Физиология сверхчеловека



жүктеу 2.15 Mb.
бет1/10
Дата10.05.2019
өлшемі2.15 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10




Анатолий Ливри

Физиология Сверхчеловека

«Алетейя», Санкт-Петербург, 2011 http://www.ozon.ru/context/detail/id/5648823

Встреча с Анатолием Ливри: http://nietzsche.ru/look/meeting/livri/livri.html

Сверх-Ливри, или Предисловие
Анатолий Ливри, писатель, живущий во Франции и Швейцарии, но пишущий, по его собственным словам, для русского читателя, уже известен в России не только по достаточно громким скандалам, описанным в прессе, но, что гораздо важнее истинным любителям литературы, по ранее издававшимся книгам «Выздоравливающий» (2003), «Набоков-ницшеанец» (2004), «Ecce homo» (2007), «Посмертная публикация» (2008). Он признан отечественным литературным сообществом, о чем свидетельствуют две его литературные премии – «Серебряная литера» (2005) и «Эврика» (2006).
Новая книга Анатолия Ливри «Физиология Сверхчеловека, или Введение в Третье Тысячелетие» написана в характерном для автора, но достаточно редком жанре современной литературы – это серия пространных философско-художественных эссе, сплавляющих воедино философскую рефлексию и литературную критику, моралистические размышления и публицистику, обращение к «вечным» вопросам и злободневным проблемам. Автор с самого начала требует от читателя особого настроя для чтения его книги, заявляя о главном предмете своей рефлексии – «человеке», существование которого он одновременно, вполне в духе постмодернистской идеи «смерти человека», оспаривает, отказываясь от идей «добродетели», «справедливости», «равенства и братства» человеческого общества. Постмодернистский антипрогрессизм А. Ливри весьма последователен, при всей его страстности. В новой книге подхвачены и развернуты многие уже высказанные им в различных книгах, статьях, интервью идеи, но собранные в едином потоке рефлексии они приобретают характер целостной системы.
Знакомая по прежним сочинениям пафосная задиристость изложения, изрядная эпатажность вкупе с витиеватой словесной игрой, стилистической изощренностью и любопытным словотворчеством свидетельствуют о несомненной филологической одаренности автора. А. Ливри, как он не раз заявлял, претят «интеллектуалы», но создание идейно перенасыщенных и метафорически усложненных текстов, безусловно, требуют высокого интеллекта и от писателя, и от его читателей. В эссеистической книге А. Ливри читатель находит разнообразные литературно-философские ассоциации, демонстрирующие богатую эрудицию автора, интересные размышления над Платоном и Сократом, Монтенем и Свифтом, М. Булгаковым и О. Мандельштамом и т.д. Как гласит подзаголовок, книга посвящена «жрецам Диониса» - Пушкину, Ницше, Булгакову, Набокову, Достоевскому – и самому Ливри. Но главные, излюбленные персонажи его философско-художественной рефлексии – Ницше и Набоков. При этом писатель не стремится создать простой (пусть даже пространный и тонкий) комментарий к их произведениям или дать их развернутый анализ, который неизбежно имел бы прикладное значение, хотя внешне – изобилием цитат, ссылок, комментариев – книга и походит на философское или филологическое научное исследование. Жадное желание А. Ливри не сливаться ни с ницшеведами, ни с набоковедами, ни с какими другими «ведами», т.е. с профессиональными толкователями творчества этих авторов, проявляется в стремлении превратить собственные размышления в текст, соприродный ницшевскому или набоковскому, не тождественный им в жанровом смысле, но идейно-эстетически «равновеликий». Можно сказать, что если не в целом, то в каких-то фрагментах этот замысел автору удается успешно реализовать.
Высокая самооценка Ливри сочетается с высокой требовательностью – как к себе самому, так и к своим потенциальным собеседникам. Отсюда – предупреждения читателям, как следует не только (и даже не столько) рационально («интеллектуально») понимать, но эмоционально («дионисийски») воспринимать, переживать читаемую книгу. Отсюда – насыщенная метафорика прозы Ливри и ассоциативно-вольная композиция ее.
Достоинства «Физиологии сверхчеловека» лежат, думается, прежде всего, в художественно-стилистической сфере, по крайней мере, в ней они бесспорны. Тогда как философско-публицистическое содержание книги провокативно, можно сказать, намеренно дискуссионно, и несомненно вызовет не равнодушную, но весьма противоречивую реакцию. В силу указанных обстоятельств даже те из читателей, которые скептически отнесутся к излюбленным идеям А. Ливри – антидемократизму, антифеминизму, монархизму и пр., с интересом познакомятся с его книгой.
Наталья Тиграновна Пахсарьян, Профессор Кафедры Зарубежной Литературы Московского Государственного Университета им. Ломоносова

ФИЗИОЛОГИЯ СВЕРХЧЕЛОВЕКА

или

ВВЕДЕНИЕ В ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
Ливри, Пушкин, Ницше, Булгаков, Набоков, Достоевский –

жрецы Диониса



«Отрок милый, отрок нежный,

Не стыдись, навек ты мой;

Тот же в нас огонь мятежный,

Жизнью мы живём одной.

Не боюся я насмешек:

Мы сдвоились меж собой,

Мы точь-в-точь двойной орешек

Под единой скорлупой.».

А. С. Пушкин

«– Молчал бы лучше, сказал Сократ.».

Платон

Посвящение в таинство




«Это были ступени для меня, я поднялся выше их, – для этого я должен был пройти по ним. Они же думали, что я хотел сесть на них для отдыха ...».

Фридрих Ницше


Дверь! Закройте дверь! Плотнее! Трижды поверните ключ! Пусть ни один вопль «человека», изловленного александрийской сетью задолго до воцарения клеопатрового матриархата, не смешивается со Словом, которое только начинает излучать эта книга! Прочь! Прочь из коморы поэта, равенство между «людьми» и братство меж ними! Прочь убийц свободы – трусость и зависть – вот их подлинные «человеческие» русские имена! Ибо речь в моей поэме пойдёт именно о нём – существе, кое сейчас осмеливается называть себя «человеком». А на страницах этого труда запрещается иметь право голоса изучаемой твари, пока демиург-психолог окровавленными по локоть руками залезает в самые укромные уголки её мясистого сердца.

Да и весь мир, измышленный «человеком» в дальнейшем призывается к молчанию в душах впитывателя этих строк, пока он будет восходить по страницам поэмы. И возможно, по прочтении книги, читатель с изумлением воскликнет : «А „человека”-то, на самом деле и не существует! Как нет и „мира людей”!». И, может статься, он окажется прав. Ибо, быть может, «человек» и его пресловутый «мир» сгинули так давно, что душа нашего современника не в силах и припомнить их изначальных образов! Но благодаря моему труду, в сознании вашем наметятся контуры существа более сложного, а может и обозначится силуэт некоего куда более труднообозримого создания или же, в конце концов, строки эти, написанные для немногих пророков будущего – тем странным, одними ими ощущаемым вакхическим стилем, выведут их, и только их, – прекрасно, на новый, и одновременно на самый древний лад скроенных «людей», – к нему самому – неуловимому ловчему душ?..

Итак, первые условия чтения, – немота мира, и запрещение «человеку» об этом мире высказываться, как необходимость закупорить мир в человекообразном, дабы он забродил в его теле, выявил всю свою наитаинственнейшую, наипьянящую сущность : подобному винному любомудрию обязывал новобранцев своей школы сам самосский мыслитель. Звук, изживает мысль, вытесняя её из божественного Слова – зачинателя и стража бытия с его законами, – и тютчевский призыв к молчанию ни что иное, как попытка стабилизировать по отношению к неизменному центру мироздания дионисическую субстанцию, пенетрирующую поэта в момент творчества – демарш, сравнимый разве что с поступком иного Ореста, приходящего к Пифии после очередного внедрения в чужое «человеческое» тело и примеряющего к устойчивости триножника ритмическую вибрацию нового убийства – истинную суть счастья ножа рассекающего пуповину, кою снова следует завязать тем замысловатым лидийским узлом. Да и пушкинский «народ» – бывшая манна небесная, некогда, в момент одной из царственных метаморфоз, облепившая Девичье поле да кровли с крестами церквей, – «безмолвствует» именно как неповоротливое исполинское тело внезапно обожжённое упавшей на неё каплей истины, ненавидящее эту истину, а потому силящееся скорее абсорбировать эту каплю всей своей поверхностью, не дав ей прожечь собственные недра : «слизь речённая» становится «ложью», опасностью, грозящей гибелью москвитянским „мы” – колоссальному организму, тотчас чувствующему приближение смерти, и принимающему, с помощью немоты, необходимые меры для своего спасения. Ибо, как не прибегай к софистским уловкам, «ложь» – не более чем одна из многочисленных тёзок Танатоса – если, конечно, иного «многомудрого лжеца»-поэта не ведёт сквозь дебри лжи божество, принимающее на себя предназначенную созидателю смерть и способное незаметно взять в окружение уже торжествующих недругов творца.

Мой второй совет берущим в руки эту книгу – медленность чтения, – к нему призываю я вас, сообразно недавно усопшему в Петербурге ценителю гималайской мысли; ещё точнее, советую я вам медленную мощь чтения – ибо приглашаю я читательский взор к буйволовой поступи по печатному листу! Представьте себе неторопливый шаг буйвола через джунгли, тянущего за собой лемех – лемех воткнутый в кожу планеты нечеловеческой рукой и придерживаемый ею там в процессе непрактического возделывания тропической цилины – так взор ваш должен вгрызаться в эти фразы : необходимо дать время солоноватой капле духа созреть в вашем глазу, обрушиться на страницу, размыть строки, заполнив изначально неизбежные между ними пробелы.

Посвящается ли эта книга трудам Ницше, ибо, надо отдать ему должное, именно он столь ловко подхватил, то ли после Гёте, – а то и после Монтеня, – слово «сверхчеловек» медовой щекоткой дразнящее нёбо? (тот же эффект достигается произнесением слова по-немецки и по-французки). Отчасти.

Посвящается ли мой труд литературе? Гораздо меньше!

Действительно, нецелесообразно публиковать то, что некогда написали, или напишут немцы, а потому целью этой книги станет достигнуть просторов, коих не пришлось увидеть Фридриху Ницше – добраться-таки до Ultima Thule! – исследовать самые гиперборейские земли, использовав, всё-таки, мысль Ницше в качестве быстроходного ̉Аργώ; исходить вдоль и поперёк – пообчистивши их хорошенько, – страны, на изучение коих, надо отдать ему должное, Фридриху Ницше просто не хватило шмата Хроноса. Равно как и на то, чтобы домыслить, допеть и изваять все истины, на коих зиждется мироздание, философу в некотором роде, не хватило наложенной на время тиши души. И это хорошо. Ибо священная истина должна выдавливаться по каплям.

Вехами моего пути к неизведанным – а может статься забытым, – материкам философии станут такие понятия, как «воля к чистоте»; «номады-аристократы» эти ницшевские «безродные», от «человечества», естественно, поотвыкшие; «возрождение союза финикийской и ахейской рас» – Словом!; «осколок человека»; «дионисический взрыв»; «дионисическое склеивание»; тяга избранного «осколка человека» к более сложным, «высшим» созданием и способы выражения этой «тяги», а также многие другие капканы, в кои подчас уловляется «человек» – на счастье!

Бесчисленным уровням и оттенкам «человеческой» иерархии, терниям, оказывающимся на пути восходящего, «усложняющегося», его болезням и их симптомам, способности человекообразного очиститься для получения доступа в высшую категорию, – исцелиться, сиречь достигнуть целости – редчайшей над-«человеческой» субстанции, временами оказывающейся на поверхности планеты при подмоге некоего наитаинственнейшего божества, а главное – нюансам всех физиологических процессов, происходящих внутри этой однажды названной, но ещё никогда не изученной сверхсложной твари – посвящается моя поэма.

Для выявления вышесказанного я обращусь не только к греческому, но и к европейскому слову, чаще всего к одному из его представителей, Набокову, этому чуткому к краскам мира и к божественной пенетрации мира живописцу, являющемуся, по сути, ни чем иным как неплохой лакмусовой бумажкой для выявления сверх-ницшевских истин. И только! Набокову-ницшеанцу, этому изумлённому, словно пощёчиной, мыслью и образами Ницше, и, благодаря насыщению ими, понявшему, нет, скорее прочувствовавшему и, выкобениваясь по-козлиному, заново протанцевавшему прелюдию к возрождению трагедии, посвятил я уже один труд1.

Конечно, Набоков – не протагонист трагедии, называемой для вящего удобства читателя ХХI-го века «ницшеанством». Не является Набоков и дейтерогонистом всё ещё разыгрываемой комедии, некогда окрещёной «русской литературой». Он сам – персонаж драмы, один из наилучших вакхантов «сверх-мысли», шествующий впереди дионисического кортежа, не более. Быть может, мою поэму следовало посвятить совершеннейшему спутнику Диониса – Гоголю. Набоков менее чуток, чем этот «итальянец», а потому менее близок богу. Однако, он имеет своеобразное преимущество – краски его куда разнообразнее и чётче, хоть и эклектичность его палитры соседствует с недостаточной концентрацией мысли.

У Гоголя напор наиярчайшего слога – причина исполинского количества грубых стилистических недочётов, необходимых ему, как «человеческие» жертвы всякому первопроходцу, как буйвологлавый таран – захватчику городов. И это хорошо.

Понимают ли меня? – Ахилл, в течение целого десятилетия занимается пиратством, сжиганием малоазиатских крепостей, умертвлением Астеропея, Гектора, а с ними множества других божьих отпрысков да царевичей, и, наконец, гибнет. В то время как на Лемносе, некогда сдобренном кровью своих мужей, вызревает новое тело, подготовляет свою метаморфозу – выздоровление, – обусловленное для этого тела способностью выжить после впрыскивания в него змеёй яда-мудрости. Вдали от Трои, расцветает этот стрелок царских кровей, владелец Гераклового лука, без которого невозможно сызнова разрушить варварскую твердыню. Наиглавнейшее в данном мифе то, что всё происходит помимо воли Филоктета : сам мелибеец жаждет лишь смерти, мести, и следовательно – «не-усложнения», как это представит впоследствие моя поэма.

Но протекают года. Решено : на далёком илионском берегу город должен быть разрушен, а раса троян – перенесена в Европу. Таков выбор, переданный Мойрами туговатым на ухо олимпийцам. И вот на Лемнос ступает нога того, кто, вобщем-то, составляет единое целое с Ахиллом – уже осчастливленным стрелой Париса – рыжевласого Неоптолема.

Из недр персефонова царства восходит ήμί-θεος-ex-machina. Его лук, необходимый для победы войска Агамемнона2 доставляется в ахейский лагерь, сообразно «доброй воли» Филоктета, внезапно изменившей свой поток.

Стрела вылетает из лука. Парис пронзён. Троя пылает. Круг замкнут. Юный Гомер может славить ратумию аргивян, а те, – смешавшись впоследствии в нужной пропорции с дорийцами, – ожидать прихода Эсхила-грузчика с Софоклом-лесорубом.

Итак :


Гоголь – это Ахилл-Неоптолем.

Набоков – дитя случая, вовремя излечившееся для выстрела из чужого лука с тетивой натянутой другим, высшим существом, превосходящим его по прозорливости и мощи, основателем персидского искусства – это Филоктет. Ибо залогом главного преимущества Набокова перед Гоголем, этим Колумбом дионисичности в русской прозе, останется то, что ему посчастливилось исполниться вакхического духа, прежде означенного Фридрихом Ницше, – и лишь прикосновение ницшевского тирса делает Набокова достойным внимания автора этой поэмы.

А потому нам остаётся только вообразить да замереть в предчувствии восхитительного, – но несостоявшегося! – в литературе творения : что бы случилось, если Гоголю в Швейцарии или в северной Италии предстало подобие сильваплановского видения Фридриха Ницше, вроде некоего легконогого перса, внезапно исполнившегося «немецкого слова», но сохранившего не-базельскую изящность нижней части спины?!

Горе мне! Гоголь родился не вовремя, или же просто случайно прошёл не по той тропе, – чуть выше или чуть ниже обестененного танцующего перса, – а потому, автор этой книги вынужден обратиться даже не к δευτερ-αγωνιστής, но (после исступлённого шквала гоголька-Белого, пронёсшегося сквозь русскую литературу и европейскую мысль), к τριτ-αγωνιστής дионисичности в русской литературе, Набокову.

А в виду того, что я обращаюсь к Набокову, то, притронувшись к нему доверенным мне тирсом, и облагородив тем самым его растолстевший призрак, – а быть может и сделавши его уже истлевшее тело куда более изящнее, чем оно было на самом деле, – я представлю грядущим поколениям нового, истинного Набокова. Таким, и только таким останется он в памяти потомков.

*****


Набоков – один из дионисических литераторов, которому выпал счастливый случай причаститься к духу Ницше. Следовательно и ему в моём труде не избежать попутного ницшевского разбора. Из всех набоковских произведений я выбрал самое таинственное, пересыпал его мукой нескольких других, чтобы ответить на следующие вопросы, возможно впервые дав Набокову право высказаться :

В чём заключается основной секрет того, что Набоков почитал писательской миссией? Объяснение ли это физиологии творчества? Изучение ли феномена, когда созидатель внезапно принимается впитывать σωφροσύνη, наполнять себя временем с пространством (первый мандельштамовский термин, учёные, стоит понимать как «la durée», «die Zeitigung»), и приподнимает для более зорких и терпеливых завесу, за которую ему самому, не принадлежащему, как я, к колену Левитов, заглядывать запрещено. А быть может, Набоков догадывался, что тайна эта расположена вовсе не за одним-единственным покрывалом, а запрятана куда глубже – под многочисленными слоями, проникнуть за которые доступно лишь созданию редчайшему, хрупчайшему, мощнейшему, самому смертоносному и наиболее подверженному гибели – артисту-философу, а вовсе не разумному структуралисту-«универсалисту»? и, быть может, эту догадку о существовании мистерий, а также страсть достигнуть скрываемого, вкупе со страданием, вызываемым сознанием своей неспособности добраться до искомого и уверенностью в его существовании, скрывал Набоков под излишне красочной тканью своего стиля?

В моей поэме я покажу ещё и каким образом редчайший случай дал почувствовать Владимиру Набокову величайший момент в развитии философии – паузу со взрывом – и выразить его на белом листе. За это простятся Набокову ляпсусы, повторения, злоупотребление многоточиями и проч. – Набоков интересен только как красочный, но не всегда точный толмач Ницше.

Редко удаётся Набокову загнать «зверя» – дионисийские мысль и образ, – изловить его и преподнести читателю неизуродованным; подчас зверь уходит, разрывая набоковские сети; нерасторопный охотник вновь устремляется в погоню, но всё же частенько приносит домой или исковерканный труп, или, если хищнику удалось запутать следы, малоинтересный трофей – никчемное тельце затравленного травоядного.



И всё-таки Набоков стремится уподобиться другому ловчему, имитировать на белом листе телодвижения сверх-охотника. Подчас кисть Набокова принимается выводить пируэты сродни колыханиям тени не только Диониса, но и его предтечи, Якха, писатель жаждет стать нужным – через совершеннейший стилистический μίμησις божественной поступи – богу, подольститься к индийцу. Редко, но Набокову удаётся создание подлинной эдесской красоты – изваять стиль παρένθυρσος, как говаривал в труде О возвышенном некий Θεόδωρος, выпестовавший, по слухам, императора распявшего Христа! Хотя причащается Набоков к вакхическому таинству как-то неумело : для этого священнодействия необходима краткость Мандельштама, узорная сжатость и вечная над-«человечность» его слога (являющаяся, в принципе, тем же гоголевским кулаком, только поэтическим) – самая мощная русская стихотворная длань двадцатого столетия! Божественны и способность Мандельштама высказать троицей слов червонноструйную текучесть зелья Медеи, которая уже собралась, вместе с руном, возвратиться в ахейские земли, и его дар запечатлеть мгновение, зависнувшее над пропастью тысячелетий посреди колхидского безграничья, превратившегося на долю секунды в царство Диониса. А пока эта пьянящая капля Хроноса висит, переливается, дрожит, – она столь же прочна, как оковы титана на скале, по соседству. Мандельштам – сверх-«человеческий» любомудрец, дионисова Пифия, сумевший довитийствовать в ссылке, находясь в исконных кольцовских землях, эллинский смысл планеты, и, так и не будучи покараным за своё истинное праарийское преступление, преодолел свой семитский грех. Что до Набокова, то он чует превосходство Мандельштама-поэта, мощь необоримую (даже даром Изоры!), – мощь – ницшевскую, впоследствии ставшую, естественно, «трагической», ибо была впитана Набоковым-ещё-до-тенишевцем одновременно с λόγος’oм одного из поэтических проводников Заратустры в Россию3 :
«В детстве я тоже знал его [Мандельштама ] наизусть, но тогда он приносил мне меньше наслаждения, чем Александр Блок. Сегодня же через призму его трагической судьбы его поэзия кажется даже более прекрасной, чем она есть на самом деле.»4.
Не потому ли герой Дара, Θεόδωρος, получает одну из половин своей фамилии в дар от черепка со слепка судьбы Мандельштама – начального места первой ссылки поэта, в городе Чердынь Верхнего Прикамья, чья крепость была возведена предком Пушкина, боярином Курчевым : Дар писался как раз во время отбывания Осипом Мандельштамом наказания. В первой главе романа юный Фёдор (то есть ровесник отрока-Набокова, знавшего наизусть стихи Мандельштама), находясь на рубеже аполлонических видений, воображает собственное, ставшее иппическим, тело пытаемое камскими палачами (если, обратившись к привычной сверх-созидателю «многопланности мышления» и свободой предоставляемой владением Λόγος’oм, позволить себе пересадить воинственных азиатов в Верхнекамье) :
«А не то я бывал обращён в кричащую монгольским голосом лошадь : камы посредством арканов меня раздирали за бабки, так что ноги мои, с хрустом ломаясь, ложились под прямым углом к туловищу, грудью прижатому к жёлтой земле, и, знаменуя крайнюю муку, хвост стоял султаном; он опадал, я просыпался.»5 – Чердынь же, есть на самом деле место сломанных костей Мандельштама, ибо :

«Известно, что в Чердыни Мандельштам покушался на самоубийство, выбросившись из окна больницы, где он тогда содержался, и сломал себе при этом руку.»6 – туда же, на «Чéрдынь», несла – прямо в момент созревания набоковского Дара, в ссылку, Мандельштама река Кама :
«Как на Каме-реке глазу тёмно, когда

На дубовых коленях стоят города.
В паутину рядясь – борода к бороде –

Жгучий ельник бежит, молодея, в воде.
Упиралась вода в сто четыре весла,

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.»7 – бог реки Камы, рассвирепевший до багровой ярости скифский родственник Скамадра, принимается за пытку поэта, хлещет его, как Ахилла, по ногам, и нежный отрок Набоков (ибо лишь снова став ребёнком, приобретя детскую сомоотверженность, входишь в поэтическое достоинство!), сидя в безопасной Германии, вживается в роль Мандельштама, становится ипостасью Вакха, а он – тут как тут : дионисической субстанцей, дубом устремляется вдоль Камы, преклоняя колени перед воплощённым и решившим прошествовать на манер Осириса, богом, трагической хвоей расворяется в речной струе. И вот уже страдающий Мандельштам, свидетельствуя, соглядатайствуя, торжественным кортежем рассекает, исследуя её, Евразию, да отыскивая Дионису новый путь из Индии в Грецию – эту Strada maestra философии. И, наконец, засыпает маленький Чердынцев-Набоков.

А Кончеев Дара награждается Набоковым хоть и переиначенным, но самым дионисическим отрывком Грифельной оды – так, оставаясь вакхантом, восторгается Набоков сверх-даром творца-Мандельштама, которым Дионис никогда не наградит его самого :




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет