Государственная публичная историческая библиотека россии


Естественный отбор — главный фактор биологической эволюции



бет17/44
Дата17.03.2018
өлшемі8.85 Mb.
#21335
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   44

3. Естественный отбор — главный фактор биологической эволюции

Ч.Дарвин, гениальный создатель научной теории эволюции, рассматривал развитие животного и растительного мира как результат действия естественного отбора, являющегося неразрывным единством трех таких факторов, как наследственность, изменчивость и собственно отбор. Учение об естественном отборе как творце новых форм является основой и сущностью дарвинизма.

Признавая естественный отбор движущей силой биологического развития, Ч.Дарвин в то же время не только не отрицал, но, наоборот, подчеркивал большое значение в эволюции наследования приобретенных признаков. Решение Ч.Дарвином вопроса о наследовании приобретенных признаков в положительном смысле не являлось случайным: оно вытекало из самой сущности дарвинизма. „Это,—писал К.А.Тимирязев (1949а, с.542) о принципе наследования приобретенных признаков, — можно сказать, основное положение эволюционного учения".

Однако признавая наследование приобретенных признаков, Ч.Дарвин и другие дарвинисты не смогли органически слить это положение с учением об естественном отборе как творце органических форм. В работах Ч.Дарвина и других дарвинистов наследование приобретенных признаков чаще рассматривалось не столько как момент направляемого естественным отбором эволюционного процесса, сколько как не зависящий от естественного отбора фактор эволюции, внешний по отношению к естественному отбору и лишь содействующий последнему. Подобное положение во многом объясняется тем обстоятельством, что в XIX и начале XX в. наука не располагала материалом, достаточным для решения вопроса об отношении естественного отбора и наследования приобретенных признаков.

Нерешенность этого вопроса сделала возможным отрыв положения об отборе как движущей силе эволюции от положения об огромной роли в эволюции наследования приобретенных признаков, противопоставление этих положений как взаимно друг друга исключающих и абсолютизацию каждого из них, взятого в отдельности.

На абсолютизации роли естественного отбора в эволюции выросли различные варианты мутационно-селекционной теории. В большинстве из этих вариантов абсолютизация роли естественного отбора привела к своей противоположности — к полному отрицанию роли отбора как творца органических форм, к взгляду на отбор как на сито, решето, просеивающее готовые, без его участия возникшие органические формы (см., напр.: Т.Морган, 1936). Отвергая роль отбора как творца новых форм, сторонники этих теорий оказались не в состоянии раскрыть механизм приспособления к среде, объяснить существующую в природе целесообразность, открыть факторы биологической эволюции. Вполне ясно, что такого рода теории не могут рассматриваться как дарвинистские, на что претендуют сторонники некоторых из них.

Более близка к дарвинизму та разновидность мутационно-селекционной теории, в которой мутации рассматриваются как сырой материал, из которого отбор лепит, создает новые формы (Четвериков, 1926; Ромашов, 1931; Дубинин и Ромашов, 1932; Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1937, 1939, 1940; Гексли, 1937; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 19466; Камшилов, 1939а, 19396, 1939в, 1939г, 1941, 1947; Оленов, 1946, 1961; Тахтаджян, 1957). Однако противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, отрицание возможности наследования приобретенных признаков, общее у этой разновидности мутационно-селекционной теории с другими ее вариантами, во многом делает признание ее сторонниками творческой роли отбора формальным. Стремление перейти от формального признания творческой роли отбора к фактическому необходимо толкало и толкает многих сторонников этой разновидности мутационно-селекционной теории к многочисленным попыткам преодолеть абсолютное противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, к признанию существенной роли в эволюции не только мутаций, но и модификаций, к фактическому признанию возможности превращения ненаследственных изменений в наследственные, т.е. к фактическому признанию формально ими отрицаемого наследования приобретенных признаков (Дубинин, 1932, 1940а, 19406; Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а; Гаузе, 1939, 1940; Камшилов, 1939в, 1941, 1947; Оленов, 1946; Зелигман, 1946). Это служит неопровержимым доказательством того, что не словесное, а фактическое признание творческой роли отбора, без которого нет дарвинизма, необходимо предполагает признание наследования приобретенных признаков.

Если на абсолютизации естественного отбора выросла мутационно-селекционная теория, то абсолютизация наследования приобретенных признаков легла в основу различных вариантов неоламаркистских теорий прямого приспособления к среде. Наиболее яркое выражение в нашей биологической литературе эти теории нашли в статьях Г.В.Никольского (1955, 1959; Г.Никольский и Пикулева, 1958) и Ю.Г.Юровицкого (1957). В этих статьях утверждается, что естественный отбор не имеет отношения к возникновению приспособления организмов к среде, и выдвигается требование отказа от дарвиновского взгляда на отбор как на творческий фактор эволюции. И Г.В.Никольский, и Ю.Г.Юровицкий прямо выступают против дарвинизма, который ими рассматривается как учение механистическое, метафизическое и даже идеалистическое, и требуют его замены принципиально отличной от него „диалектико-материалистической теорией развития органического мира".

На поверку предлагаемая ими теория оказывается не чем иным, как давно известным науке неоламаркизмом. Отказываясь от взгляда на естественный отбор как на фактор, обеспечивающий приспособление к среде, Г.В.Никольский и Ю.Г.Юровицкий оказываются не в состоянии раскрыть ни механизма приспособления организмов к среде, ни движущих сил эволюции органического мира. Вместо того, чтобы объяснить, как организмы приспосабливаются к среде, они, не приводя каких-либо доказательств, просто утверждают, что изменчивость всегда носит направленный характер и сама по себе является приспособительной к среде,

Разновидностью теории прямого приспособления являются взгляды Т.Д.Лысенко (1951, 1963; Лысенко и Нуждин, 1958 и др.) и его сторонников. Согласно точке зрения Т.Д.Лысенко, приспособление организмов к среде является не следствием действия естественного отбора, а представляет собой „результат и закона адекватной изменчивости и закономерных (а не случайных) взаимосвязей различных условий самой внешней среды, воздействующих на данное живое тело" (Лысенко и Нуждин, 1958, с.34), результат действия „закона адекватной изменчивости" и „закона приспособительной изменчивости" („закона возникновения наследственной приспособленности организмов к их среде существования") (с.34, 35, 59). „На самом деле, — пишет Т.Д.Лысенко (1963, с. 18—19),—не живое тело приспособляется к новым условиям, а новые условия через процесс ассимиляции и диссимиляции вынуждают тело, в противовес его наследственности, изменяться, строиться из этих новых условий соответственно (адекватно) себе... Данное неживое, превращаясь при посредстве одного живого тела в другое, новое живое тело, всегда получается биологически адекватно (соответственно) тому неживому, из которого оно возникло... Только этим путем и получаются органические формы, приспособленные, пригнанные к той внешней среде, из условий которой и в условиях которой они возникли".

В отличие от Г.В.Никольского и Ю.Г.Юровицкого, прямо и открыто выступающих с антидарвиновских позиций, Т.Д.Лысенко объявляет себя сторонником „творческого дарвинизма". Однако это ни в малейшей степени не меняет существа дела. Как совершенно справедливо подчеркивал К.А.Тимирязев (19496, с.24 — 25), дарвинизм есть не просто учение о развитии органического мира, а учение о развитии органического мира путем естественного отбора. Невозможно отрицать творческую роль отбора в эволюции и быть в то же время дарвинистом.

Заканчивая этот по необходимости более чем краткий экскурс в современное состояние проблемы факторов эволюции, мы должны отметить, что дарвинизм с его учением об естественном отборе как творце органических форм, как факторе, определяющем приспособление организмов к внешней среде, был и остается единственной научной теорией эволюции. Это, конечно, ни в коем случае не значит, что учение Ч.Дарвина является абсолютной истиной в последней инстанции, не нуждающейся ни в каких исправлениях и дополнениях. Как всякая научная теория, дарвинизм нуждается в развитии и обогащении, в ходе которого неизбежно будут отбрасываться устаревшие положения.

Важнейшей задачей, стоящей в настоящее время перед дарвинизмом, является решение вопроса об отношении естественного отбора к наследованию приобретенных признаков. Не претендуя на решение этой проблемы, ограничимся несколькими замечаниями по этому вопросу. Прежде всего необходимо уточнение постановки самой проблемы. На наш взгляд, проблема наследования приобретенных признаков по существу является частью другой, более сложной проблемы — вопроса об отношении наследственных и ненаследственных изменений и тем самым наследуемых и ненаследуемых признаков.

Материал, которым располагает биологическая наука, достаточно убедительно опровергает положение сторонников классической генетики и мутационно-селекционной теории о существовании резкой, абсолютной грани между наследственными и ненаследственными изменениями. Наделе, как неоднократно подчеркивал, например, М.Мензбир (1927, с.99, 121), принципиальной грани между наследственными и ненаследственными признаками, наследственными и ненаследетвенными изменениями не существует. Фактический материал свидетельствует, что почти все признаки являются наследуемыми, но степень их наследуемости может быть самой различной, начиная от небольшой доли процента и кончая полной, стопроцентной. В этом нетрудно убедиться, обратившись к трудам по зоотехнии, в которых давно уже принята оценка признаков в процентах по степени их наследуемости (см., напр.: Поттер, 1957).

Между признаками (или изменениями) с нулевой наследуемостью, т.е. абсолютно ненаследуемыми, и признаками (или изменениями) с полной, стопроцентной наследуемостью существует непрерывная цепь переходов. Такая цепь переходов существует не только в пространстве, но и во времени. В ходе развития происходит увеличение или уменьшение степени наследуемости того или иного изменения, того или иного признака, т. е. превращение ненаследственных признаков в наследственные и обратно. Превращение ненаследственных признаков в наследственные является столь несомненным фактом, что его, как уже указывалось выше, не могут игнорировать и многие сторонники мутационно-селекционной теории, стоящие на позиции отрицания наследования приобретенных признаков. Стремление примирить установленный наукой факт превращения ненаследственных признаков в наследственные с теорией, в основе которой лежит отрицание возможности наследования приобретенных признаков, породило немало попыток объяснить такое превращение отбором мутаций (Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 1946б;Оленов, 1946).

Попытки эти не увенчались, да и не могли увенчаться успехом, ибо были предприняты с позиций мутационно-селекционной теории, но тем не менее исследования, предпринятые как указанными выше, так и другими учеными (Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1939, 1940; Камшилов, 1939в, 1941; Зелигман, 1946 и др.), сыграли большую положительную роль. В ходе их было доказано, что фактором, обусловливавшим повышение степени наследуемости изменений, обусловливавшим превращение признаков, бывших ненаследуемыми, в наследуемые, является естественный отбор.

Установление того, что естественный отбор является фактором, приводящим не только к накоплению наследственных изменений, но и к повышению степени их наследуемости, к превращению ненаследственных признаков в наследственные, дает возможность правильно понять отношение между естественным отбором и наследованием приобретенных признаков. Наследование приобретенных признаков является не самостоятельным фактором эволюции, не зависящим от естественного отбора и лишь содействующим ему, а моментом единого процесса эволюционного развития, направляемого естественным отбором. Естественный отбор, закрепляя и накопляя возникающие изменения, превращая их из ненаследуемых в наследуемые, приспособляет организмы к среде, формирует их. Естественный отбор является основным творцом органических форм, главной движущей силой эволюции органического мира.

Под действием естественного отбора происходит эволюция, совершенствование приспособления к среде как индивидуальных организмов, так и коллективных биологических. Совершенствование приспособления „сверхорганизма" к среде невозможно без совершенствования приспособления образующих его индивидов к выполнению функций органов коллективного индивида. Отбор сверхорганизмов, сверхиндивидуальный отбор необходимо включает в себя отбор организмов, является одновременно и отбором индивидуальным.

Отбор сверхорганизмов, выступая как отбор организмов, отличается от обычного отбора организмов. В отличие от последнего он приспосабливает организмы к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к выполнению функций органов сверхиндивида. Изменение организмов, образующих сверхиндивид, происходит не только под действием сверхиндивидуального (косвенного индивидуального) отбора, но и обычного прямого индивидуального отбора, однако последний не определяет в данном случае направление биологической эволюции организмов. Направление развития организмов, образующих сверхорганизм, определяется сверхиндивидуальным отбором.

Выявление особенностей эволюции коллективного биологического организма и образующих его индивидов помогает понять закономерности эволюции первобытного человеческого стада, которое, как уже указывалось, обладало некоторыми чертами коллективного биологического организма.




4. Становящееся производство, первобытное человеческое стадо, формирующиеся люди и отбор

Как отмечалось в главе VI, с самого момента зарождения производственная деятельность в силу своей коллективной природы не могла совершенствоваться под действием индивидуального естественного отбора. Ее появление вызвало к жизни групповой отбор, который по мере проявления способности производственной деятельности к самодвижению, саморазвитию все в большей и большей степени превращался из фактора, определявшего развитие производственной деятельности, в фактор, ей подчиненный и выполняющий ее заказы.

В процессе группового отбора отбирались стада, однако, истинными его объектами были индивиды, их составлявшие. Стада предлюдей не могли быть настоящими объектами отбора, ибо представляли собой не организмы, а просто зоологические объединения. Будучи только зоологическими объединениями, они не могли эволюционировать, развиваться. Под действием группового отбора шла эволюция только индивидов, но не их объединений — стад.

Положение изменилось, когда под действием выполнявшего „заказ" производства группового отбора началось освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы и превращение предчеловеческого стада в первобытное человеческое. Последнее в отличие от стада предлюдей было не просто объединением, а организмом, способным развиваться, эволюционировать. Поэтому оно могло стать объектом отбора и стало им.

Формирующиеся люди не только производили, но и приспособлялись к среде. Первобытное человеческое стадо было организмом, не только преобразующим среду, но и приспособляющимся к ней, организмом не только социальным, но в определенном отношении и коллективным биологическим. Поэтому развитие первобытного человеческого стада и его членов не могло происходить без отбора. Приспособление к среде необходимо предполагает существование отбора.

С возникновением первобытного человеческого стада групповой отбор претерпел изменения и превратился в новую форму отбора. Объектом этого отбора были первобытные человеческие стада и лишь тем самым индивиды, входящие в их состав. Объекты этого отбора — первобытные стада—были социально-биологическими организмами. Соответственно эту форму отбора можно было бы назвать социально-биологическим или биосоциальным отбором.

Биосоциальный отбор имел целый ряд черт, роднивших его с естественным отбором коллективных биологических организмов, естественным сверхиндивидуальным отбором. Подобно тому, как сверхиндивидуальный отбор был единством отбора сверхорганизмов и организмов, биосоциальный отбор был единством отбора первобытных человеческих стад — социально-биологических организмов — и составляющих их индивидов — формирующихся людей. Подобно сверхиндивидуальному отбору, биосоциальный отбор приспосабливал индивидов к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к возможно лучшему выполнению функций, необходимых для существования и развития коллективного организма.

В то же время между социально-биологическим и естественным сверхиндивидуальным отбором существовало глубокое различие, вытекавшее из того, что первобытные стада были организмами, не только приспосабливавшимися к среде, но и преобразовывавшими ее, были, прежде всего, объединениями производственными, формирующимися социальными организмами. Существенной отличительной чертой производственной деятельности, как отмечалось, является ее способность к самодвижению, саморазвитию. В отличие от приспособительной деятельности, которая может совершенствоваться лишь под определяющим воздействием естественного отбора, производственная деятельность способна развиваться и совершенствоваться без отбора. Способность производственной деятельности к саморазвитию получала свое все большее и большее проявление по мере прогрессировавшего ее освобождения от рефлекторной формы.

Но, как уже отмечалось, на протяжении всего периода первобытного стада саморазвитие, самосовершенствование производственной деятельности рано или поздно вступало в противоречие с существующей морфологической организацией формирующихся людей, причем как прямо, так и косвенно. И это возникающее противоречие преодолевалось под действием биосоциального отбора, представлявшего собой единство отбора первобытных стад и их членов — формирующихся людей. Биосоциальный отбор совершенствовал физическую организацию формирующихся людей и тем открывал дорогу для дальнейшего саморазвития производства.

Таким образом, у формирующихся людей совершенствование производственной деятельности шло двояким путем: путем шедшего независимо от отбора саморазвития, самосовершенствования производственной деятельности и путем происходившего под действием отбора совершенствования морфологической организации архантропов. Эти два пути совершенствования производственной деятельности были неразрывно связаны, причем второй путь был целиком и полностью подчинен первому, включавшему его в себя в качестве своего необходимого момента вплоть до возникновения Homo sapiens. С возникновением человека современного физического типа, как уже указывалось, необходимость в дальнейшем совершенствовании физического типа человека отпала, ибо морфологическая организация Homo sapiens не ставит границ развитию производственной деятельности и общественных отношений.

Нетрудно заметить, что роль биосоциального отбора, под действием которого шла биологическая эволюция человека, существенно отличалась от роли естественного отбора, не исключая и сверхиндивидуального естественного отбора. Этот отбор не определял ни направления развития и совершенствования производственной деятельности, ни направления развития морфологической организации пралюдей. Наоборот, само направление его действий определялось развитием производственной деятельности. Производство, развиваясь независимо от действия отбора, предъявляло определенные требования к физической организации человека; биосоциальный отбор, выполняя эти требования производства, совершенствовал способность формирующихся людей к производственной деятельности и к подавлению своих инстинктов. Тем самым биосоциальный отбор снимал препятствия на пути развития производственной деятельности и повышения уровня сплоченности первобытного стада.

Биосоциальный отбор был полностью подчиненным производству фактором, при помощи которого производство формировало человека как производительную силу, а в определенной степени и как общественное существо и тем самым все в большей и большей степени освобождало себя от животной формы, формировало себя как специфически человеческую деятельность. Вызвав к жизни биосоциальный отбор, производство превратило биологическую эволюцию человека, процесс трансформации одного биологического вида человека в другой в один из моментов становления человеческого общества1.

Подчиненный производству и направляемый производством биосоциальный отбор был важнейшим фактором формирования человека и человеческого общества. Поэтому необходимо, не ограничиваясь общими положениями, рассмотреть детальнее механизм его действия. Для этого прежде всего нужно остановиться на вопросе о том, что собой конкретно представляло первобытное человеческое стадо, и, в частности, попытаться установить его размеры.

Вряд ли могут быть сомнения в том, что различные человеческие стада отличались друг от друга по числу входящих в их состав индивидов и что состав любого стада не оставался неизменным. Однако столь же несомненно, что существовали более или менее определенные верхняя и нижняя границы колебания числа членов первобытного стада, при выходе за которые первобытное стадо переставало быть тем, чем оно было. Стадо могло успешно жить и развиваться лишь при условии, что число его членов было не меньше какой-то более или менее определенной цифры. При падении числа членов стада ниже этого минимального размера стадо лишалось возможности нормально существовать и развиваться, неизбежно деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Размеры стада не могли и возрастать безгранично. Рано или поздно увеличение числа членов стада приводило к тому, что оно распадалось на два новых дочерних стада. Размеры каждого из двух новых возникших стад не должны были быть меньше минимального, поэтому максимальный размер первобытного человеческого стада должен был по крайней мере в два раза превышать минимальный.

Кроме минимального и максимального размеров первобытного стада, нужно выделить оптимальный, т.е. наиболее благоприятный для жизни и развития первобытного стада и соответственно формирующихся людей.

Одним из источников, позволяющих составить представление о минимальном, максимальном и оптимальном размерах первобытного стада, являются данные этнографии о составе хозяйственных коллективов для ежедневной жиз-,w, как называет их Л.Крживицкий (Krzywicki, 1934, р.5), отсталых народов, существующих по преимуществу охотой и собирательством.

У тасманийцев отмечено существование групп в 10, 20, 30, 42, 48 человек (Roth Ling, 1899, p. 105, 165 — 167; Пиотровский, 1933; „Народы Австралии и Океании", 1956, с.274). Согласно Г.Линг Роту (1899, р.105), обычными размерами групп было 10—20—30 человек, согласно Л. Крживицкому ,(1934, р.5)— 10—20, самое большее—30. Исходя из этого, минимальный размер хозяйственного коллектива тасманийцев можно приблизительно определить в 10 человек, максимальный — в 30 — 50, а оптимальный — в 20 — 25.

Средний размер хозяйственных коллективов австралийцев Л.Крживицкий (1934, р.5 — 6) определяет в 15—20 человек, указывая одновременно, что в Квинслендс такие коллективы насчитывали в своем составе обычно 20 — 25 человек. Ранние экспедиции встречали группы более значительных размеров, которые, однако, не превышали 53 человек. По свидетельству Б.Спенсера и Ф.Гиллена (Spencer and Gillen, 1899, p.9), самая большая из встреченных ими локальных групп племени арунта (аранда) насчитывала в своем составе до 40 человек, а остальные меньше. На основании этих весьма неполных и отрывочных данных можно определить минимальный размер австралийских локальных групп в 10 — 15 человек, максимальный — в 35 — 55 человек, а оптимальный — в 20 — 30 человек.

Тасманийцы и австралийцы, в отличие от формирующихся людей, которые уже, по крайней мере начиная с раннего ашеля, вели охоту на таких крупных животных, как .слон, носорог, бык, олень, лошадь (стоянки Бурбах, Торральба, Чжоукоудянь), охотились лишь на небольших животных, самым крупным из которых был кенгуру. Охота на крупных и опасных животных, которая могла быть лишь коллективной, несомненно, требовала более значительного по размерам объединения, чем локальные группы тасманийцев и австралийцев.

Как установлено исследованиями Б.О.Долгих (1960, с. 13 — 14), взрослые мужчины-охотники составляют обычно около 25 % состава всей хозяйственной группы у народов, 'ведущих охотничий образ жизни. У формирующихся людей по крайней мере на первых порах не было разделения труда между полами. В охоте принимали участие не только мужчины, но и женщины. Однако беременность и необходимость вскармливания детей не могли не мешать значительной части взрослых женщин принимать участие в охоте. Если учесть к тому же высокую смертность и меньшую продолжительность жизни формирующихся людей, то не будет, вероятно, слишком большой ошибкой предположить, что люди, способные участвовать в охоте, составляли не более 30 — 33 % состава первобытного стада. В стаде, состоящем из 10— 15—20 индивидов, охотники составляли бы соответственно 3 — 5 — 6 человек. Вполне понятно, что такая небольшая охотничья партия не могла бы успешно вести охоту ни на оленя, ни на быка, не говоря уже о носороге и слоне.

Правильное представление о численности первобытного человеческого стада могут дать лишь данные о составе хозяйственных групп у народов, основным видом деятельности которых является коллективная охота на крупных животных.

Как показал П.Н.Третьяков (1935), коллективная охота на крупных животных играла значительную роль в жизни народов Северной Сибири. Особое внимание он обратил на так называемую „поколку" или „поколюгу" — охоту на диких оленей при переправе их через реки. При помощи такого способа предки нганасан, юкагиры, эвенки обеспечивали себя мясом на весь год.

Коллективная охота на оленей, в особенности „поколка", играла столь важную роль в жизни целого ряда народов Северной Сибири, что, как это убедительно было раскрыто Б.О.Долгих (1958, 1960), прямо определяла размеры их хозяйственных коллективов. Реальные хозяйственные коллективы этих народов в XVII в. включали в свой состав такое количество мужчин-охотников, какое обычно участвует в коллективной охоте на оленей, в частности „поколке". Так, например, пять хозяйственных коллективов одной части предков нганасан, так называемых тавгов, в 1634 г. включали в свой состав 10, 14, 15, 15, 18 трудоспособных мужчин, шесть коллективов эвенков в 1682 г. насчитывали в своем составе— 16, 18, 19, 22, 22, 26 охотников, восемь коллективов хантайских энцев в 1625 г. включали в свой состав — 4, 9, 10, 15, 19, 21, 22, 33 охотника (Долгих, 1958, с. 10; 1960; с.619). Соответственно полный состав указанных выше коллективов примерно равнялся — 16, 36, 40, 40, 55, 60, 60, 60, 72, 72, 76, 76, 84, 88, 88, 88, 104 и 132 людям. 1-;сли отбросить две крайние цифры как случайные, то минимальный размер хозяйственных коллективов народов Северной Сибири можно приблизительно определить в 35 — 40, максимальный— в 90 — 105 и оптимальный — в 60 — 75 человек.

В стаде формирующихся людей охотники составляли, вероятно, не одну четверть, а одну треть числа его членов. К этому можно добавить, что при том крайне низком уровне развития производительных сил, который имел место в первобытном стаде, возможность существования крупных коллективов была гораздо более ограниченной. Все это вместе взятое дает основание полагать, что максимальные и оптимальные размеры первобытного стада были несколько меньше соответствующих размеров коллективов охотников Северной Сибири. Что касается минимальных размеров первобытного стада, то мы не должны ожидать, чтобы они были меньше соответствующих размеров коллективов северных охотников. В отличие от хозяйственных групп тасманийцев, австралийцев, народов Севера и т. п., являвшихся всегда частью другого более широкого объединения (фратрии, племени), первобытные стада были совершенно самостоятельными коллективами. Между первобытными стадами не существовало никаких сколько-нибудь регулярных связей. Слишком малые размеры стада даже в том случае, когда они не препятствовали его членам поддерживать свое существование, закрывали дорогу для развития производственной и иной деятельности и тем самым для развития самого стада.

Учитывая все это, мы, вероятно, не совершим грубой ошибки, если определим минимальную численность первобытного человеческого стада в 35 —40, максимальную— в 75 — 90 и оптимальную — в 50 — 60 человек.

Это предположение находит свое подтверждение в данных археологии. По материалам Г.А.Бонч-Осмоловского (1940, с.95), площадь, занятая культурными остатками, относящимися к нижнему горизонту Киик-Кобы, равняется 70 м2. Это дает ему основание для вывода, что население пещеры в эту эпоху не могло превышать указанной цифры и что скорее всего стадо, обитавшее в то время в Киик-Кобе, насчитывало в своем составе от 30 до 50 человек. По его же данным, площадь, -занятая культурными остатками в других пещерах Крыма, колеблется от 25 м до 100 м2 (Бонч-Осмоловский, 1934, с. 137). Как сообщает О.Н.Бадер (19406, с. 141 — 142), площадь, занятая культурными остатками в пещере Чаграк-Коба, не намного превышает 66 м2. По мнению Н.Л.Эрнста (1934, с. 194), в пещере Чокурча, площадь которой равняется 125— 135 м2, не могло разместиться более 50 человек. Размеры стад, обитавших в других пещерах Крыма, колебались, по его мнению, от 50 до 70 человек.

Чтобы первобытное стадо могло успешно существовать и развиваться, его размеры должны были поддерживаться примерно на уровне, близком к оптимальному. При приближении размера стада к минимальному развитие его становилось все более затрудненным, а при падении числа членов ниже минимального оно лишалось возможности нормально существовать, деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Что же касается его членов, то они либо погибали, либо соединялись с членами другого стада.

Как говорят данные этнографии, воспроизводство себе подобных в коллективах тасманийцев, австралийцев, веддов, бушменов, сакаев и целого ряда других племен и народов, ведущих бродячий охотничье-собирательский образ жизни, довольно близко к простому. У всех этих народов была отмечена высокая детская смертность. Из общего числа родившихся детей в первый год жизни у них погибало 40 — 45 % и даже 50 °/о. До десятилетнего возраста доживала обычно лишь половина, а иногда и меньше половины родившихся детей (Krzywicki, 1934, р.270 — 275). Так как число детей, рожденных одной женщиной, равнялось у этих народов в среднем 5, то отсюда следует, что из них до взрослого состояния доживали в одном случае — 2, в другом — 3 человека (Krzywicki, p.l 19, 131, 135).

Мы не имеем повода предполагать, что в первобытном человеческом стаде, особенно на первых порах его существования, дело обстояло лучше. Скорее всего можно ожидать, что воспроизводство людей в нем было еще более близким к простому. В таких условиях кровавые конфликты внутри стада и каннибализм могли приводить и приводили к такой убыли членов стада, которая не могла быть восполнена полностью, к превращению простого воспроизводства людей в суженное и тем самым к падению размера стада ниже минимального и в конце концов к его исчезновению. К этому можно добавить, что формирующиеся люди вели охоту на крупных и опасных животных, в ходе которой неизбежно происходили несчастные случаи. Вполне понятно, что таких случаев было больше в стадах, в которых был ниже уровень обуздания зоологического индивидуализма, уровень внутренней сплоченности. Так как уровень обуздания зоологического индивидуализма определялся степенью совершенствования производственной деятельности, то в конечном счете главным фактором, от которого зависела судьба стада, был достигнутый в нем уровень развития производства.

Превращение простого воспроизводства членов стада в суженное могло иметь своей причиной не только конфликты внутри стада и несчастные случаи на охоте, но и нехватку пищи. Количество пищи, которое оказывалось в состоянии добывать стадо, опять-таки зависело от уровня развития производства. Чем более совершенным оружием были обеспечены члены стада и чем выше был уровень их сплоченности, тем успешнее могла осуществляться охота, которая всегда играла важную роль в жизни пралюдей и которая, начиная примерно с середины раннего палеолита, стала главным источником пищи.

Говоря об уровне развития производства как о решающем факторе, определявшем судьбу первобытного стада, нужно иметь в виду, что это понятие не совпадает полностью с понятием „уровень развития производственной деятельности". Говоря об уровне развития производства, мы имеем в виду уровень, достигнутый формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями. Судьба первобытного стада зависела не просто от достигнутого уровня совершенствования производственной деятельности, а от отношений, существовавших как между развитием двух элементов формирующихся производительных сил, так и между формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями.

Как уже указывалось, производственная деятельность, развиваясь, неизбежно вступала в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и тем самым в конечном счете опять-таки — с морфологической организацией пралюдей. С этого момента дальнейшее развитие производства становилось невозможным без преодоления возникших противоречий. В том случае, когда эти противоречия в течение длительного времени не могли быть преодолены, наступала постепенная деградация техники изготовления орудий.

Примером подобного рода деградации является та, которая произошла в конце раннего ашеля. Эту деградацию, как уже указывалось, невозможно объяснить только перемещением центра производственной деятельности с изготовления ядрищных орудий на отщепные. Она имела более глубокие причины. И этими причинами были противоречия между уровнем развития производственной деятельности и морфологической организацией позднейших протантропов, а также между уровнем развития производственной деятельности и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма. Лишь с превращением позднейших протантропов в ранних палеоантропов эти противоречия были преодолены и производство получило возможность дальнейшего развития. Преодолены были эти противоречия с помощью биосоциального отбора. Исчезли стада, оказавшиеся неспособными преодолеть деградацию производства, выжили и получили возможность дальнейшего развития стада, морфофизиологическая организация членов которых оказалась более пластичной.

Биосоциальный отбор, как и всякий отбор, являлся фактором сортирующим. Однако рассматривать его как фактор лишь сортирующий было бы совершенно неверным. Биосоциальный отбор, как и естественный отбор, преобразованной формой которого он являлся, был фактором творческим, причем еще в большей степени, чем естественный отбор. Сортирующая и творческая роли естественного отбора неразрывно связаны. Как сортирующий фактор естественный отбор выступает по отношению к одновременно существующим организмам. Как творческий фактор он выступает по отношению к сменяющим друг друга поколениям этих организмов. Сортируя из поколения в поколение организмы, естественный отбор изменяет их в определенном направлении, лепит, творит новые органические формы.

Первобытные человеческие стада были социально-биологическими организмами. По отношению к ним в определенном смысле также можно говорить о смене поколений, причем о смене поколений не членов этих стад, а самих стад как организмов, В процессе борьбы за существование побеждали и получили возможность дальнейшего развития лишь те стада, в которых успешно шел процесс развития производственной деятельности и определяемый им процесс обуздания зоологического индивидуализма, создавались благоприятные условия для расширенного воспроизводства их членов. Когда число членов этих стад начинало превышать максимальный размер, каждое из них распадалось на два новых, дочерних стада. Возникшие путем деления стада в свою очередь могли дать начало новым стадам и т. д. Сортируя одновременно существующие стада, биосоциальный отбор мог из поколения в поколение, выполняя заказы производства, изменять эти организмы и составляющих их индивидов в требуемом развитием производства направлении.

Но творческая роль биосоциального отбора проявлялась не только в отношении к последовательно сменяющимся „поколениям" первобытных стад. В отличие от естественного отбора он выступал как творческий, а не только как сортирующий фактор и по отношению к одновременно существующим стадам и тем самым к их членам — формирующимся людям. Он не только и не просто отбирал из существующих стад наиболее способные к развитию, обрекая на исчезновение неспособные к нему. Разрушая одни стада, он создавал новые, производил постоянную перегруппировку формирующихся людей.

Падение числа членов стада ниже минимального и утрата стадом способности к развитию имела своим необходимым следствием исчезновение данного коллектива как такового, но не вела с неизбежностью к гибели всех его членов. Подобного рода стада могли соединяться и соединялись с другими такими же стадами, члены их могли входить в состав других стад и т.п. Образовавшиеся таким образом новые по существу коллективы могли оказаться способными к развитию и дать в дальнейшем путем деления начало новым стадам, могли оказаться и неспособными к нему. В последнем случае они неизбежно исчезали, а их члены или гибли, или входили в состав других коллективов.

На первых этапах становления человека и общества необходимым явлением было постоянное исчезновение и возникновение стад, их деление и соединение, постоянная перегруппировка их состава, постоянное перемешивание пралюдей. Взгляда на первоначальные человеческие стада как на коллективы с неустойчивым, перемешивающимся составом, коллективы, постоянно исчезающие и возникающие, придерживаются многие советские исследователи, в частности С.П.Толстов (1931, с.83), П.П.Борисковский (1935, 1 — 2, c.17; 1953; 1957а, с,129), В.С.Сорокин (1951, с.148), М.О.Косвен (1957,с.24).

Перемешивание состава первобытных человеческих стад создавало благоприятные условия для эволюции морфологической организации человека. Каждое первобытное стадо можно в определенном отношении рассматривать как миниатюрную популяцию. А согласно данным генетики, наиболее благоприятные условия для быстрой прогрессивной эволюции создаются в тех случаях, когда большие популяции расчленены на значительное число полу изолированных небольших популяций (Дубинин, 1940а, с.5 8; 19406, с.297—298; Тахтаджян, 1957, с.601).

В процессе направляемого производством биосоциального отбора, в процессе исчезновения и возникновения, разделения и соединения первобытных стад шло формирование человека и общества. Направляемый производством биосоциальный отбор формировал человека как производительную силу и тем самым освобождал производственную деятельность от ее животной, рефлекторной формы. Направляемый производством биосоциальный отбор совершенствовал способность формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои животные инстинкты и тем самым открывал возможность дальнейшего повышения уровня сплоченности первобытного стада. Тем самым биосоциальный отбор выступал и как необходимый момент процесса формирования человека как общественного существа, процесса формирования общественных отношений.

Но повышение уровня сплоченности первобытного стада не всегда обязательно предполагало совершенствование способности формирующегося человека подавлять свои биологические потребности, изменение морфологической организации человека. До определенного предела оно было возможно и без перестройки структуры мозга пралюдей. Вопрос о роли биосоциального отбора в таком повышении уровня сплоченности первобытного стада, которое не предполагало и не требовало изменения морфологии человека, несколько более сложен, чем вопрос о роли этого отбора в Совершенствовании способности пралюдей подавлять свои инстинкты.

Можно полагать, что на первых этапах развития первобытного человеческого стада биосоциальный отбор был основным фактором, через посредство которого производство обуздывало зоологический индивидуализм и тем самым формировало человеческое общество и человека как общественное существо. В дальнейшем развитии производство наряду с обузданием зоологического индивидуализма через посредство биосоциального отбора начало все в большей степени обуздывать его прямо, непосредственно. Возможность такого прямого обуздания зоологического индивидуализма создавалась прогрессировавшим сплочением первобытного стада и соответственно возрастанием роли формирующейся коллективной воли — стадной морали. Большое значение имело также развитие такого средства закрепления, накопления и передачи опыта как язык и совершенствование способности человека управлять своим поведением и подавлять свои инстинкты.

Производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь первоначально через посредство биосоциального отбора, а затем и прямо в человеческой практической деятельности, заставляла первобытное стадо обуздывать зоологический индивидуализм своих членов, заставляла предлюдей подавлять инстинкты друг друга и свои собственные. В процессе практического подавления инстинктов друг друга и своих собственных формирующиеся люди приходили к сознанию опасности для существования их самих и всего коллектива тех или иных действий, представляющих проявление того или иного животного инстинкта, к сознанию необходимости отказа от этих действий. Первой формой осознания необходимости подавления зоологического индивидуализма была коллективная воля, стадная мораль. Практика формирующихся людей по обузданию зоологического индивидуализма, миллиарды раз повторяясь, закреплялась в их сознании прежде всего нормами морали.

Возникшие как отражение производственной необходимости в подавлении и ограничении зоологического индивидуализма, как закрепление практики формирующихся людей по подавлению инстинктов друг друга и своих собственных, первые моральные нормы носили не столько позитивный, сколько негативный характер, представляли не столько предписания, как вести себя, сколько требования воздерживаться от определенных действий, в опасном характере которых убеждала практика. Первые нравственные нормы неизбежно были запретами. Негативный характер носила первая моральная норма, возникновением которой было положено начало формирования коллективной воли, нравственности. Этой нормой, как указывалось, был запрет создавать и иметь гаремы. Более или менее конкретное представление о том, что собой представляли первые моральные нормы, помогают составить данные этнографической науки.


5. Табу — первые моральные нормы, средства обуздания зоологического индивидуализма

Одной из важных категорий этнографии является понятие „табу". Это понятие не поддается краткому и четкому определению, ибо круг явлений, охватываемых им, довольно разнообразен. Термин „табу" прежде всего применяется для обозначения особого рода запретов совершать определенные действия и самих этих запретных действий. Кроме того, этот же термин применяется для обозначения особого рода состояний, в которых, по убеждениям примитивных народов, могут находиться люди и вещи, а также для обозначения людей и вещей, находящихся в таких состояниях. Второе значение термина „табу" неотделимо в большинстве случаев от первого, ибо состояние табу всегда связано с запретом совершения определенных действий по отношению к лицам и вещам, находящимся в состоянии табу, а если речь идет о людях, находящихся в состоянии табу, то и в запрете им совершать определенные действия, в их полной или частичной изоляции от остальных людей. Сущность табу, таким образом, состоит в запрете определенных действий. Поэтому она наиболее ярко проявляется в табу-запретах, являющихся первоначальной, исходной формой табу.

Если всякое табу есть запрет или связано с запретом, то не всякий запрет есть табу. Табу могут быть названы не все запреты, а лишь запреты особого рода. Черты, характеризующие табу, в достаточной мере выявлены в исследованиях целого ряда ученых (Hodson, 1906; Marett, 1909; Frazer, 1922b, 1931; Webster, 1927, I—III; Webster, 1942; Murphy, 1952; Steiner, 1956; Рейнак, 1919, 1926).

Одна из важнейших особенностей табу состоит в том, что этот запрет ничем не мотивируется и ничем не обосновывается. Ясно лишь одно: нарушение табу грозит опасностью, но какова природа этой опасности и почему совершение данного действия необходимо влечет ее за собой, — остается совершенно темным и непонятным. Нарушение табу не предполагает вмешательства с целью наказания нарушителя какой-либо разумной силы: естественной (коллектив) или сверхъестественной (дух, демон, бог и т.п.), установившей и санкционировавшей этот запрет и оскорблении тем, что его нарушили. Акт нарушения табу автоматически освобождает какую-то неведомую опасность, находившуюся до этого акта в скрытом, потенциальном состоянии.

Само существование табу необходимо предполагает наличие какой-то опасности, которая остается скрытой, потенциальной до тех пор, пока табу соблюдается. Как только происходит нарушение табу, опасность из потенциальной автоматически превращается в реальную, проявляется и нередко угрожает гибелью, причем чаще всего не только нарушителю, но и коллективу, членом которого он является. Табу порождено опасностью, поэтому оно всегда связано с чувством страха и ужаса перед его нарушением. Соблюдение табу — единственное средство избежать опасности. Сущность табу состоит, таким образом, в нейтрализации, предотвращении какой-то реально существующей, но неведомой опасности. „Табу,—писал С.Рейнак (1926, с.28),— это запрет, не мотивируемый, не сопровождаемый угрозами вмешательства законодателя и имеющий целью охранить людей от неведомых им опасностей, особенно же смерти".

Отмеченные выше особенности табу говорят о том, что подобного рода запреты не были намеренно введены людьми, осознавшими вред тех или иных действий, что они стихийно и бессознательно возникли в ходе практической деятельности.

У целого ряда народов, стоящих на довольно высокой ступени развития, в частности у полинезийцев, отмечены факты сознательной отмены старых табу и введения новых жрецами и вождями. Однако в данном случае имеет место не что иное, как использование старого института табу в целях укрепления власти имущей верхушки. Сознательно вводимые представителями господствующего слоя запреты являются табу лишь по форме. На атипичность такого рода табу указывали многие исследователи (Briffault, 1927, II, р.353 — 365; Webster, 1942, p.6— 7; Steiner, 1956, p. 141). Все это дает основание не учитывать подобного рода факты при решении вопроса о сущности и происхождении табу.

Настоящими табу могут быть признаны лишь запреты, которые возникли стихийно, бессознательно, были навязаны людям условиями их жизни, ходом их практической деятельности. Все эти табу могут быть разделены на две группы. Первую из них составляют табу, регулирующие отношения людей друг к другу, их поведение в коллективе, т. е. являющиеся нормами поведения, моральными нормами. Вторую составляют табу, не являющиеся нормами поведения человека в коллективе. Табу, относящиеся к первой группе, могут быть названы моральными или этическими табу.

Некоторые исследователи, в частности Г.Вебстер (Webster, 1942, р.369), понимают под табу лишь такие запреты, которые имеют значение регулятора человеческого поведения, т. е. лишь моральные табу. Согласиться с подобной точкой зрения трудно. Однако нельзя в то же время не видеть качественного различия, существующего между моральными табу и всеми остальными. Моральные табу образуют особую группу, отличную по своему происхождению от всех остальных.

Источником моральных табу, как и вообще всех нравственных норм, являются существующие в коллективе отношения, социальные потребности. Социальный характер моральных табу очень ярко проявляется в твердом убеждении, что нарушение такого табу влечет за собой опасность не только и не столько для нарушителя, сколько для коллектива, членом которого последний является, в убеждении, что человек, нарушивший табу, и сам находится в опасности, и представляет опасность для всего коллектива (Hodson, 1906, р.103; 1911; Webster, 1942, p. 373; Murphy, 1952, p.20; Steiner, 1956,p.20 —21, 147; Briffault, 1927,p.251).

Страх перед опасностью, которую может навлечь на коллектив нарушение табу его членом, стремление уберечь себя от этой опасности заставляет коллектив принимать все меры для того, чтобы добиться от всех членов коллектива строжайшего соблюдения табу, в частности, наказывать нарушителей табу как людей, социально опасных. Однако вмешательство коллектива в случае нарушения табу не изменяет существа последнего. Основным мотивом, удерживающим от нарушения табу, является не боязнь кары со стороны коллектива, а страх перед неведомой опасностью, которую навлекает на нарушителя и коллектив акт нарушения табу.

Представляя собой разновидность моральных правил, этические табу, как видно из сказанного выше, в то же время существенно отличаются от остальных норм нравственности, причем не только от позитивных, но и негативных. Обычные моральные запреты качественно отличаются от этических табу.

В случае нарушения обычного морального запрета (как и других нравственных норм) негодование коллектива вызывает сам по себе акт совершения действия, рассматриваемого коллективом по тем или иным причинам непозволительным, и реальный более или менее зримый вредный результат этого акта. Вмешиваясь, коллектив наказывает виновника и принуждает его соблюдать требования общественной воли. Существование обычного морального запрета не предполагает наличие какой-либо другой санкции, кроме наказания со стороны коллектива, не предполагает существование чего-либо другого, кроме коллектива и составляющих его индивидов. Обычные моральные нормы возникают в результате более или менее ясного сознания коллективом своих потребностей и интересов и представляют собой более или менее прямое отражение существующих в нем отношений.

Иной характер носят этические табу. Их существование необходимо предполагает, кроме существования коллектива и составляющих его членов, наличие какой-то неведомой, но грозной опасности, которая автоматически обрушивается на коллектив и его членов в случае нарушения одним из них табу. Этические табу являются нормами поведения, во многом как бы извне, насильственно навязанными коллективу и всем его членам. Все это говорит о том, что этические табу представляют собой более древнюю форму нравственных норм, чем обычные запреты, являются самыми древними из них. Именно такой характер и должны были носить первые моральные нормы, возникшие в первобытном стаде.

Реальной опасностью, угрожавшей первобытному стаду и всем его членам, был зоологический индивидуализм. Зоологический индивидуализм, прорываясь, мог привести стадо к гибели и во всяком случае всегда ослаблял стадо, делал его менее способным к производственной и иной хозяйственной деятельности и тем самым к борьбе за существование. Настоятельной экономической необходимостью было обуздание зоологического индивидуализма, возникновение норм, ограничивающих проявление животных инстинктов. Вполне понятно, что природа опасности, угрожавшей первобытному стаду, не могла быть адекватно осознана формирующимися людьми, не могла быть прямо осознана и потребность ограничения зоологического индивидуализма.

Самые первые моральные нормы были насильственно навязаны формирующимся людям слепой, непознанной ими и поэтому противостоящей им как стихийная внешняя сила производственной необходимостью в подавлении животного индивидуализма. Эта необходимость, проявляясь во всей практической деятельности формирующихся людей, вбивала им (первоначально через посредство биосоциального отбора, а в дальнейшем развитии все в большей степени и прямо) непоколебимое убеждение, что совершение определенных действий гибельно для них и для стада и что единственным средством избежания опасности является воздержание от этих действий. В результате у формирующихся людей вырабатывался страх перед совершением определенных действий как ими, так и другими членами стада и ненависть по отношению к тем, кто совершением подобных действий навлекал опасность на коллектив.

Таким образом, этические табу возникли как средство нейтрализации реальной опасности, которую представлял для первобытного стада и формирующихся людей зоологический индивидуализм. Как и в обычных моральных нормах, в этических табу нашли свое выражение социальные, производственные потребности, потребности коллектива, но в отличие от первых потребности коллектива, нашедшие свое выражение в табу, не были осознаны коллективом и его членами как их собственные. Коллектив требует от своих членов соблюдения табу не потому, что он осознает нашедшие выражение в табу потребности как свои собственные, а из страха перед последствиями, которые грозят коллективу в случае нарушения табу одним из его членов. Как свою собственную потребность коллектив осознает не ту, которая нашла свое выражение в табу, а необходимость соблюдения самого табу, природа которого остается совершенно неясной.

Понимание моральных табу как средства подавления животных инстинктов, как средства предотвращения опасности, угрожающей коллективу со стороны животного эгоизма его членов, проявляется в трудах целого ряда исследователей. Очень ярко оно выступает у Р.Бриффо (Briffault, 1927, II, р.352—365; III, p.251 —253). „Наиболее характерной чертой человеческого ума и поведения, — пишет он, — является дуализм накопленных социальных традиций, с одной стороны, и унаследованных естественных инстинктов — с другой, и постоянный контроль первых над вторыми". В подавлении и регулировании естественных инстинктов и заключается, по его мнению, сущность морали. Запреты, налагаемые на естественные инстинкты, должны были впервые появиться в очень прямой и категорической форме. Они должны были быть навязаны человеку как неотвратимая необходимость. Табу и являются этими первыми навязанными человеку как неотвратимая необходимость запретами.

Такого же мнения придерживался С.Рейнак. „Табу,— писал он, — это преграда, возведенная против разрушительных и кровавых стремлений, являющихся наследством человека, полученным от животных" (1926, с. 16). На табу как на важнейшую социологизирующую силу указывал Г.Вебстер (Webster, 1942, р.373). Известную ценность представляет ряд замечаний о табу, высказанных З.Фрейдом (1922), хотя в целом его взгляды по этому вопросу являются совершенно для нас неприемлемыми. „Табу,—писал он,— представляют собой очень древние запреты, когда-то извне наложенные на поколение примитивных людей, т.е. насильственно навязанные этому поколению предыдущим. Эти запреты касались деятельности, к которой имелась большая склонность" (с.45; см. также с.48).

В табу З.Фрейдом была отмечена одна важная особенность, мимо которой прошли многие другие исследователи.

„Если мы не ошибаемся,—писал он,—то понимание табу проливает свет на природу и понимание совести. Не расширяя понятия, можно говорить о совести табу и сознании вины табу после нарушения его. Совесть табу представляет собой, вероятно, самую древнюю форму, в которой мы встречаемся с феноменом табу" (с.79; см, также с.42 — 43).

Обуздание зоологического индивидуализма, как указывалось, немыслимо без самообуздания. Табу, являясь средством обуздания животного эгоизма, должно было обязательно быть и средством обуздания индивидом своих собственных зоологических инстинктов. Не сознавая прямо потребность, нашедшую свое выражение в табу, как свою собственную, коллектив осознает ее как таковую косвенно, опосредствованно — путем осознания как своей собственной потребности соблюдения табу. Осознание коллективом потребности соблюдения табу как своей собственной предполагает превращение ее в потребность каждого из членов коллектива. Возникновение первых табу означает появление у членов коллектива, кроме биологических потребностей, новых, социальных, появление первых зачатков чувства долга и совести. Человек воздерживается от нарушения табу не только потому, что боится навлечь на себя опасность, по и потому, что этого требует от него коллектив, потому, что он ощущает это как свой долг перед коллективом. К соблюдению табу формирующегося человека принуждал не только страх, но и зачатки долга и совести.

Моральные табу прежде всего были средствами обуздания и самообуздания животного индивидуализма. Отсюда следует, что основная масса моральных табу возникла в период обуздания зоологического эгоизма, в период первобытного стада. С завершением процесса обуздания зоологического индивидуализма вновь возникающие моральные запреты постепенно перестали носить характер табу, стали обычными нормами нравственности. Начали терять всякое значение и постепенно исчезать возникшие в период первобытного стада этические табу. Однако этот процесс затянулся на многие тысячи лет. Возникшие в первобытном стаде и в течение десятков и даже сотен тысяч лет существовавшие в нем моральные табу не могли не оказаться необычайно живучими. Многие из них в преобразованной форме, в виде различного рода пережитков сохранились вплоть до наших дней и были зафиксированы этнографами. Это обстоятельство делает попытку восстановить отношения, существовавшие в первобытном стаде, не таким уж безнадежным делом, как это может показаться.

К этому следует добавить, что производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь в практической деятельности людей, отражалась и закреплялась в форме не только этических табу, но и различного рода обычаев, обрядов, убеждений, верований. Эти сформировавшиеся в первобытном стаде и существовавшие в нем на протяжении сотен тысяч лет сравнительно немногочисленные обряды, обычаи и верования оказались в большинстве случаев столь прочными и живучими, что, как и этические табу, не смогли исчезнуть в течение того сравнительно короткого периода времени, который прошел с момента смены человеческого стада родовой коммуной, и сохранились в виде различного рода пережитков кое-где до наших дней, причем иногда даже у народов, достигших высоких ступеней развития.

Огромный фактический материал, накопленный этнографической наукой, представляет собой важнейший источник, дающий возможность восстановить историю первобытного человеческого стада. Однако к этому материалу нужно относиться с осторожностью. Не следует забывать, что ни одно этическое табу, ни один обряд, обычай, верование, возникшие в первобытном стаде, не могли дойти и не дошли до нас в своем первоначальном виде. Важнейшей задачей является поэтому восстановление по сохранившимся до нашего времени пережиткам этих явлений их исходной формы, очищение их от позднейших наслоений, реставрация утраченных моментов, выявление их первоначального смысла.

Но все это невозможно сделать, если не привлечь данных, прямо относящихся к эпохе первобытного стада, а такими могут быть лишь данные археологии и палеоантропологии. Археология и антропология располагают материалом, позволяющим сделать определенные выводы не только о том, как шел процесс формирования производительных сил, но и дающим возможность составить представление об основных моментах процесса становления общественных отношений. Превратить эту возможность в действительность можно лишь при условии дополнения археологических и палеоантропологических данных этнографическими. Только этнография, археология и антропология вместе взятые могут помочь восстановить историю первобытного человеческого стада, воссоздать процесс становления общественных отношений, процесс формирования общественного бытия и общественного сознания.





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   44




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет