Георгий Дерлугьян


Глава 4. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА



жүктеу 7.6 Mb.
бет14/47
Дата02.04.2019
өлшемі7.6 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   47

Глава 4. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА


  • Неужели опять классовый анализ?     173

  • Антисистемное догоняющее развитие   177

  • Правящий класс государственных руководителей   186

  • Пролетарии — основной советский класс   193

  • Парадокс советского среднего класса: интеллигенция и специалисты на положении госпролетариата   199

  • Национальные особенности    206

  • Субпролетарии, внесистемный «некласс»   211   

  • Новые капиталисты: краткое пояснение     218

  • Реализация коллективных интересов, действие и структура  219

  • Контурные линии распада СССР   228

 

"Капитализм это общественный строй, основанный на эксплуатации человека человеком. Социализм является его полной противоположностью".
Из восточноевропейского фольклора конца XX в.

Прервем наш хронологический экскурс в историю советского периода, поскольку нам уже давно пора сориентироваться на социологической карте. Данная глава носит более аналитическоклассификационный характер. Прежде чем с головой нырнуть в эмпирический хаос революционной ситуации, которая привела к непреднамеренному развалу СССР, требуется получить, по крайней мере, импрессионистическое понимание социальной структуры, выросшей из советской индустриализации. Таким образом, мы приобретем понимание относительной таксономии советского общества и увидим, как основные группы, классы и нации сошлись в перестроечной схватке — или не смогли этого сделать. Это поможет нам в дальнейшем отследить конструирование общегрупповых интересов, политической повестки дня, возникновение противоборствующих альянсов и линий конфронтации, а также превалирующих форм самовыражения до и после революционных событий 1989-1991 гг.


Одно из очевидных препятствий в понимании государственного социализма — наборы стереотипов, созданные пропагандистскими машинами по обе стороны водораздела «холодной войны». Это и доходящие до карикатурности образы официальной апологетики «реального социализма», и разнообразная диссидентская критика, выворачивающая апологетику наизнанку. Но если бы проблема состояла лишь в преодолении идеологем! Дальше картина становится еще более запутанной, поскольку в самой научной среде унаследованные от XIX в. и оттого классические либеральные и марксистские подходы к изучению стратификации современных обществ именно в последние годы подверглись критике сразу с нескольких разных направлений, от постмодернистского со-

171


мнения в достоверности любых схем и категорий до формалистического экономистического сциентизма и математизированного статистического ультраэмпиризма(1). Прежде всего в центре теоретических сомнений и дебатов оказались пути, которыми объективно заданные структурные позиции общественных классов и статусных групп (само существование которых по различным причинам признается сегодня далеко не всеми) переходят в субъектное осознание идентичности и вытекающие из этого согласованные политические действия(2). Иными словами, вопрос заключается в том, каким образом классы и нации могут возникать в качестве коллективных общественных учреждений. Мы переживаем период интеллектуальных и политических преобразований, исход которых до сих пор неясен.
Что же делать? Нам все же нужна своего рода аналитическая карта, чтобы осмыслить содержание предыдущих глав и (что не менее важно) суметь разобраться в главах, которые еще предстоит прочесть. Я предлагаю в качестве временной меры использовать схемы, нарисованные по образцу ранних океанских лоций португальцев и испанцев времен Великих географических открытий. Навигаторы прежних времен полагались на неизбежно грубые измерения, а в основном на интуицию, поверяемую опытом, и трезвый расчет. Несмотря на многие опасности, лоции-портоланы все же приводили иберийских мореплавателей к цели, хотя порой

-------------------------
1  Представление о разбросе позиций в текущих дебатах о классовом анализе дает симпозиум на страницах «Американского социологического журнала» См. Aage S0rensen, Erik Olin Wright, John Goldthrope, Dietrich Rueschemeyer and James Mahoney, «Symposium on Class Analysis», American Journal of Sociology, vol. 105, no. 6 (2000). Свой более дюркгеймовско-веберианский подход к анализу социального неравенства также предлагает Randall Collins, «Situational Stratification: A Micro-Macro Theory of Inequality», Sociological Theory 18 (2000). Наиболее полная версия немарксистского исторического исследования совместного становления классов и наций в эпоху Нового времени дана Майклом Манном во втором томе его известного труда: Michael Mann, The Sources of Social Power. Vol 2: The Rise of Classes and Nation-States, 1760-1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.
2  Еще одним хорошим примером альтернативных постмарксистских мнений по данной проблематике является сборник под ред. George Steinmetz, State/Сulture: State Formation After the Cultural Turn. Ithaca NY: Cornell University Press, 1999. Концентрированным выражением критики с позиций « третьего поколения» исторической социологии служит увесистый том под ред. Julia Adams, Elizabeth Clemens, and Ann Shola Orloff, Remaking Modernity: Politics, History and Sociology, Durham: Duke University Press, 2004.

172


и случалось в поисках Китая открывать Америки. Остается отважно молиться, чтобы и наши карты не занесли нас на рифы, но вывели бы на океанский простор...

НЕУЖЕЛИ ОПЯТЬ КЛАССОВЫЙ АНАЛИЗ?



Социальная структура обществ советского типа была крайне мистифицирована господствовавшими в период «холодной войны» идеологиями и прямой цензурой со стороны коммунистической бюрократии. Если сейчас она стала более различимой нашему взгляду, так это, вероятно, потому, что рассыпалась, по меньшей мере, одна из стен, закрывавших обзор нашим предшественникам. Для людей, на себе испытывавших реалии жизни в условиях государственного социализма и осмеливавшихся поинтересоваться, к какому, собственно, классу принадлежат товарищ Сталин и его соратники, вопрос представлял не только сложную интеллектуальную проблему, но и напрямую угрожал карьере и даже самой жизни. И тем не менее подобные вопросы ставились снова и снова.
Впервые некоторые из наиболее важных подходов были намечены социологами из Польши, Венгрии и Югославии (последняя заслуживает особого упоминания потому что кровопролитный развал СФРЮ затмил наследие некогда бившей ключом интеллектуальной жизни в стране, стоявшей особняком от государств социалистического блока). Венгрия и Польша сохраняли традиции социальной мысли, корнями уходящие в блестящее интеллектуальное прошлое Вены, Кракова, Лемберга (Львова) и Будапешта кануна Первой мировой войны. Большинство лучших социологических выкладок по государственному социализму и постсоциалистическому преобразованию заслуженно сфокусировано именно на исследовании венгерского и польского опыта. Данная глава черпает вдохновение из работ центральноевропейских социологов, прежде всего Ивана Селеньи и сотрудничавших с ним исследователей. Следовать по сто-пам Селеньи не так-то просто. С течением лет его теории приобретали различные очертания и распространялись в разных направлениях(3). Впрочем, этого следует ожидать в подлинно научном поиске,

--------------------
3  Начиная с некогда знаменитого подпольного памфлета George Konrad and Ivan Szelenyi, The Intellectuals on the Road to Class Power. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1979; затем уже в эмиграции создаются такие знаковые и все еще неомарксистские работы, как: Ivan Szelenyi, The Intelligentsia in the Class Structure of State-Socialist Societies, in Michael Burawoy and Theda Skocpol (eds), Marxist Inquiries, supplement to the American Journal of Sociology, vol. 88 (1982) а также Ivan Szelenyi with Robert Manchin et al. 1988. Socialist Entrepreneurs: Embourgeoisement in Rural Hungary. Madison: University of Wisconsin Press. Основной работой постсоциалистического периода является Gil Eyal, Ivan Szelenyi, and Eleanor Townsley, Making Capitalism without Capitalists: Class Formation and Elite Struggles in Postcommunist Central Europe. London: Verso, 1998.

173


развивавшемся в течение совершенно различных эпох и на разных континентах. Последние работы Селеньи служат прототипом для предлагаемого описания советской социальной структуры. Отличие моего наброска заключается в понижении степени важности и самостоятельности интеллектуалов (неизменно занимающих центральное место в анализе венгерского общества у Селеньи) и введении целого класса субпролетариев. Оговорюсь, что это не является проявлением фундаментального теоретического несогласия относительно принципов социальной стратификации или конфигурации классов при государственном социализме. Эти усовершенствования видятся необходимыми для осуществления одной частной задачи — описания советского общества и его кавказской раз-новидности. Вдобавок точных численных данных по описываемым в данной главе социальным группам также не будет, поскольку достоверной статистической информации очень немного. Что поделать, наше каменистое горное поле никогда не вспахивалось столь глубоко и тщательно, как нивы Венгрии.
Особенно важно у Селеньи изобретательное сочетание унаследованной из марксистской традиции категории класса с поправкой на дифференциацию социального капитала в духе Пьера Бурдье.(4) Такое сочетание открывает перед нами совершенно необычную и продуктивную перспективу. В отличие от Гила Эяла, Ивана Селеньи и Элеоноры Таунсли, мы ради промежуточно-временной простоты обойдем стороной долгий спор между марксистами и веберианцами относительно различий между элитами, статусными группами и классами. Подобный маневр может быть также оправдан простыми и вполне убедительными теоретическими доводами Джованни Арриги, Теренса Хопкинса и Иммануила Валлерстайна именно по этой противоречивой концептуальной проблеме(5). Вкратце: трио основателей миросистемного анализа считает ложным и в основном производным от конкуренции идеологий и на-

--------------------------
4    Cm. chapter one, «Classes and Elites in the Changing Structures of Twentieth-century Central European Societies,» in Gil Eyal, Ivan Szelenyi and Eleanor Townsley, Making Capitalism without Capitalists: Class Formation and Elite Struggles in Postcommunist Central Europe, London: Verso, 1998.
5    Giovanni Arrighi, Terence Hopkins, and Immanuel Wallerstein, «Rethinking the Concepts of Class and Status-Group in a World-System Perspective,» in: Antisystemic Movements. London: Verso, 1998.

174


учных школ, а не историко-логических противоречий, взаимоисключающего противопоставление классов и статусных групп (т.е. сословий, каст, религиозных конфессий, наций и рас, возрастных классов и полов). Данные категории на самом деле рядоположены и в реальной исторической практике социальной стратификации перетекают друг в друга. Неизбежно огрубляя, в порядке иллюстрации можно напомнить марксову диалектику «классов в себе» и «для себя». Идеологически осознанный и политически оформленный класс приближается к статусной группе, что хорошо видно на примере известных исследований английского пролетариата XIX в. Эдварда Томпсона и Крэга Калхуна(6). Более того, классы могут становиться нациями — подобно ситуации, созданной расовым режимом апартхейда в ЮАР. С веберианских позиций к тому же заключению приходит Майкл Манн, показывающий, как коллективные идентичности высших (и долгое время лишь высших) классов и сословий европейских абсолютистских монархий приобретали национальное идеологическое звучание в Англии, Франции, Польше, Венгрии, Швеции. Кстати, по-своему это прекрасно понимал и русский религиозный мыслитель и историк Георгий Федотов, писавший, что петровские реформы разделили страну на вестернизированную русскую нацию дворян и оставшийся глубоко «московским» русский народ(7).
Разумеется, классы остаются крайне широкими категориями и потому должны рассматриваться эвристично (heuristically), т.е. в соотношении с предметом теоретизирования. В то же время в современных обществах классы являются достаточно плотно и четко ограниченными концентрациями, границы между ними могут быть эмпирически выявлены на основе различий в складывании семейных (точнее, домохозяйственных) доходов. Виды извлекаемых доходов отражают положение домохозяйств (household) по отношению к потокам власти и благ, которые, в свою очередь, преобразовываются в наборы типичных для каждого класса социальных стратегий и диспозиционных установок. Выражаясь афористично, каковы способы добывания средств к существованию — таковы и нравы.
Пьер Бурдье в своем стремлении преодолеть схематизм и меха-нистическую предопределенность прежних форм чисто структурного анализа и вместо этого выявить активное (но, необходимо 

------------------------------
6   Е. P. Thompson, The Making of the English Working Class. London: Gollancz, 1963; Oxford: Oxford University Press, 1964; Craig Calhoun, The Question of Class Strug-gle: Social Foundations of Popular Radicalism during the Industrial Revolution. Oxford:Blackwell. 1982.
7   Федотов Г. Россия, Европа и мы. Париж: YMCA-Press, 1973.

175


оговориться, вовсе не обязательно рациональное и осознанно целеполагающее!) стратегическое поведение социализованных индивидов, выдвинул категории габитуса и социального капитала. Подобно всем теоретическим нововведениям, категория социального капитала вызвала массу споров и противоречивых комментариев(8). Тем не менее теоретический инструментарий Бурдье предоставляет нам практичную и важную коррективу к экономическому критерию стратификации и помогает прояснить динамику позиционирования и стратегий, осуществляемых людьми, принадлежащими к различным классам и статусным группам. Прежде всего это позволяет избежать априорных суждений о классовых либо национальных интересах в различных исторических ситуациях. Кроме того, категория социального капитала служит хорошим инструментом для выделения интеллектуалов из общей массы образованных специалистов, причем не впадая в обычные нормативные суждения относительно особого характера и предназначения интеллигенции.
Как известно, Бурдье всячески избегал прямого постулирования и завершенного объяснения различным видам того, что можно обобщить под рубрикой социального капитала, хотя в его собственном употреблении данный термин становится вполне понятен. Нам же здесь остается, придерживаясь принципа промежуточно-временной простоты, обратиться к предложенному Иммануилом Валлерстайном простому и прагматичному определению: социальный капитал есть способ, которым люди накапливают и сохраняют для будущего использования свои успехи и преимущества(9). Урожай с поля, сада или огорода складируется в амбарах, засушивается или закатывает

-----------------------


8   Интересная дискуссионная интерпретация предлагается Michele Lamont and Annette Lareau, Social Capital: Allusions, Gaps and Glissandos in Recent Theoretical Developments, Sociological Theory, vol. 6 (Fall 1988), pp. 153-168. Авторитетную формулировку дает Alejandro Portes, Social Capital: Its Origins and Applications in Modern Sociology, Annual Review of Sociology 24 (igg8), pp. 1-24. Критическим контрапунктом служит обзор Stephen Samuel Smith and Jessica Kulynych, It May Be Social, But Why Is It Capital? Politics and Society, vol. 30, no. 1, pp. 149-186.
9   Никакой публикации на сей счет не процитируешь. Иммануил Валлерстайн сходу предложил (и, как позднее выяснилось, сам тут же забыл) это объяснение в ходе личного разговора, отвечая на мои тогда вполне советские кон-сервативные сомнения в модном новшестве социального капитала (11 ноября 1994 г.). Валлерстайн охотно согласился, что по вопросу социального капитала он совершенно сходится во мнении с Пьером Бурдье; разница лишь в основном фокусе исследований и стилистике. Уже в более шутливой манере Валлерстайн добавил: «В Париже принято изъясняться дискурсами, и совсем другое дело, как делают дела у нас в Нью-Йорке — прагматично».

176


ся в банки на зиму. Точно так же экономические прибыли от удачно проведенной рыночной операции превращаются в деньги и подобные активы, которые инвестируются в следующие рыночные операции. Это, собственно, и является «капиталистическим капиталом» в традиционном понимании. Каков добываемый в данном виде деятельности капитал — такова и форма его сохранения.
Феодалам прежних времен традиционно важны были навыки воинской доблести и придворного политеса, подчеркнуто аристократической богобоязненности и благотворительности, понятия фамильной чести, династического родства, титулов, вассальных обязательств и привилегий. Властвующие элиты на современной партийно-демократической арене собирают политические должности, базы электоральной поддержки, удачные лозунги и фигуры публичной речи, упражняются в искусстве закулисных компромиссов, одновременно сообща и во многом по умолчанию отсекая внесистемных претендентов на политическую власть. Бюрократы накапливают административный капитал в форме кабинетных продвижений. патронажных связей и доступных лишь посвященным «инсайдерских» аппаратных знаний. Деятели науки и искусств, как правило, в острой конкуренции добывают соответствующие их занятиям и образу поведения социальные навыки, а также символический престиж, реноме, кафедры и дипломы, связи с однокашниками, наставниками, единомышленниками, доступ к средствам интеллектуального производства и распространения его продуктов. Социальный капитал, однако, не есть исключительная привилегия различных элит. Правомерно выделять также профессиональный капитал рабочих, выраженный в их трудовых навыках, особой ремесленной репутации («золотые руки»), коллективных правах и цеховой солидарности. Наконец, для нашего анализа этнических конфликтов очень важен социальный капитал маргинальных субпролетарских слоев, выраженный, к примеру, в специфических навыках «уличной сноровки», стойкости и агрессивности в драках и иных конфронтационных ситуациях, способности к мобилизации дружеских, соседских и большесемейных сетей взаимной поддержки, усвоении и навыке использования неформальных кодексов поведения, нередко задействуемых во избежание проблем с го-сударственным законом.

АНТИСИСТЕМНОЕ ДОГОНЯЮЩЕЕ РАЗВИТИЕ

Типичной ловушкой, пускавшей по замкнутому кругу множество попыток проанализировать общества советского типа, было их рассмотрение в качестве отдельной «системы социализма», в отрыве

177


от остального мира. Это предполагало соотнесение с нормативными идеологическими стандартами того или иного рода. Скажем, левацкие интеллектуалы Запада считали, что советское общество не оправдало их ожиданий в области социалистической эмансипации, тогда как представители противоположного края политического спектра в годы «холодной войны» навешивали на СССР ярлык тоталитарного и изначально извращенного государства, основанного на краже собственности. Однако понять советский строй изолированно от породившего и сформировавшего его мира XX в. невозможно.
После 1914 г. чуть было не закончившееся системным коллапсом взаимоуничтожение европейских держав внезапно позволило обрести долю власти многим и самым различным ранее сдерживаемым социальным группам и движениям. Взрыв в самом ядре миросистемы стал предусловием для прокатившихся по всей миросистеме волн революций, восстаний, переворотов, партизанских войн и деколонизаций, достигших в течение последующих десятилетий самых отдаленных уголков земного шара. В октябре 1917 г. большевики, которые тогда были не более чем подпольной и эмигрантской партией радикальной интеллигенции и ведомых рабочих активистов, продемонстрировали всему остальному миру, как именно следует захватывать и удерживать государственную власть в периоды военных неудач и сумятицы в правящем аппарате. Оказавшись у руля, большевики решительнейшим образом перешли к осуществлению практических шагов, которые позволили им избежать участи парижских коммунаров. Победа была достигнута путем построения обширной, в первые годы изобретательной и идеологически вдохновляющей революционной диктатуры. По изобретательному определению Стивена Хэнсона, большеви-ки сумели стать тем, что не смог бы представить и сам Макс Вебер, — харизматической бюрократией, отрицавшей не в теории, но на практике противоречие между понятиями утопии и планового развития(10). Диктаторский аппарат большевистского партийного государства был затем задействован для совершения следующего подвига: стремительного преобразования преимущественно аграрной и многонациональной страны в централизованную военно-индустриальную сверхдержаву. Индустриализация СССР приобрела откровенно военный характер в первую очередь по геополитическим причинам. Чтобы удержать власть и заставить с собой считаться в мировых делах, советское государство должно

------------------------------
10   Stephen Hanson, Time and Revolution: Marxism and the Design of Soviet Institutions, Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1997, p. 19.

178


было создать мощный современный аппарат устрашения и принуждения.
Принуждение стало центральной составляющей советской модели индустриальной революции. С 1905-го и до начала 1950-х гг. страна прошла через апокалиптичную эпоху насилия, наивысшими точками которого были Гражданская война, коллективизация крестьянства, чистки, репрессии и этнические депортации 1930-1940-х гг. и, разумеется, Великая Отечественная война. Полувековая серия потрясений практически стерла присущее старому режиму сегментарное многообразие социальных статусов, титулов, классов и религиозных конфессий. В итоге не осталось ни землевладельцев, ни знати, ни капиталистов, ни мелкой буржуазии, ни независимого среднего сословия «буржуазных» специалистов. Были расформированы и лишь частично реинтегрированы на советской службе под бдительным надзором комиссаров прежний корпус офицерства и чиновничества, духовенство, а также некогда составлявшая особую гордость автономная интеллигенция. Более того, вопреки идеологическим заявлениям советского режима, не сохранился ни прежний городской пролетариат, ни даже крестьянство. Социальная иерархия оказалась сведена к полузакрытой командной касте кадровых партийных бюрократов и новосозданной массе зависимых от государства работников, получавших ту или иную долю государственного пайка в зависимости от формально определенного ранга: от функционально необходимых и потому относительно обласканных спецов и деятелей культуры и науки до сельских и городских работников элементарного физического труда и вплоть до узников лагерей. Недавние работы социальных историков выявляют не только фантасмагоричную, но и фантастически неустойчивую социальную структуру тех лет(11). Однако геополитическое достижение налицо. Всего за одно поколение Советский Союз стал гигантски централизованным военно-индустриальным конвейерным предприятием в подражание символизировавшим технический и организационный прогресс нового века заводам Форда(12).

------------------------------------
11    См. представляющий широкий спектр подходов и мнений сборник под ред. William Rosenberg and Lewis H. Siegelbaum, Social Domensions of Soviet Industrialization. Bloomington: Indiana University Press, 1993.
12     Alain Lipietz, Mirages and Miracles: The Crises of Global Fordism,.. London: Verso, 1.987; James Scott, Seeing Like a State: How Certain Projects of Improving Humanity Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998. (Русский перевод: Скотт Д. Благими намерениями государства: Как провалились некоторые проекты улучшения человечества. М., 2005.)

179


Каталог: file
file -> Симон маркиш
file -> Падение Трои Пьеса в 5-ти действиях
file -> 2. в греческом языке существует три слова для обозначения понятия «слово» «эпос», «логос» и
file -> Қазақстан Республикасы Қорғаныс министрінің 2016 жылғы 22 қаңтардағы №35 бұйрығымен бекітілген тиісті деңгейдегі білім беру бағдарламаларын іске асыратын Қазақстан
file -> График предоставления респондентами первичных статистических данных по общегосударственным статистическим наблюдениям в июне 2013 года
file -> 66 баспасөз релизі қаржы нарығындағы ахуал туралы


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   47


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет