Георгий Дерлугьян



жүктеу 7.6 Mb.
бет34/47
Дата02.04.2019
өлшемі7.6 Mb.
1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   ...   47
Демографическая экспансия произвела минимум три значительных по­следствия, отразившихся в национальной революции. Первое, чеченцы состав­ляли больше половины населения Чечено­Ингушской АССР и, таким образом, стали единственным титульным народом на Северном Кавказе, обладавшим численным большинством в своей автономной республике – и это, конечно, вселяло уверенность в том, кому должна принадлежать Чечня. Во­вторых, об­щая молодость чеченского населения (так контрастирующая с быстро старею­щими русскими и, в определенной степени, даже кабардинцами)24. К началу че­ченской войны готовых стать под ружье молодых людей оказалось более чем достаточно – и вдобавок, многие из мужчин призывного возраста были малооб­разованными и нетрудоустроенными суб­пролетариями, ищущими самореали­зации. Здесь мы подходим к третьему этническому отличию, на самом деле от­носящемуся не столько к национальному менталитету и культуре, сколько к ка­тегории

--------------------------------


23 http://www.polit.ru/research/2004/02/27/demoscope147.html
24 Anatol Lieven, Chechnya: The Tombstone of Russian Power, New Haven: Yale University Press, 1998, pp.322­323.

394


социально­демографического давления. Экспансивная демографиче­ская динамика предшествующих десятилетий напрямую связана с высокой структурной безработицей в государственном сельхозсекторе Чечено­Ингуше­тии и одновременно с возможностями полу­официальной трудовой миграции, в основном строительной «шабашки», в более нормальные советские годы при­носившей неплохой семейный доход. Уже к моменту возвращения из ссылки чеченцев и ингушей оказалось вдвое больше, чем имеющихся на их родине сво­бодных рабочих мест, включая даже непрестижные места в колхозах и сов­хозах. К концу советского периода структурная безработица не только не была преодолена, но даже возросла в силу снижения промышленного роста. По подсчетам грозненских социологов и экономистов, проведенным в середине 1980­х гг., около 40% сельских тружеников колхозов и совхозов Чечено­Ингу­шетии получали лишь минимальную зарплату (порядка 80 рублей в месяц), поэтому едва ли следует удивляться, что почти 60% взрослых женщин на селе официально считались нетрудоустроенными (т.е. работали, наверняка, от зари до зари, в домашнем хозяйстве)25. По большинству официальных показателей общественно­экономического развития, Чечено­Ингушетия регулярно занимала последние места в списке национальных республик и автономий СССР, со­ревнуясь в негативном смысле с Таджикистаном. Однако на месте положение дел представало взору непосредственного наблюдателя несколько иным. Чеченские села сохраняли патриархальную культурную среду (что, подчеркнем, было не пережитком архаики, а социальной адаптацией к суб­пролетарскому положению), однако материальная среда отнюдь не выглядела архаичной и нищей. Да, детей много и женщины связаны традиционными обязанностями по домохозяйству, но это вовсе не страна Третьего мира. В селах строилось немало зажиточных кирпичных особняков, обставленных цветными телевизорами, холодильниками, коврами и современной мебелью; замыкал обязательный список хорошего домохозяйства автомобиль в гараже. Основная часть этого благосостояния была заработана тяжелым трудом на отходных работах (все на той же шабашке) или рискованной деятельностью в теневой сфере советских времен (например, в контрабандном вывозе неучтенного золота с сибирских государственных приисков). Сравнительно суровый и нередко засушливый климат не позволял чеченцам полагаться на прибыльное приусадебное огородничество и садоводство, в 1960­х ставшее -

-------------------------------------
25 Гужин Г.С., Чугунова Н. В. Сельская местность Чечено-Ингушетии и ее проблемы, Грозный: Чечено­ингушское книжное издательство, 1988.

395


основой народного благосостояния Абхазии и западных районов Северного Кавказа. По экспертным оценкам, каждой весной примерно сорок тысяч мужчин из Чечено­Ингушетии выезжали на сезонные заработки в Казахстан и Сибирь, где у многих сохранились личные связи еще со времен ссылки. Обычно это была временная работа на строительстве и в сельском хозяйстве, привлекавшая участников возвратной миграции, которые создавали устойчивые артели с чет­кой внутренней иерархией и земляческие общины, группирующиеся по отрас­лям экономики и географическим областям. Миграция рабочей силы чеченцев и прочих коренных обитателей горных зон Северного Кавказа основывалась на вековой традиции. В принципе, во все времена и во всех странах горцы, жив­шие в условиях ограниченных ресурсов своих ландшафтных зон, были выну­ждены искать дополнительных приработков в качестве сезонных работников (пастухов, копателей колодцев, сборщиков урожая), военных наемников и охранников («мамелюков» в широком смысле), или традиционных разбойников (коно­ и скотокрадов, захватчиков пленников на продажу и за выкуп, граби­телей с большой дороги). Заметим, однако, что среди трех ипостасей горца­ми­гранта о пастухах и батраках гораздо реже говорится в песнях, легендах, и тем более в военных сводках. Сезонная миграция создавала особую подкультуру, нормы и ритуалы кото­рой в основном относились ко внутренней организации мигрирующих групп. Группы (артели) обычно сплачивались вокруг опытных мужчин, наделенных почти родительской властью и обязанностями. Члены группы формировали своеобразное братство с внутренней градацией в зависимости от старшинства и признания личных достоинств. Традиционные узы кланового родства, сельской общности и религиозной принадлежности сообщали дополнительную проч­ность внутригрупповым дисциплине и сплоченности. Для понимания чеченской революции и войны важно, что подобные трудовые группы создают многоцелевую и высокоадаптабельную модель микроорганизации, которая в изменившихся обстоятельствах могла быть приспособлена к решению совершенно иных задач – например, создания ячейки националистического движения или отряда боевиков. По моим полевым наблюдениям, наиболее организованные боевые подразделения «артельного» типа в недавних войнах на Кавказе можно было наблюдать не только в Чечне, но и в Нагорном Карабахе, чьи армяне­христиане также горцы и регулярные мигранты. Несмотря на конфессиональные и культурные различия, у воевавших армян прослеживается нечто общее с чеченскими добровольцами

396


первой, еще патриотической войны (1994­96 гг.). Это не только личный героизм и глубокая убежденность в том, что они воюют за спасение своего народа от повторного геноцида, но также и неожиданно высокая дисциплина, подчинение старшему, четкое и вполне рациональное разделение труда и почти семейная сплоченность в группе. Воевали эти партизаны лучше регулярных армий, во всяком случае, на тактическом уровне и за исключением особо профессиональных спецподразделений. Однако в случае добровольцев профессионализм не мог быть военного происхождения. Это был скорее профессионализм многоцелевых, взаимно дисциплинированных и изобретательных шабашников. Воевали так, как работали, с оружием и техникой обращались, как со своим собственным трудовым инструментом. Было бы интересно изучить в сравнительном плане, в какой мере трудовая миграция и военная служба оказали влияние на характер организации войн и в бывшей Югославии, откуда в прежние времена миллионы мужчин ходили на заработки строителями и автосборочными рабочими в Германию и Скандинавию. Руководствуясь этими ориентирами, мы можем также найти рациональное объяснение скандально известного взлета чеченской мафии в ходе российской приватизации конца 1980­х и первой половины 1990­х. По параметрам социаль­но­демографического состава и культурного капитала, чеченская и другие «юж­ные» этнические мафии мало отличаются от групп, занимающихся обычной трудовой миграцией. Они в основном состоят из молодых, малообразованных и при этом статусно­ориентированных чеченцев, которые в одиночку либо ма­ленькими спаянными группами уезжали из родных деревень в надежде полу­чить хорошую работу или высшее образование. Некоторые, подобно Беслану Гантамирову или Шамилю Басаеву, оказались малопригодными для универси­тета и были исключены; другим так и не удалось найти работу, поскольку тра­диционные для предыдущих поколений чеченцев рабочие места в строитель­стве и сельском хозяйстве теперь, с разрушением советской экономики, либо исчезли, либо оказались занятыми работниками из Украины, Молдовы, Таджи­кистана. Эти молодые чеченцы предпочли постепенному сползанию в прозяба­ние на чужбине или возвращению домой жалкими неудачниками пробить себе путь в опасный, но крайне прибыльный и романтизированный мир «силового предпринимательства». Традиции родственно­клановой солидарности, чеченской маскулинности, подросткового и воинского и ритуализированного насилия («джигитства»), несомненно, сыграли значительную роль в подобном выборе, снабдив их готовым набором необходимых навыков и групповой солидарности, кото-

397


рые предоставили значительное преимущество в криминальном мире26. Это лишь самое предварительное эскизное обозначение подхода к проблеме. Потребуется особое исследование для изучения механизмов переноса традиционных социальных институтов и практик с гор Кавказа на беззаконные рынки посткоммунистической России. А пока загадочный чеченский национальный характер продолжает занимать воображение российских и запад­ных журналистов, писателей популярных триллеров, сценаристов и режиссеров телесериалов, а также немалого числа экспертов по этнополитологии и культу­рологии. Но стереотипы как­то совсем не замечают того факта, что Чечня более не является клановым обществом горцев.

ЧЕЧЕНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Только в 1989 г. предпринятая Горбачевым замена брежневского поколе­ния аппаратчиков и общая атмосфера демократизации, наконец, позволили не­большой ущемленной в своем росте элите чеченских административных кадров и образованных горожан пробиться через «стеклянный потолок». Оговорюсь сходу, такого рода заявления неизбежно относительны. Существовала и чечен­ская номенклатура, и интеллигенция, порою с еще досоветскими корнями. Од­нако наиболее успешные из них жили за пределами автономной республики. Помимо низкостатусных трудовых мигрантов, немало выпускников чеченских школ подавали документы в вузы за пределами ЧИАССР, пытаясь избежать считавшихся неминуе-

--------------------------------------
26 Ходит множество героических, хотя, в основе своей, быть может, достоверных рассказов о том, как горстка чеченцев брала на испуг или первой атаковала многократно превосходящих числом русских гангстеров. Распространение подобных историй (особенно самими чеченцами), очевидно, служит целям поддержания образа совершенно лишенных чувства страха, свирепых и приверженных своим кланам экзотических варваров. Эти типично кавказские бравада и блеф могут действительно сработать – особенно при случайных и неподготовленных противостояниях. В то же время бытует иллюстриеруемое другого типа рассказами мнение, будто чеченские гангстеры любой ценой, по «Закону гор», держат слово перед врагами, друзьями и деловыми клиентами. Разумеется, репутация особо опасных конкурентов и одновременно надежных партнеров служит преимуществом в мафиозном мире, равно как и в банковском деле. Подобные рассказы следует воспринимать не как достоверные этнографические данные, а как своего рода репутационный «бизнес­пиар». См. Diego Gambetta, The Sicilian Mafia: The Business of Private Protection. (Harvard University Press, 1993).

398


мыми при поступлении в Грозном местного шовинизма и интриг, и сделать карьеру на просторах Советского Союза. Многие из них пре­успели и достигли высоких постов за пределами «малой» родины. Среди них доктор наук Саламбек Хаджиев, последний министр нефтяной промышленно­сти СССР, и преподававший экономику в Москве спикер переходного парла­мента России в 1991­1993 гг. Руслан Хасбулатов, и генерал­майор ВВС Джохар Дудаев. Подобные успешные личности служили ролевыми моделями для соо­течественников и достигшими вершин покровителями, отчего они обладали значительным потенциальным влиянием на дела у себя на родине. Теперь же, в начале 1989 г., чеченец Доку Завгаев, дотоле постепенно вы­двигавшийся по линии руководства сельским хозяйством, сменил на посту пер­вого секретаря обкома своего русского и весьма консервативного предшествен­ника, который благоразумно предпочел избраться на союзную депутатскую должность в Москве. В Чечено­Ингушетию, наконец, пришла перестройка. (Прежде местному филиалу Союзпечати было негласно предписано не ввозить в автономную республику популярные перестроечные издания, вроде «Огонь­ка» и «Московских новостей».) Вскоре под предлогом небольшой по новым перестроечным меркам волны местных жалоб и протестов Завгаев устроил чистку районного звена, которую в те дни весело называли «весенним листопа­дом» райкомов27. Большинство новых назначенцев принадлежало к коренным национальностям, и при этом было личными клиентами Завгаева. После таких перестановок все на какое­то время, казалось, стихло. Еще весной 1991 г. Завга­ев мог с гордостью сказать заезжему московскому репортеру: «Зато поглядите, как мирно и спокойно в нашей Чечено­Ингушетии!» Вслед за восходящей чеченской номенклатурой, в новообразованное поле местной политики двинулись сразу несколько соперничающих фракций моло­дых интеллигентов, среди которых тогда было немало местных русских специа­листов. Они следовали стандартной схеме времен перестройки: вначале, и до­вольно долго, была экология (тем паче в районе Грозного и Гудермеса хватало вредных химических производств), реформа образования, затем экономическое «ускорение» и кооперативы, демократизация, следом сохранение памятников старины (знаменитых средневековых башен в горах), возрождение фольклора и возвращение к преступлениям сталинизма, но пока никакого радикального на­ционализма и, тем более, исламизма. К 1990 г. «неформальная» фаза обще­ствен

----------------------------------------
27 Музаев Т., Тодуа З. Новая Чечено-Ингушетия. М: Группа «Панорама», 1992.

399


ной активности, проявлявшаяся в основном в прессе и на периодических митингах местного Народного фронта в поддержку перестройки, как­то сходит на нет. На выборах 1990 г. в верховные советы России и Чечено­Ингушетии с огромными трудностями прошли лишь единичные представители оппозицион­ной интеллигенции (либо, как подозревали местные наблюдатели, по негласно­му соглашению с хитроумным Завгаевым, предпочитавшим играть в несколько игр сразу). Возникшая в оппозиционной среде неловкая пауза длилась вплоть до лета 1991 г. Отдельным «застрельщикам» из перестроечной интеллигенции никак не удавалось добиться союзов ни в среде местной номенклатуры, ни среди массы населения. Завгаев успел быстро подчинить себе патронажные сети внутри ав­тономии и перехватить у оппозиции потенциально наиболее мобилизующие ло­зунги суверенизации республики и реабилитации народов, пострадавших от сталинских репрессий. Осенью 1990 г. завгаевская администрация провела в грозненском цирке Конгресс чеченского народа под своим более­менее очевидным аппаратным контролем. Бурное, подчас хаотичное собрание приняло, в конце концов, декларации о суверенитете и реабилитации, которые Завгаев затем мог использовать в качестве аргумента уже в своем торге с Москвой за ресурсы и статус. Таким ярким личностям и ораторам, как поэт Яндарбиев, журналист Удугов и талантливый самоучка с тюремным прошлым Юсуп Сосланбеков оставалось вместе с Шанибовым заниматься риторической политикой на символической площадке Ассамблеи горских народов. Впрочем, одно, тогда мало кем распознанное, «но». Президентом Конгресса чеченского народа был избран исключительно харизматичный генерал авиации Джохар Дудаев. Тогда это выглядело очередным закулисным маневром завгаевских аппаратчиков. Считается (во всяком случае, так неизменно любили повторять завгаевские кадры), что своим недавним производством в генералы Дудаев был во многом обязан лично Завгаеву, ратовавшему за него в Москве во имя повышения общего престижа чеченцев28. Избрание генерала, который никогда не жил в Чечено­Ингушетии и не имел там связей, делало его номинальной фигурой и одновременно отсекало местных радикалов от символической должности. Казалось, Завгаев действительно «контролировал обстановку» скорее по аналогии с республиками Средней Азии, нежели Кавказа. Он не раз признавал, что пример берет с главы Казахстана Нурсултана Назарбаева.

400


Взрыв в Грозном случился еще более неожиданно, чем в Нальчике. Чечен­ская номенклатура оказалась в одночасье скомпрометированной своим предпо­лагаемым сотрудничеством с путчистами в августе 1991 г. На самом деле в Грозном в дни попытки переворота, как и повсюду, царила напряженно­выжи­дательная атмосфера, однако, Завгаева якобы видели в Москве, входящим в Кремль, о чем немедленно разнеслись слухи. Роль субъективного «детонатора» сыграли две совсем разные личности, оба чеченцы с экстраординарным симво­лическим капиталом из­за пределов республики. В Москве это был стремитель­но набиравший влияние спикер Российского парламента профессор Руслан Хасбулатов, который, очевидно, строил собственные планы насчет политиче­ского руководства на своей малой родине. С другой стороны ход истории ак­тивно изменял генерал Дудаев, который вышел в отставку и перебрался жить в Грозный всего за несколько месяцев до внезапных бурных потрясений. Дудаев, ставший харизматическим центром притяжения для масс и игравший совер­шенно аналогичную Ельцину роль «убедительного» начальника и вождя среди оппозиционных интеллигентов, буквально на ходу формировал собственный политический альянс. Несколько недель в сентябре и октябре более статусная чеченская интеллигенция и прагматичные промышленные руководители, веро­ятно поддерживаемые из Москвы Хасбулатовым, боролись доступными им пре­имущественно аппаратными средствами за овладение обезглавленным и пара­лизованным механизмом власти. Однако обладавшим несравненно более низ­ким формальным статусом радикалам во главе с политическим одиночкой генералом Дудаевым удалось обойти складывающийся союз либералов и кон­серваторов, поддерживая в течение этих критических недель перманентную, стихийную и оттого с неизбежно карнавальным оттенком, то празднующую, то негодующую мобилизацию толп на улицах Грозного. Откуда пришли в центр города эти чеченцы? Из высокогорных сел, но все же куда более из разросшихся вокруг Грозного полусельских окраин. Чем больше участников собирали митинги, тем больше остальные чувствовали себя обязанными присоединиться к ним. Один из ведущих участников тех событий Зелимхан Яндарбиев описывает в своих мемуарах, как 19 августа, в первый день провозглашенного путчистами в Москве чрезвычайного положения, на главную площадь Грозного вышло от силы два­три десятка самых отчаянных активистов. Цели их были неясны даже им самим. Ожидание у себя дома неми­нуемого (как они считали) ареста казалось им просто невыносимым. Психоло­гически все выглядит, надо отдать должное Яндарбиеву, вполне достоверно. Милиция, к изумлению проте-

------------------------------
28 Carlotta Gall and Thomas de Waal. Chechnya: Calamity in the Caucasus. New York: NYU Press, 1998.

401


стующих, лишь вежливо попросила их разойтись и «не нагнетать». На второй день, когда стала более заметна нерешительность реакционных сил, на площадь пришло несколько сотен. На третий день приказ о выводе танков с московских улиц и весть о скором возвращении Горбачева в Кремль позволили вздохнуть спокойно – и пришло более двух тысяч демонстрантов. На следующий день на площади шел многотысячный митинг, число участников которого дальше росло подобно лавине29. Даже если приведенные Яндарбиевым цифры не отличаются точностью, описание вполне передает общую динамику событий.
Митинги в Грозном на фоне наблюдаемых по телевизору невероятных со­бытий в Москве стали главным центром эмоционального внимания. В эти дни практически все испытывали небывалое облегчение после схлынувшего напря­жения. Здесь следует упомянуть затем почти забытый факт. Всего лишь двумя месяцами ранее, на выборах российского президента в июне 1991 г., Ельцин по­лучил весомое большинство голосов в республике (почти столько же, сколько у себя в родной Свердловской области), а в ингушских селах этот показатель до­стигал 98%. (Неудивительно, что и хитроумный Завгаев, не теряя рассудка, ис­подволь заигрывал тогда с Ельциным.) Чеченцы и ингуши поверили в знамени­тые предвыборные обещания лидера российских демократов передать респуб­ликам столько суверенитета, сколько они «смогут унести», добиться полной «реабилитации» репрессированных народов и предоставления им долгождан­ной компенсации за жертвы и страдания сталинской депортации. В ретроспективе видится почти невероятным, что летом 1991 г. большинство чеченцев связывали свою судьбу с Ельциным. В дни путча они замерли, ожидая, что теперь придет страшная расплата за поддержку главного московского демократа, ставшего главным врагом ГКЧП. На фоне драмы в Москве по республике поползли слухи о загадочной концентрации грузовиков неподалеку от границ Чечено-Ингушетии. По всей видимости, это была обычная практика сосредоточения транспорта перед, выражаясь «советским русским» языком, очередной «битвой за урожай». Однако в травмированной коллективной памяти чеченцев и ингушей колонны грузовиков ассоциировались с вереницами «Студебекеров», на которых людей свозили под конвоем в день роковой депортации 1944 года. Поражение путчистов повсеместно праздновалось не только как конец старого коммунистического режима, но и как внезапное избавление от угро-

----------------------
29 Зелимхан Яндарбиев, В преддверии независимости. Грозный: Издательство «Ичкерия», 1994, стр. 41­51.

402


зы новой депортации и от страха вообще. По словам участников тех событий, их главной мотивацией стала возможность – нет, даже необходимость публичного отречения от старых стигматизирующих стереотипов и унижений, отчаянно неодолимое желание выйти на улицы и скандировать «Мы чеченцы! Это наша страна!». Это было именно тем, что Эрнест Геллнер назвал ключевой эмоциональной мотивацией национализма – подтверждение достоинства группы30.
Многие приходили сами. Других привозили автобусами, которые предоставлялись чеченцами – промышленными руководителями и новоиспеченными частными предпринимателями (включая ряд личностей весьма сомнительных), которые пытались приобрести политический капитал в новых обстоятельствах. Конечно, здорово скандировать хором, но ведь, кроме того, кто-то же должен был вынести на площадь платформы и громкоговорители, ранее приберегаемые на Первомай. В такой момент громкоговоритель становится ценнейшим орудием борьбы за власть. Вскоре еще более важным орудием станет хотя бы зачаточная организация, способная сконцентрировать и повести толпу, а затем уже и всамделишное оружие. Милиция исчезла с улиц или явно не желала принимать участия в политическом противостоянии после того, что все увидели в Москве. Ударной силой чеченской революции стали отряды наскоро сформированной Национальной гвардии. (Ведь и в самой Москве тогда было, по крайней мере, провозглашено формирование Национальной гвардии, на которую собирался опереться Ельцин и демократы, пока не осознали, что им и так досталась российская милиция и, вскоре, армия.) Чеченские гвардейцы, впервые возникшие из частной охраны нескольких бизнесменов, в том числе гангстероподобных, проявили себя полезными в перекрытии улиц и расчистке пространства для митингов.
Не забудем, однако, о демографии и социальных проблемах. Летом 1991 г. вышеупомянутые сорок тысяч или около того сезонных рабочих не смогли выехать из Чечено-Ингушетии. Советская экономика разваливалась, и рабочие места для мигрантов внезапно исчезли. Этим мужчинам и их близким теперь предоставилось внимать на митингах Дудаеву и другим радикалам, объяснявшим, что трудовая миграция за пределы республики была на самом деле частью дьявольского плана Советов, имевшего целью унижение и ассимиляцию чеченского народа. Дудаев очень красочно обещал, что стоит Чечне стать подлинно независимой, как она сумеет задействовать свою нефтяную промышленность для создания новых ра-

---------------------------
30 Ernest Gellner, Nations and Nationalism, Oxford: Blackwell, 1983.

403


бочих мест, обеспечения благосостояния и возрождения нации. Обещание было простым, эмоционально заряженным – и удивительно похожим на программы национально-освободительных движений и догоняющего развития 1950-1960-х гг. Дудаев действовал и говорил вполне подобно Ататюрку, Насеру, Сукарно, Перону, Пак Чжон Хи и многим другим военным национальным модернизаторам из стран Третьего мира задолго до него31. Его излюбленным аргументом было, однако, сравнение Чечни с Эстонией, где до 1991 г. он служил командиром советской стратегической авиабазы. Если маленькая Эстония после веков царской и коммунистической оккупации смогла обрести независимость и войти в семью европейских стран, спрашивал он, то почему этого же не могла достичь и Чечня? Сочетание уверенного генеральского облика и пророческого видения вызывали у простых чеченцев такой всплеск гордости и надежды, что ни либеральные реформисты, ни коммунистические консерваторы не могли даже мечтать о соперничестве с ним в открытой борьбе. Дудаев одержал победу на поле популистской риторики, но его революционный захват власти был достигнут, конечно, не словом единым. Каждая победа уличных вожаков приносила им все новые ресурсы, которые, в свой черед, придавали воодушевления для очередных шагов. Захват местного телецентра предоставил радикальным лидерам основной пропагандистский инструмент, а штурм горсовета, парламента и других правительственных зданий лишил элиту советских времен ее символически легитимизирующих пространств. Как и в Восточной Европе, сигналом успеха революционных толп стал захват управления Комитета государственной безопасности. Повстанцы вдобавок открыли двери тюрьмы, чьи обитатели немедленно сформировали вооруженное движение под названием «Нийсо» («Справедливость»)32.

Каталог: file
file -> Симон маркиш
file -> Падение Трои Пьеса в 5-ти действиях
file -> 2. в греческом языке существует три слова для обозначения понятия «слово» «эпос», «логос» и
file -> Қазақстан Республикасы Қорғаныс министрінің 2016 жылғы 22 қаңтардағы №35 бұйрығымен бекітілген тиісті деңгейдегі білім беру бағдарламаларын іске асыратын Қазақстан
file -> График предоставления респондентами первичных статистических данных по общегосударственным статистическим наблюдениям в июне 2013 года
file -> 66 баспасөз релизі қаржы нарығындағы ахуал туралы


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   ...   47


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет