруг случалось взглянуть на часы, она вызывала неудовольствие Фрейда: только ему одному было позволено следить за временем. Чтобы предупредить горничную, что пациент собирается покинуть кабинет, профессор звонил в маленький колокольчик. Движением локтя, напоминающим взмах птичьего крыла, он давал сигнал к выходу. «Мы сегодня занимались очень важными вещами», – говорил он иногда в конце сеанса.

Перед тем как покинуть комнату, X. Д. сворачивала толстое одеяло серебристо-серого цвета, которое в начале каждого сеанса находила аккуратно сложенным на краю кушетки. В своих воспоминаниях она задавалась вопросом: «Кто же каждый раз так заботливо сворачивал для меня это одеяло: горничная Паула или же бывший до меня на приеме у Фрейда пациент, который, как и я, считал своим долгом свернуть после себя одеяло, прежде чем покинуть кабинет? Передо мной обычно шел Летучий голландец. Подобно любому мужчине, он скорее всего бросал одеяло как попало. Может быть, мне следовало спросить у Профессора, каждый ли из пациентов сворачивал после себя одеяло перед тем как уйти, или это делала одна я?»

Пациенты и ученики Фрейда время от времени пересекались друг с другом на лестнице или в раздевалке. Абрам Кардинер рассказывал, как однажды столкнулся на лестнице со спускавшейся вниз Мартой, шедшей за покупками с корзинкой в руке, а Смайли Блантон вспоминал одну необычную историю. Дело было апрельским вечером 1930 года. Во время одного из сеансов Фрейд оставил свою собаку чау-чау в приемной. Закончив сеанс и проводив до двери пациентку – доктора Эдит Джексон, Фрейд вдруг принялся бегать по комнате, «словно ребенок, ожидавший, что собака бросится его догонять», но дама, обернувшись с порога, позвала собаку к себе, и та застыла на месте, не зная, как поступить. Смайли Блантон, ставший невольным свидетелем этой сцены, увидел в ту ночь во сне свою собственную собаку, она поймала дикобраза и загрызла его.

Хилда Дулиттл каждый раз надеялась на мимолетную встречу в прихожей с Летучим голландцем – Й. Й. ван дер Лиувом. Она любила эти мгновения, когда они просто обменивались взглядами. Мужчина выходил из кабинета и забирал с вешалки свои вещи, она в это время снимала с себя пальто и шляпу. Она находила этого человека весьма элегантным и надеялась, что Бог, наградив его такой приятной наружностью, не обидел и умом. Однажды летом, по обоюдному согласию, они поменялись временем своих сеансов. Поклонившись Хилде, мужчина обратился к ней на немецком языке и в самых изысканных выражениях поинтересовался, не согласится ли милостивая фрау всего один раз прийти на свой сеанс в другое время. Она ответила по-английски, что с удовольствием придет вместо него в четыре часа, а он может приходить в пять, когда обычно начинался ее сеанс. Он поблагодарил ее уже на английском, на котором говорил совсем без акцента. «Это был первый и последний раз, когда я разговаривала с Летучим голландцем». Он разбился на своем самолете где-то в пустыне Танганьики.

Мария Бонапарт также привлекла к себе внимание Хилды Дулиттл. «Вне всякого сомнения, эта одаренная женщина, которую Профессор называет "наша принцесса", будит у меня живейший интерес и даже зависть. Я совершенно непроизвольно завидую ее положению в обществе, ее умственным способностям и той легкости, с какой она переводит трудный немецкий язык Фрейда, изобилующий научными терминами, но при этом очень изящный, на французский, и перевод, без всякого сомнения, не уступает оригиналу в красоте слога и точности изложения. Я не могу с ней соперничать, и сознательно у меня нет никакого желания делать это, но подсознательно мне очень хочется быть такой же значительной персоной и иметь те же возможности и ту же власть, чтобы оберегать Профессора и делать ему добро».

В этом мирке, где каждый стремился завоевать любовь Учителя и мечтал стать для него самым любимым, эти его «кушеточные дети» сравнивали себя друг с другом, приглядывались друг к другу, мучались ревностью. Мария Бонапарт, например, чувствовала угрозу для себя со стороны другой великосветской дамы царских кровей – Луизы фон Саломе. Однажды Фрейд якобы сказал Марии (возможно, правда, лишь для того, чтобы ободрить ее и сделать ей приятное): «Лу Андреас-Саломе – это сплошной обман. У нее нет ни вашего мужества, ни вашего чистосердечия, ни ваших манер». А вот Кардинеру он совсем иначе и в других выражениях говорил о той, с кем его связывала многолетняя дружба: «Есть люди, превосходство которых нельзя не признать. Они обладают врожденным благородством манер и поведения. Так вот, она – из них».

В 1922 и 1923 годах американцы и англичане, которых Фрейд принимал на своей кушетке, собирались в каком-нибудь из кафе на Верингерштрассе, чтобы обсудить психоаналитические сеансы. Однажды двое англичан, один из них – переводчик Фрейда на английский язык Джеймс Стрейчи, а второй – Джон Рикман, пригласили Кардинера на чашку чая, чтобы задать ему вопрос, который весьма занимал обоих: «Говорят, что Фрейд разговаривает с вами во время сеанса. Как вы этого добиваетесь?» Сами они подозревали, что их психоаналитик мирно спит у них за спиной. В своем дневнике Кардинер описал этот эпизод и выдвинул предположение, что благодаря этим безмолвным сеансам возникла английская школа психоанализа, для которой главным условием было соблюдение полной тишины!

Другие ученики, напротив, жаловались на то, что Фрейд был излишне разговорчив. Швейцарец Реймон де Соссюр, преклоняясь перед ясностью ума и гениальностью профессора, тем не менее упрекал его за то, что тот не смог отказаться от использования внушения, которое ранее достаточно долго применял в своей практике. «Если он не сомневался в том, что установил истину, то уже не тратил времени на ожидание того, чтобы эта истина сама всплыла в сознании больного; он хотел сразу же убедить пациента в правильности своей догадки и поэтому был излишне многословен». А Джоан Ривьер была поражена опрометчивыми словами Фрейда, заявившего ей в самом начале ее первого сеанса: «Ну что же, кое-что о вас я уже знаю; у вас точно были отец и мать».

В отличие от современных психоаналитиков, придерживающихся в общении с пациентами установки на «доброжелательный нейтралитет», Фрейд без раздумий начинал общаться со своими больными, делился с ними мыслями о тех или иных известных ему личностях или о прочитанных произведениях. Почему он это делал? Из дружеского участия или для ободрения пациента? А может быть, таким образом проявлялся контртрансфер, которому Фрейд не мог противиться и который еще не оценил в полной мере? Или это был хорошо рассчитанный профессиональный прием? Фрейд часто делал маленькие подарки своим пациентам: как-то, в самый разгар зимы, он подарил X. Д. ветку апельсинового дерева, увешанную плодами, ее привез с юга Франции один из его сыновей. Доктору Блантону он преподнес четырехтомник своих произведений, что вызвало у того серию сновидений, в которых книги Фрейда переплелись с мыслями о войне, взрывчатых веществах и поэзии Шекспира. Услышав от пациента рассказ об этих его сновидениях, Фрейд заметил: «В последние дни ваши сны стали один мрачнее другого. Этому может быть только одно объяснение, а именно – в вашем отношении ко мне произошли изменения, и случилось это из-за моего подарка». И, возможно во избежание непонимания, добавил: «Этот случай показал нам, какие сложности всегда возникают во время психоанализа из-за подарков».

В ходе своих толкований Фрейд любил рассказать какой-нибудь еврейский анекдот или продемонстрировать одну из статуэток из своей коллекции. Профессор «пригласил меня в соседнюю комнату и показал на предметы, стоявшие на столе», – писала X. Д. Он дал ей в руки фигурку Вишну из слоновой кости – на голове у бога извивались змеи, потом взял со стола совсем маленькую бронзовую статуэтку Афины в шлеме и доспехах, одна ее рука была вытянута так, будто поначалу она что-то держала в ней. «Это моя любимая статуэтка, – объяснил X. Д. Фрейд, – она – само совершенство. К сожалению, потеряно копье богини». Он произнес эти слова по-английски, почти без акцента, своим завораживающим, певучим голосом. Хилда Дулиттл ценила сокровища Фрейда, но и десять лет спустя так и не смогла понять смысла этих «походов» в соседнюю комнату. Было ли это развлечением, данью светскому общению или же обдуманным приемом, используемым психоаналитиком в лечении пациента? «Может быть, он хотел увидеть мою реакцию на воплощенные в этих статуэтках идеи?… Или же просто-напросто хотел дать мне понять, что желает приобщить меня к своим сокровищам, к этим реальным, осязаемым вещам, находящимся у нас перед глазами, которые наводили на мысль о существовании других сокровищ – их нельзя было потрогать руками, но от этого они не становились менее ценными – сокровищ его собственного ума?»

Каталог: wp-content -> uploads -> 2018
2018 -> Алтын күз Атырау облысы Атырау қаласы Махамбет ауданы Алға орта мектебінің Шағын орталық топ
2018 -> Ысқақова Айнұр Жанболатовқызы, СҚО, Ақжар ауданы, Айсары ауылы, «Айсары негізгі мектебі»
2018 -> Қуыршақты шомылдыру
2018 -> Жарманың өнімдерінің құрамында
2018 -> Мектеп: №46 жобб мектебі Мерзімі: 5. 01. 2018ж №7 Мұғалім Митанова г сынып «Г» Оқушылар саны 12 Тақырып
2018 -> Сабақ тақырыбы: «Дәнекерлеудің мәні қызметі және түрлері»


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет