Fiction Book Description Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов Лидия Флем


Выключатель, шахматная партия и путешествие на поезде



жүктеу 2.91 Mb.
бет8/17
Дата25.03.2019
өлшемі2.91 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17

Выключатель, шахматная партия и путешествие на поезде
Медленное тление сигары и распространяемый ею ароматный дым, вдыхаемый посетителями; красные тюльпаны на столе, заставленном древними божествами; пачка писем в прихожей; слегка помятый жемчужно-серый костюм или другой – темный в клетку, нет, скорее в полоску; доллары (а не австрийские шиллинги), купленные в банке «Томас Кук», чтобы расплатиться с профессором; настенные часы, бьющие четыре раза в час; ветка с золотистыми плодами, полученная в подарок зимой; горничная, предлагающая зонтик во время дождя; Фрейд, являющийся во сне то в образе королевы Виктории, то шофера, то злой домовладелицы, а то собора…

Все это смешные случаи, анекдоты и «бури в стакане воды», но они приобщают нас к мелочам повседневной жизни Фрейда и его пациентов, а ведь именно с их помощью и был открыт мир бессознательного и создан психоанализ. Эти мелочи дают нам возможность представить себе хотя бы в общих чертах атмосферу, запахи, жесты и некоторые эпизоды жизни посетителей Берггассе. Благодаря их воспоминаниям и их дневникам, которые они вели во время психоаналитических сеансов, мы можем, ступая след в след за ними, проскользнуть в кабинет Фрейда, ныне лишенный своей первоначальной обстановки (она была вывезена в свое время в Лондон и так там и осталась) и превращенный в музей. В экспозиции этого музея в основном представлены многочисленные фотографии и всего несколько предметов, принадлежавших когда-то хозяину этих апартаментов. Эти мужчины и женщины, писавшие свои дневники за столиком в кафе или в кровати перед сном, возбужденные или, наоборот, подавленные после сеансов психоанализа, рассказали нам о совершенно незнакомом Фрейде, сильно отличающемся от того, которого мы как будто бы знаем. Абраму Кардинеру, сказавшему как-то Фрейду: «Я никак не могу совместить в своей голове ваш образ, тот, что я вижу здесь, в этой комнате, с образом человека, написавшего все эти замечательные книги», профессор ответил: «Лакей никогда не видит в своем господине великого человека».

Профессор совсем не походил на тех психоаналитиков, которых пародисты изображали суровыми, отрешенными и молчаливыми личностями, и некоторые действительно становились такими, но не Фрейд, он всегда был полон интереса, внимания и уважения к своим посетителям, часто демонстрировал чувство юмора и даже веселость нрава. Правда, порой он бывал нетерпеливым и если вдруг начинал сердиться, то принимался барабанить пальцами по спинке кушетки, стучать кулаком по набитому конским волосом подголовнику или же потрясать рукой с выставленным указательным пальцем над самой головой пациента.

Сам Фрейд не считал себя «великим психоаналитиком». Он даже признавался в том, что интересы пациента всегда был готов принести в жертву своему любопытству ученого. Главным для него было не облегчение страданий больного, а желание найти на практике подтверждение своим научным теориям. Фрейд оставил крайне мало записей по технике своего метода лечения. Описывая процесс психоанализа, он с куда большим удовольствием использовал метафоры, чем длинные и сложные пояснения.

Он любил показывать своим ученикам почтовую открытку, на которой был изображен деревенский мужик, впервые попавший в гостиницу и пытавшийся задуть, словно свечку, электрическую лампочку. «Если вы будете напрямую атаковать симптом, то уподобитесь этому человеку на картинке, – говорил им Фрейд, – а нужно искать выключатель».

Смайли Блантону Фрейд однажды доверительно сказал следующее: «Не надо стремиться сразу все объяснять, причины сами всплывут, когда придет время. Когда кто-то мне что-то рассказывает, я не пытаюсь тут же найти причины этого, я знаю, что со временем они сами появятся. По-моему, Оливер Кромвель говорил: "Особенно далеко заходят тогда, когда не знают, куда идут". Именно так и бывает в психоанализе».

Психоаналитическое лечение Фрейд сравнивал с игрой, за которой любил посидеть в каком-нибудь венском кафе: «Тот, кто пытается научиться благородной игре в шахматы по книгам, не замедлит убедиться в том, что лишь дебют и финал этой игры поддаются схематичному и довольно полному описанию. Что же касается продолжения партии после дебюта, то из-за огромного разнообразия вариантов ее развития описание ее практически невозможно. Лишь усердно изучая манеру игры великих шахматистов, можно восполнить недостатки собственной техники. Правила, которым подчиняется применение на практике психоаналитического метода лечения, очень похожи на правила шахматной игры».

Обычно, хотя и не всегда, Фрейд принимал пациентов по пятьдесят пять минут, делая между сеансами пятиминутный перерыв. С каждым из своих больных он встречался по пять-шесть раз в неделю. Современная практика приема больных, при которой продолжительность сеанса составляет сорок пять минут – этому правилу подчиняются все члены Международной психоаналитической ассоциации, – установилась, по всей видимости, уже после Фрейда и основывалась на причинах экономического характера. При этом если время сеанса сократилось, то продолжительность психоаналитического обследования в целом значительно увеличилась. Фрейд работал со своими пациентами поначалу по нескольку недель, потом по нескольку месяцев. Часто первый курс психоанализа соответствовал по времени академическому году или полугодию; некоторые из учеников Фрейда позже время от времени возвращались к нему для прохождения нескольких дополнительных сеансов, если у них появлялась возможность вновь приехать в Вену.

Что же касается использования кушетки – этого символа психоанализа – в качестве главного инструмента лечебного процесса, то он воспринимается теперь исключительно как исторический факт, как напоминание о гипнотическом методе, породившем фрейдовскую систему лечения. Фрейд продолжал использовать эту кушетку, во-первых, из соображений собственного удобства. «Я не выношу, когда меня разглядывают в течение восьми, а то и более часов», – признавался он. А во-вторых, для применения системы «кушетка – кресло» у Фрейда была еще одна, более важная причина, которую он сформулировал так: «Когда во время психоаналитических сеансов я отдаюсь течению своих бессознательных мыслей, я не хочу, чтобы выражение моего лица наталкивало пациента на какие-то идеи или оказывало влияние на то, что он мне рассказывал». И добавил: «Этот метод, в частности, позволял высветить трансфер пациента».

Характерная особенность психоанализа с самого начала заключалась в такой модели, при которой пациент лежал на кушетке, а психоаналитик слушал его, сидя в кресле вне поля его зрения. Это стимулировало не только процесс трансфера, но и возникновение у пациента «свободных ассоциаций» в форме мыслей и видений, а также позволяло его подсознанию прорываться наружу в виде нечаянно вырвавшейся фразы, возникшего чувства, всплывшего воспоминания или сновидения. Свободный рассказ был той единственной линией поведения, которую Фрейд всячески поощрял и поддерживал. Он называл это «основополагающим правилом». Его требование к человеку, решившему пройти психоаналитическое лечение, заключалось в том, что тот должен был говорить все, что приходило ему в голову, без всяких исключений, не пытаясь придерживаться логики обычной беседы, не приводя в порядок свои мысли, не просеивая свои чувства, не умалчивая о чем-то странном, постыдном или не имеющем, по его мнению, отношения к анализу.

«Вы должны вести себя подобно путешественнику, который сидит в купе поезда возле окна и описывает все, что он видит, тому, кто сидит позади него».

Фрейд обожал путешествовать, открывать новые места, посещать музеи, церкви, памятники древности, но при этом он патологически ненавидел отъезды, всегда боялся опоздать на поезд, очень нервничал из-за этого и в результате каждый раз приезжал на вокзал задолго до отправления поезда. Когда в 1920 году Фрейд стал описывать процесс психоаналитического лечения, он сравнивал его с отправлением в путешествие, причем опирался на свой собственный опыт: «Первая фаза психоанализа очень похожа на подготовку к путешествию, всегда такую сложную и хлопотную, ведь вам нужно купить билет, приехать на вокзал и занять свое место в вагоне поезда. Наконец-то у вас есть полное право и возможность отправиться в путь, но несмотря на всю предварительную подготовку вы все еще сидите на месте и не приблизились к цели своего путешествия ни на один километр. Добавим к этому, что путь вам придется преодолевать этап за этапом, и такое деление путешествия на кусочки соответствует тому, как протекает вторая фаза психоаналитического исследования».

О чем думали пациенты и ученики Фрейда, садясь в свой поезд на вокзале Вены, чтобы отправиться домой? Стало ли течение их мыслей более свободным, когда на обратном пути они смотрели из окна вагона на пробегающий мимо пейзаж? Удалось ли им во время пребывания в Вене совершить путешествие по просторам собственного внутреннего мира?

А сам Фрейд, проделавший путь из Фрайбурга на Берггассе, каким образом превратился он в путешественника по дорогам бессознательного?
Глава четвертая
ВЕНСКИЙ ЕВРЕЙ

Счастливое дитя Моравии
Это было время цветения одуванчиков. На полях и на косогорах в долине реки Любины к западу от Фрайбурга росло несчетное множество желтых цветков, которые оживляли мирный моравский пейзаж своими солнечными улыбками. В этот майский вторник 1856 года местная повитуха Цецилия Смолка быстрым шагом пересекла главную площадь городка, в центре которой стояла каменная статуя Пресвятой Девы. Женщина торопилась на Шлоссергассе – Слесарную улицу, получившую свое название из-за того, что на протяжении многих поколений на ней находилась слесарная мастерская семейства Зайицев. Войдя в дом № 117, повитуха попала в узкий коридор, прошла мимо мастерских и служебных помещений, расположенных на первом этаже, – в одной их половине слесарничали и изготавливали ключи Зайицы, в другой – торговали сукном и другими тканями Фрейды, – и, дойдя до конца коридора, поднялась по деревянной лестнице на второй этаж. В единственной комнате своей квартирки ее поджидала юная Амалия Малка Фрейд. После десяти месяцев замужества она готовилась произвести на свет первенца. Амалия вышла замуж в Вене, став женой вдовца, который был старше ее на двадцать лет и, так же как ее отец, носил имя Якоб – библейское Иаков. После свадьбы она поехала за мужем в этот крошечный городишко на самую окраину Австро-Венгерской империи, хотя привыкла к жизни в разных городах, успев пожить в городе Броды, что в Галиции, в Одессе и даже в самой столице Вене.

Колокола церкви Святой Марии пробили половину седьмого, когда на свет появился младенец мужского пола, «черноволосый будто мавр», как отметила про себя растроганная мать. Шейка новорожденного была обмотана пуповиной, что было немедленно истолковано как предзнаменование великой и счастливой судьбы. Сияющая от гордости Амалия назвала сына «мой золотой Зиги» – mein goldener Sigi, – и именно так звала его всю жизнь, даже тогда, когда он стал известным и уважаемым ученым. Ребенок унаследовал от матери красивые карие глаза, с живейшим интересом смотрящие на мир, и решительный рот с изящным рисунком полных губ. От отца ему достались овал лица и изгиб бровей.

Якоб Фрейд, уже имевший от первого брака двух взрослых сыновей, Эммануила и Филиппа, дал своему третьему сыну имя собственного отца, умершего за три месяца до рождения ребенка. На странице памятных дат в семейной Библии Якоб сделал две записи древнееврейской вязью. Первая, написанная ровным и четким почерком, гласила: «Мой отец, носивший при жизни имя рабби Шломо, сын рабби Эфраима Фрейда, вступил во врата рая в шестой день недели – в пятницу, в четыре часа пополудни 6 Адара 5(616) года и был похоронен в моем родном городе Тысменица 18 числа того же месяца. Согласно христианскому календарю, отец мой умер 21 февраля и был похоронен 23 февраля 1856 года». Ниже, слегка искаженным от волнения почерком, Якоб записал следующее: «Мой сын Шломо Зигмунд родился во вторник в первый день месяца Йара 5 (616) года в половине седьмого вечера, то есть 6 мая 1856 года».

Как следует из продолжения записи, через восемь дней новорожденный был приобщен к еврейскому союзу, то есть подвергнут обряду обрезания, его совершил mohel Самсон Франкль из Остравы. Крестными родителями младенца стали господин Липпа Горовиц и его сестра Мирль, дети раввина из Черновиц. Этот религиозный обряд состоялся в моравском городке Фрайбурге, и человеком, державшим младенца во время обрезания, – по-древнееврейски этот человек называется sandak – был Самуэль Самуэли.

Зигмунд Фрейд родился в одной из славянских провинций империи Габсбургов и никогда не забывал о самом раннем периоде своей жизни. «Под толстым слоем более поздних отложений во мне всегда жил счастливый Фрайбургский мальчуган, первенец очень молодой матери, вобравший в себя из этого воздуха и земли первые неизгладимые впечатления», – писал он в старости, уже сформулировав к тому времени тезис о ностальгической привязанности каждого человека к потерянному раю своего самого раннего детства.

Во Фрайбурге проживало около четырех с половиной тысяч человек, преимущественно чехов по национальности и католиков по вероисповеданию. Евреев среди них было всего сто тридцать человек, говорили они на немецком языке или на идиш. Для религиозных отправлений им было отведено специальное место, а ближайший раввинат находился в двенадцати километрах от Фрайбурга в городе Нойтитшейн10. Название этого города всплыло в одном из самых ранних воспоминаний Фрейда о моравском периоде его жизни: однажды, ему тогда было около двух лет, он обмочил свою постель, и когда отец начал упрекать его, малыш с юмором ответил, что обещает купить ему в Нойтитшейне новую красивую кровать красного цвета.

Итак, первые три года своей жизни маленький Зиги провел в сельской местности среди деревенских пейзажей, и если не считать его собственную семью, то в его окружении практически не было евреев. В семье же кроме него самого и его родителей были еще два старших брата от первого брака отца, один из них, Филипп, пока не женатый, был ровесником своей мачехи Амалии – им обоим было по двадцати одному году; второй брат, Эммануил, был женат на Марии, дочери раввина, и имел от нее двоих детей – Йоханана (после эмиграции в Англию он, естественно, стал Джоном) и Паулину, которая, как и ее дядя Зигмунд, родилась в 1856 году.

Под присмотром старой няньки, чешки и католички, детвора семейства Фрейдов резвилась на полях и лугах родных просторов. Во Фрайбурге прогулки совершались не в сторону Мезеглиза или к Германтам, а в «высокий пригород», «низкий пригород» или в «Венецию» – часть Фрайбурга, названную так, возможно, из-за домиков с арками, выстроившихся по периметру прямоугольной площади, расположенной в самом центре городка.

Зиги и Джон, малолетний дядя и его старший по возрасту племянник, часто устраивали драки. «(Джон) был гораздо сильнее меня, и с самого раннего детства я научился защищаться. Мы были неразлучны и очень любили друг друга, но при этом, как мне рассказывали, часто ссорились и ябедничали друг на друга», – писал Фрейд спустя сорок лет, когда пейзажи и действующие лица этого самого раннего периода его жизни всплыли у него в памяти во время самоанализа. Соперничество двух мальчуганов, равно как и их дружба, обычно вращались вокруг их сестры и племянницы Паулины. Этот первый треугольник в его жизни стал прообразом модели взаимоотношений взрослого Фрейда с его друзьями и коллегами: Эмма Экштейн и Сабина Шпильрейн будут главными героинями двух эпизодов жизни Фрейда: его дружбы с Флиссом, а позже – с Юнгом.

Фрейд оставил еще одно воспоминание о своем родном Фрайбурге, правда не назвав его: «Я вижу квадратную лужайку на склоне холма, поросшую зеленой травкой, в которой тут и там желтеют головки цветов, по всей видимости обычных одуванчиков. На самом верху холма, где начинается лужайка, стоит деревенский дом, две женщины, оживленно беседуя, остановились у его порога: крестьянка в деревенском платке и кормилица. На лужайке играют трое детишек, один из них – я, мне года два-три, двое других – мой двоюродный брат, он старше меня на год, и его сестра, с ней мы почти ровесники. Мы собираем желтые цветы, каждый уже держит в руках по букету, у девочки он самый большой и красивый, мы же, мальчишки, как по команде набрасываемся на нее и вырываем цветы. Вся в слезах она бежит по лужайке к дому, и крестьянка, чтобы утешить девочку, дает ей большой кусок черного хлеба. Увидев это, мы бросаем цветы и тоже мчимся к дому, чтобы попросить хлеба, и получаем каждый свою долю: крестьянка огромным ножом отрезала нам по ломтю от каравая. Я на всю жизнь запомнил восхитительный вкус этого хлеба, но на этом мое воспоминание оборвалось».

Фрейд не был завсегдатаем светских салонов, и нежнейший бисквит, пропитанный вином, не вызывал у него никаких ассоциаций, а вот запах ароматного черного хлеба, которым накормила его когда-то моравская крестьянка, навсегда остался в его памяти и тянул за собой другие чувственные воспоминания и мысли о потере девственности и материальном благополучии.

Еще одним участником детских игр Фрейда, дозволенных и запретных, был сын хозяина слесарной мастерской Иоганн Зайиц. До глубокой старости этот человек вспоминал Зигмунда Фрейда, который запомнился ему смелым мальчуганом, веселым и ловким; он часто наведывался в мастерскую его отца и из обрезков жести умудрялся делать разные игрушки. Дом, который семейство Фрейдов делило с семейством Зайицев, находился в двух шагах от церкви, воздвигнутой в честь Рождества Пресвятой Девы. Четырехугольная церковная колокольня со шпилем была самым высоким зданием в их городишке. Моника Зайиц, старая нянька Фрейда, частенько водила мальчика в эту церковь и рассказывала ему о Боге и геенне огненной, также, возможно, об Иисусе Христе и его воскресении на Пасху. В церкви на огромных иконах можно было увидеть волнующие сцены из жизни святых: Иосифа, Марии Магдалины, Гвендолена и Изидора. Справа от главного алтаря хранились реликвии святого Урбана, привезенные когда-то из Рима местным сапожником.

Уже с самого раннего детства Рим стал для Фрейда символом какого-то другого мира, полного очарования и тайны и связанного в его сознании с образом «первого и весьма привлекательного наставника в вопросах секса». За ностальгией Фрейда по Риму, которую он постоянно испытывал в зрелом возрасте, видимо, скрывалось его желание вновь обрести потерянный мир первых лет его жизни, проведенных в моравской глубинке.

«Когда ты возвращался с прогулки домой, то начинал читать нам проповеди и рассказывать обо всем, что делал Боженька», – вспоминала впоследствии Амалия.

Конечно же, правоверная еврейская семья никогда бы не допустила подобного неблаговидного поведения, но Якоб Фрейд к тому времени уже отошел от традиционного иудаизма.

Странствующий галицийский еврей
Отец Зигмунда Фрейда родился в Галиции в еврейской общине (shtetl ) города Тысменица. Община эта вела весьма замкнутый и размеренный образ жизни. Будучи молодым человеком, Якоб носил на голове традиционный streimel – меховую шапку, вошедшую в историю благодаря его сыну Зигмунду, рассказавшему в главном труде своей жизни – автобиографической книге «Толкование сновидений» эпизод о том, как эта шапка была сбита с головы его отца и сброшена в грязь. Зигмунд полагал, что отец его какое-то время принадлежал к хасидам, но потом отошел от них. Возможно, так оно и было. Хасидизм – религиозно-мистическое движение – довольно поздно пришел в Тысменицу, славившуюся своей yeshiva – школой по изучению Талмуда и своими знаменитыми толкователями Библии. И все же новые тенденции развития иудаизма, которые принес с собой девятнадцатый век, не обошли стороной Тысменицу: реформированный и либеральный иудаизм, просветительское движение и «Хаскала»11 нашли там свое место.

Дед Зигмунда Фрейда, чье имя – Шломо – он получил при рождении, покинул свой родной городок Бучач в Галиции, где в течение многих поколений проживало его семейство, и отправился в Тысменицу изучать Талмуд в местной школе. Обращаясь к нему, люди называли его рабби, но это отнюдь не значило, что он был раввином, то есть официальным служителем культа еврейской общины, просто таким образом соплеменники отдавали дань уважения его уму и эрудиции. Отец Шломо – Эфраим, прадед Зигмунда, тоже звался рабби.

Помимо идиш Якоб знал еще местное наречие галицийских евреев, а также древнееврейский – священный язык Библии. На старости лет он вновь и вновь перечитывал Талмуд, по-своему толковавший библейские тексты, но столь желанного им звания «рабби» Якоб так никогда и не удостоился. Сознательно или бессознательно, но это, видимо, он направил своего сына Шломо по научной стезе – для поддержания семейной традиции. В еврейских семьях знания всегда считались главной силой иудаизма, они ценились гораздо больше денег и власти. Может быть, создатель психоанализа попытался по-своему воплотить в жизнь желание отца, добившись успехов не в религиозной сфере, а в светской? И не этим ли объясняется его неослабевающий и вместе с тем противоречивый интерес к религии? Не самой ли судьбой было предначертано Зигмунду Фрейду смыть грязь унижения с веры его отца в этом мире неверных и продолжить семейную традицию ученых предков?

Якоб же был простым торговцем, он продавал шерсть, сало, мед, кожу и соль. В юности он работал вместе со своим дедом по материнской линии Авраамом Зискиндом Гофманом. По делам торговли они колесили по дорогам Галиции и Моравии, отдаляясь на шестьсот километров от родных мест. Им приходилось передвигаться в повозках, запряженных лошадьми, поскольку железных дорог в тех местах еще не было. В Моравии они должны были останавливаться в специально отведенных для них постоялых дворах, принадлежавших городской общине, причем вначале им нужно было получить разрешение на то, чтобы их туда допустили. Останавливаться в частных домах евреям не позволялось. Местные власти официально именовали их «странствующими галицийскими евреями», им без конца приходилось возобновлять разрешение на проживание в этих местах и, естественно, каждый раз платить пошлину, которая взималась за выдачу этого документа. Чтобы помешать галицийским евреям осесть в Моравии, разрешение на проживание там давалось им только на шесть месяцев в год, остальные шесть месяцев они должны были разъезжать по другим местам или возвращаться на это время к себе на родину.

В «Регистрационном списке иноземных евреев, останавливавшихся во Фрайбурге, и причин их пребывания там» значатся имена отца и прадеда Зигмунда Фрейда. Запись от 14 апреля 1844 года гласит:

«9. Зискинд Гофман

Место рождения : Тысменица

Паспорт : Пока никакого нет, поскольку срок годности имевшегося у меня паспорта истек в марте этого года, этот старый паспорт был отправлен мною в мою родную деревню для получения нового, который пока не пришел.

Продолжительность пребывания до сего дня : я приезжаю в эти места по своим делам на несколько месяцев в год в течение сорока лет. Вначале я чередовался со своим компаньоном Саломо Бритвицем, но вот уже шесть лет моим компаньоном является мой зять Соломон Фрейд, которого часто представляет его сын Кальман Якоб Фрейд. Обычно наше пребывание здесь длится по пять-шесть месяцев, в течение которых мы совершаем частые поездки по различным районам края. В этот раз я приехал сюда после того, как пять недель назад отсюда уехал Фрейд, и, следовательно, нахожусь здесь уже около пяти недель.

Планируемый срок пребывания : до следующего за предстоящими пасхальными праздниками дня, когда сюда вновь вернется Фрейд и примет дела. На это ему понадобится какое-то время, поэтому сейчас я не могу точно сказать, когда я отсюда уеду.

Профессиональная деятельность : торговля различными товарами, как то: шерсть, пенька, сало, мед, пушнина, а кроме того, закупка некрашеных тканей, которые я подвергаю дальнейшей обработке перед продажей.

Наличие квитанции об уплате торговой пошлины : у меня есть квитанция об уплате торговой пошлины в размере 8 флоринов и у Фрейда есть точно такая же квитанция, но ее нет при мне, она находится у меня дома, где проживает моя семья.

Наем помещений : одна комната в доме № 27, принадлежащем вдове Терезии Богаж, используется в течение дня для ведения торговли, в том же доме два подвала используются под склады. Ночую я на постоялом дворе городской общины.

К сему, Зискинд Гофман».

(Подпись древнееврейской вязью).

А 24 июня 1844 года Авраам Зискинд Гофман обратился за разрешением на проживание для себя и своего внука Якоба:

«Уважаемые члены магистрата,

Как вам известно, я занимаюсь торговлей тканями, шерстью, медом, салом и т.д. и в течение многих лет одну часть года провожу во Фрайбурге, а вторую часть разъезжаю по своим торговым делам по его окрестностям. Я хотел бы окончательно поселиться во Фрайбурге, поскольку этот город по многим причинам способствует моей успешной торговле. 1. Он стоит на большой дороге. 2. Практически все его население занимается производством тканей. 3. Фрайбург занимает удобное положение для товарообмена, поскольку находится примерно в центре района, в населенных пунктах которого производят ткани.

Учитывая, что я закупаю шерстяные ткани во Фрайбурге и его окрестностях, здесь же крашу и окончательно отделываю их, после чего отправляю в качестве товара в Галицию, что в обмен я привожу во Фрайбург на продажу такие товары, как шерсть, мед, кожа и сало, что сюда, во Фрайбург, специально съезжаются для закупки у меня этих товаров купцы из других мест, что мне приходится арендовать здесь помещения под склады для этих товаров, мое постоянное пребывание во Фрайбурге становится просто необходимым.

Из- за своего почтенного возраста, мне уже 69 лет, и из-за того, что мне трудно одному справляться со всеми проблемами, которыми чревато торговое ремесло, я взял в качестве компаньона своего внука Кальмана Фрейда, в чьем ведении находятся все операции, осуществляемые вне Фрайбурга, тогда как я занимаюсь покупкой и продажей товаров только здесь, в самом городе. Чтобы заниматься коммерцией, я получил от Высочайшего правительства города Лемберга12 паспорт сроком на один год на себя и своего внука Кальмана Фрейда, который прилагаю. Я прошу уважаемых членов магистрата проявить к нам величайшую милость и разрешить нам обоим проживание во Фрайбурге на срок действия нашего паспорта, то есть до 18 мая 1845 года.

Фрайбург, 24 июня 1844 года,

Зискинд Гофман, Кольман Якоб Фрейд».

7 июля 1844 года текстильная корпорация Фрайбурга дала положительный отзыв на это ходатайство:

«Зискинд Гофман, равно как и его внук Кальман Фрейд, известны нам как честные и добропорядочные коммерсанты, которые закупают текстиль, производимый нашими местными мастерами, здесь же во Фрайбурге его аппретируют и отправляют для продажи в Галицию, откуда, в свою очередь, везут другие товары для продажи у нас. Пребывание этих коммерсантов во Фрайбурге выгодно не только горожанам, но и жителям окрестностей, поскольку благодаря этим торговцам текстиль, производимый ими, попадает на рынок. Пребывание здесь этих коммерсантов приносит местной торговле большую выгоду, вследствие этого считаем своим долгом высказаться в пользу выдачи разрешения на проживание Зискинду Гофману и Кальману Фрейду».

1848 год стал для австрийских евреев переломным, он ознаменовал начало новой эпохи, принеся упразднение гетто и эмансипацию. Старое дискриминационное законодательство было отменено, евреи получили равные политические и гражданские права с представителями других национальностей, что не просто улучшало условия их жизни, но порой круто меняло все их существование. Множество галицийских евреев покинули свои местечки и деревни, где они вели замкнутую и размеренную жизнь в общинах со строгой иерархией, и подались в большие города, в первую очередь в Вену – столицу Австро-Венгерской империи.

Можно себе представить, с каким чувством облегчения после всех административных ограничений и ущемлений свободы встретил Якоб Фрейд весть об эмансипации евреев. Видимо, сразу же после этого события он приобрел первое издание Библии великого раввина либерального толка Людвига Филиппсона, которую начали продавать отдельными выпусками. На купленном им экземпляре в самом верху страницы для памятных дат Якоб Фрейд поставил свою подпись и дату – 1 ноября 1848 года. Что означало это число? Просто дату покупки первого тома Библии? Или оно ассоциировалось у Якоба с освобождением евреев и именно поэтому было так важно для него? Или же значило что-то третье?

Эта Библия, так поразившая в детстве Зигмунда Фрейда и оказавшая на него большое влияние, увидела свет благодаря евреям, принадлежавшим к движению просветителей, у истоков которого стоял Моисей (Мозес) Мендельсон, выступавший за активное участие евреев в культурной жизни Запада. Раввин Людвиг Филиппсон стремился примирить ортодоксальную веру с новыми реформаторскими веяниями, и эта его позиция, видимо, нашла отклик в душе Якоба Фрейда.

Когда в июле 1855 года Якоб женился на Амалии Малке Натансон (ее род восходил к Натану Халеви Хармацу, просвещенному еврею из местечка Броды в Галиции, Фрейды же получили свою фамилию от имени одной из прабабок, которая звалась Фрейдой), соединил их перед Богом раввин Исаак Ной Менгеймер в главной синагоге Вены – храме, ставшем символом компромисса между реформаторами и приверженцами традиционного раввинского иудаизма. Таким образом отец Зигмунда Фрейда причислил себя к сторонникам просвещенного иудаизма, готового к слиянию с западной культурой; одновременно проявил свою приверженность религии и культуре предков и интерес к современному ему миру.

Каталог: wp-content -> uploads -> 2018
2018 -> Алтын күз Атырау облысы Атырау қаласы Махамбет ауданы Алға орта мектебінің Шағын орталық топ
2018 -> Ысқақова Айнұр Жанболатовқызы, СҚО, Ақжар ауданы, Айсары ауылы, «Айсары негізгі мектебі»
2018 -> Қуыршақты шомылдыру
2018 -> Жарманың өнімдерінің құрамында
2018 -> Мектеп: №46 жобб мектебі Мерзімі: 5. 01. 2018ж №7 Мұғалім Митанова г сынып «Г» Оқушылар саны 12 Тақырып
2018 -> Сабақ тақырыбы: «Дәнекерлеудің мәні қызметі және түрлері»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет