Грузинский модернизм



жүктеу 103.96 Kb.
Дата03.05.2019
өлшемі103.96 Kb.

Грузинский модернизм

Въ началъ 1915 года надъ Кутаисомь пронеслась¸словно пъснь залетныхь птицъ, проповьдь новаго художественнаго слова. Кутаись быль встревожень. Своенравный городь: онь - безспорно геніальное выраженіе метафизическое „обывательщины” ‚ – и притомь, чрезвычайно своеобразной. То, что Ницше сказалъ о среднемъ эллинъ, всецъло примьнимо кь обывателю Кутаиса:– ,,свойства геніальнаго безъ геніальности , – въ сущности опаснъйшія свойства души и характера’’, Кутаись– „эпигонь” по существо: было что- то подлинно прекрасное и великое,– а теперь только силится быть– и такь какъ „не выходить”, злятся и попадаютъ вь паршивенькому бъсу нигилистическаго обезцъненія. Ньть высоть и нъть глубинъ вь цьломъ,– есть только серединное и плоское,– а потому малъйшій намёкь на „паеось разстоянія” вызываеть глухое раздраженіе. Отсюда– трагическій надрывъ: нескончаемое „мравалъ- жаміерь”– это своево рода страшный вопль о чемьто, а не солнцевъстная пъснь. Воистину трагичень Кутаись въ своей „обывательщинъ” (– вь этомь то, можеть быть, жуткій симболъ всей современной Грузіи),– и нуженъ талантъ Сологуба сь геніальнымь всечувстіемь Розанова, чтобы вь суровой правдивости передать весь кошмаръ этой „обывательщины”.И „тревога” Кутаиса въ отвъть на проповъдь новаго слова явилась естественной.

Молодые люди, которые своей новой пъсней нарушили безпечный покой Кутаисскихъ улиць, были начинающіе поэты: Паоло Яшвили, Галактіонъ Табидзе, Тиціанъ Табидзе, Валеріанъ Гаприндашвили, Лели Джапаридзе. Модернистическій стиль жизнепереживанія въ стройныхъ воплощеніяхь художественнаго слова,– воть что было новой скрижалью ихъ завъта. И кабачки Кутаиса вдругь превратились въ парижскіе литературные кафэ, гдъ на ряду сь звуками хриплой шарманки и непремъннаго „мраваль-жаміеръ” послышались дорогія имена: Эдгарь Поэ и Шарль Бодлеръ, Фридрихь Ницше и Оскарь Уайльдь, Поль Верлэнъ и Стефанъ Малармэ, Хозе-Маріа Эредіа и Эмиль Верхарень, Константинъ Бальмонтъ и Валерій Брюсовъ, Андрей Бьлый и Вячеславь Ивановъ, Иннокентій Анненскій и Александрь Блокь и др.. Правда: скептическая трезвость Кутаисскаго обывателя „ироніей повседневности”( – о, какъ она ужасна!) отзывалась на художественное опьяненіе молодыхъ людей,– но царственные развалины храма царя Баграта безмолно поддерживали въ нихъ творческій элементь жертвеннаго горънія.

Тутъ невольно приходится заговорить pro domo suo. Молодые поэты свои имена присоединили кь моему творческумо имени. Мой литературный путь обозначился,– въ сферъ-ли поэтическаго слова, или въ сферъ эстетическихъ опытовъ,– творческимъ внесеніемъ символическаго міровоспріятія, – оформленнаго вь Европъ и усложненнаго вь Россіи,– вь художественное сознаніе грузинскаго народа. Я всегда держался того мірочувствія, что Востокь симболичнъе европейскаго Запада,– и думаль я изначала, что Грузія, какь нъкій осколокъ Востока, можеть быть опредълена до конца исключительно вь линіяхъ символизма. Ощутительное подтверженіе этой мысли я находилъ вь художественномъ феномень Руставели, геній котораго по истинъ является неизсякаемой потенціей грузинскаго художественнаго слова. Отсюда: моей задачей чисто художественаго характера явилось творческое оформленіе глубинныхь постиженій грузинскаго востока техникой,– беру это слово съ своебразнымь смысломъ,– европейскаго символизма. Само собой разумъется, что по вопросу о „какъ” разьшенія поставленной задачи не мнъ, судить и не здъсь судить. Факть только тотъ, что молодые поэты подошли ко мнъ какь кь старшему брату, – и я сь радостью далъ имь для перваго номера ихъ журнала любимое мое стихотвореніе „Пъсня сирены”. So weit ueber dies.

Теперь о нихь. Техническимъ главой означанной группы поэтовъ несомнънно является Паоло Яшвили. Своимь задорнымь безуміемь онъ напоминаеть Артюра Рэмбо – а по художественному темпераменту онь безспорно бальмонтовской стихіи. Паоло Яшвили – поэть планетарной женственности. Замкнутаго круга единаго эстетическаго міровоспріятія вь немъ отыскать совершенно невозможно. Ему любы всъ откровенія бытія, – и онь радостно поеть всъ пъсни міра. Вь этомь – его сила; но вь этомь – и его опасность. Такь какь онь имъеть возможность вмьстить вь себъ всь напъвы, передь нимь открывается соблазнъ пъть„ подь” кого-нибудь. Яшвили – несомнънный мастерь стиха. Онь – первый грузинскій поэть, который сознательно ввель вь грузинскій стихь ассонансь. Кто знаеть, какь трудна подлинная грузинская риема, и сколько провала въ этой сферъ у грузинскихь поэтовь, тотъ пойметь, какую большую услугу оказаль Яшвили грузинской поезіи тьмъ, что онъ на мьсто слащавыхь а иногда и глухихъ риемъ пустилъ вь ходъ звучные ассонансы. Какь мастерь стиха, онь несомнънный артистъ. Характерныя линіи его стиха: вмьстимость, эластичност,ь вольная ритмичность, музыкальность. Лучшимь его созданіемь надо считать безспорно „Павлины вь городь.” Туть встръчаются три темы: разлитіе солнца( –Бальмонть); паническій ужась оть его „наводненія”( –Брюсовь: „Конь Бльдь”); дыханіе города (– Вархарень) Само собой разумъется, что послъ Бальмонта трудно сказать солнцу достойное слово; правда и то, что послъ Брюсовской вещи не всякій ръшится передать апокалипсическій ужась; нъть сомнънія и вь томь, что„ щупальцы города” едва-ли кто сможеть такь ощутить, какь это удалось Верхарену. Но тъмь не менъе сльдуеть признать, что Паоло Яшвили удачно справился сь этими „соблазнами”. Не смотря на то, что онь весь во власти очерченныхь темь, ему все же удалось родить новые ощутительные образы.„ Наводненіе” солнца ему рисуется, какь „злость” солнца, окружающаго себя „красными змъями”,– или какь „гнъвь кровавоцвътнаго ящера”. Особенно плънителень основной образь разрьшенія солнечнаго разлитія вь павлиній налеть на трамваъ щумнаго города: – туть поэтичесэій образь по выразитеьности приближается кь миеическому вопріятію солнца подь новымь аспектомь. Вь общемь: означенное созданіе скоръй чисто колоритное, чъмь сюжетное разръшеніе поэтической темы: Оттого вь немь столько вакханаліи образовь и такь мало единой „художественной воли”. Чувствуется нъкоторая поспъшность со стороны техническаго воплощенія. Вь томь же духъ написана другая его вещь „красный быкь”( – напоминаеть отчасти „Агни” Бальмонта): вь вихревомь„бъго-летъ” быка, подымающаго кровавый смерчь пыли чувствуется гнъвное величіе солнца. Совершенно законченнымь его созданіемь является триптихь: Малармэ, Варлэнь, Верхарень.

Другимь по характеру поэтомь является Валеріань Гаприндашвили. Вь противоположность Яшвили, онь весь замыкается вь желъзный кругь единаго эстетическаго міровосприятія. Вь этомь кругъ чувствуется пересъкающія другь друга имена: Поэ, Бодлерь, Анненскій. Гаприндашвили очаровань жутью „зеркальнаго” воспріятія бытія, гдъ каждый предметь имъеть свой двойникь и каждый двойникь ищеть своего предметнаго лика. Линія пересъченія двойника и предмета – воть астральная струя художественнаго мірочувствія Гаприндашвили. Демонической логикой поэть каждый предметь превращаеть вь двоиникь и каждый двойникь доводить до предметнаго воплощенія. Получаются какія-то маски какихь -то тъней. Поэть тонеть вь солнечной марь„ каравана призраковь”, – и изь подземелія его лирическаго бытія доносится глухой гуль его воплей. Вь этомь отношеніи чрезвычайно интересень его какь-бы автопортеть–„ Дуэль сь призракомь ”(– сь собственнымь отраженіемь) Необходимо отмътить и новое поэтическое разръшеніе темы „незнакомки”, которое онь даль вь стихотвореніи „неизвъстная рука” на образъ случайно найденной дамской перчатки. Какь мастеръ, Гаприндашвили чрезвычайно строгій и мьткій: чекань его стиха Брюсовскій. Вь звуковомь матеріаль его словь чувствуется нъкороя тяжесть, но она не переходить въ грузность:– а тяжесть необходима для медлительности и массивности желъзнаго хода ритма поэта. Слабость Гаприндашвили – вь его пристрастьи кь „парнассизму”: многіе его метафоры риторичны по сушеству, а нъкоторыя „соотвътствія” слишкомь абстрактны. Туть же сльдуеть отмътить и его опасность: это замыканіе себя вь слишкомь тъсный кругь эстетическаго міровоспріятія и отсюда – нькоторое однообразіе напъвовь. Есть и большая опасность: если онь не выйдеть изь заколдованнаго „круга тьней” побъднымь пъвцомь, то, кто знаеть, – быть можеть того, кто живеть вь его поэтической душъ, ждеть глухой проваль вь небытіе.

Особое мъсто занимаеть вь средъ названныхь поэтовь Елена Даріани. Да будеть позволено высказать туть одну догадку: она – несомнънно женскій поэтическій ликь одного изь зачинателей (мужчинь) грузинскаго модернизма. Елена Даріани замъчательна прежде всего тъмь, что она единственная изь грузинскихь поэтовь, которая заговорила настоящимь женскимь словомь: всъ остальные передавали и передають мужскія переживанія мужскими словами. Можеть быть, это явленіе кроется вь существь грузинки: вьдь, она, какь извьстный образь „человьческаго бытія” , представляеть собой нькоторую тайну. Грузинка какь женщина– несомнънно проблемма. Я думаю, что вь ея стихій очень много осколклвь оть древнихь амазонокь, вь любви яростно нападающихь на мужчинь и убивающихь послъднихь (ср.„ Пенеезилею”– трагедію Генриха Клейста). Конечно, психика грузинки покрыта изъстнымь наростомь„ мъщанства”– но она по духу все же амазонка, хотя и омъщанивщаяся. Она не знаеть ни откровенія любви( – она скрытна оть гордости) ни цвътенія сексуальности( – она асексуалистична оть пережитковь ямазонской ярости): – грузинка не знаеть подлиннаго „романа”. Вь то время какь вь литературъ другихь народовь вы найдете самые разнообразные художественные образы женщинь (– взять хотя-бы женщинь Достоевскаго, Гамсуна ,Тетмайера, Аннунціо и др..), вь грузинской литературъ вы совершенно не встрътите женщинь сь эротической психикой (исключеніе составляеть только одинь романисть Сандро Казбекь,– да и онь береть женскій образь исключительно вь горахь). Параллельно сь этимь шло и умершвленіе эротическаго вь мужскомь творчествъ грузинской поэзіи (– исключаю Руставели) Вся „эротика” этихь поэтовь не шла дальше воспъванія внъшнихь аксессуаровь „обожаемаго ”существа: стана, волось зубовь и др.. Елена Даріани первая прорвала этоть кругь: вь ея творчествъ слышится подлинное эротическое переживаніе влюбленности и притомь переживаніе чисто женской стихіи. Она- настоящая язычница, влюбленная вь солнечнаго отрока. Она живеть исключительно трепетнымь ожиданіемь свътлаго жениха. И отдается она ему по истинъ язычески жертвенно, пластически природно: внъ категорій добра и зла, правды и лжи, подвига и гръха. Она вся – сама природа,солнечная, первозданная, не въдающая человьческихь опредъленій и раздъленій, невинная, цълостная. Воть одна изь ея пъсней (переводь Валеріана Гаприндашвили):

Среди безмолвных пирамидь

Вь чась солнца, на пескъ я лягу златоцвътномь;

Среди безмолвныхь пирамидь

Желаніе страстное меня томить:

Я жажду глазь твоихь и рукь вь бреду завътномь,

Тебя примчить конь аравійскій.

Глазами томными оть нъги близкой

На ложе рукь твоихь я упаду влюбленно

И буду ласкь твоихь рабою изступленной .

Какь будуть сладостны намь игры на пескъ;

Не вспомнить ничего нашь духь воспламененный.

Но между пирамидь заплачеть конь вь тоскъ

Онь кь сфинксу подойдеть и станеть имь плъненный.

Обрызганы пескомь кь ръкъ пойдемь мы кь синей:

Мы вь волнахь усмиримь горящихь тъль огонь.

И взоромь сфинкса утомленный очнется конь

И будеть онь искать свою любов вь пустынъ.

Особнякомь стоить поэть Тиціань Табидзе (– тоже модернисть). Творческая его стихія– это своего рода индивидуальная осознанность родового потока бытія .Для него потокь этоть нигдъ не прервывается, – или, если прерывается, то только на немъ самомъ, чтобъ въ этомъ личномъ моментъ прерывности еще ярче былъ осознанъ въ своей текучести внъ личный геній рода. Отсюда: художественное бытіе Тиціана Табидзе– это скоръй экстатическое воспоминаніе (Anamnesis) въ безконечныхъ даляхь осущественнаго бытія. Онь весь– вь прошломъ, понимая послъднее не исторически, а метафизически. Въ сонной грезъ поэтическаго ясновидънія это прошлое встаетъ передь нимъ какъ бывшая пурпурно свътлая и солнцемъ изнеможденная халдея. Отсюда: его замъчательный циклъ–„ Халдейскіе города ”.Поэтъ сознаетъ, что передъ нимъ, „дальній путь”(– только: обращенный въ прошлое) И видитъ онъ:„ изнъженность отъ солнца” и „пъснь о солнцъ”. И чувствуетъ онъ: въ немъ „плачутъ предки–„ въщіе жрецы”. И строить онъ: „ разрушенную лъстницу”, по которой онъ идетъ куда- то вдалъ, назадъ И предвидитъ онъ вновь заблеститъ путь къ Сидону въ бълой пустынъ возстанетъ жертвенникъ”. И такъ– въ этомъ духъ. Въ другомъ стихотвореніи того же цикла Тиціана Табидзе еще рельефнъе изоброжаетъ свое основное художественное сознаніе. Длиненъ періодъ, какъ служитъ его родъ: вотъ и теперь: передъ нимъ– церковь– а въ церкви– отецъ, возносящій молитвы; священная одежда отца отливаетъ пурпурнымъ цвътомъ– и поэтъ мгновенно вспоминаетъ древнюю Халдею и въ ней– храмъ Астарты, которой служилъ когда- то родоначалъникъ его: жрецъ; отъ Астарты кь Мадоннъ– вотъ путь священническаго рода поэта въ художественномъ воспріятіи послъдняго. Тоже самое вскрываетъ онъ и въ стихотвореніи „Царь Балагана”. Поэтъ въ своей исторической данности– можетъ быть только „царь балагана”.Но это– только „такъ”: одна видимость. Такое сознаніе поэта покрыто еле- замътной, но острой ироніей (–даже по отношенію къ себъ самому) Ибо онъ– царственный потомокъ; у него были предтечи– и очень большіе. И когда онъ не поетъ такъ, какъ ему желанно,– онъ вовсе не приравниваетъ себя къ современности: онъ только вспоминаетъ старые завъты и молится забытому богу. Тиціанъ Табидзе– поэтъ исключительныхъ переживаній. Онъ останется поэтому поэтомъ для немногихъ. По мастерству стиха онъ не можетъ сравнитъся ни съ Паоло Яшвили ни съ Валеріаномъ Гаприндашвили. Да ему вовсе не надо совершенства формы: для него переживаніе– все, а оно въ его созданіяхъ разлито. Если на почвъ Грузіи возможенъ Блокъ, то имъ несомнънно явится Тиціанъ Табидзе. Тутъ же слъдуетъ отмътить и то, что среди грузинскихъ поэтовъ онъ пережилъ Андрея Бълаго глубже всъхъ. Для молодого литературнаго имени и это достаточно.

Среди указанныхъ поэтовъ самый юный –Лели Джапаридзе. Онъ опубликовалъ пока немногое, но и въ этомъ немногомъ видна безусловная одаренность. Съ большимъ настроеніемъ написано его стихотвореніе–„ На бълыхъ улицахъ ”.Начальная строка открываетъ собой цълое настроеніе:„ Бълъетъ улица въ безконечныхъ тротуарахъ”. Характерно и другое стихотвореніе, въ которомъ солнце мыслится. какъ разръшающаяся отъ бремени жена. Несмотря на рискованность образа, поэтъ не попалъ въ съти „оригинальничанія”. Онъ весъ– въ будущемъ” и о немъ будетъ сказано слова.

Въ группъ модернистовъ я отмътилъ Галактіона Табидзе. Теперь извъстно, что онъ ушелъ отъ своихъ друзей. Думаю, что этоть уходъ чисто личнаго характера. Отъ символизма по существу онъ уйти не можетъ:– развъ только художественнымъ самоубійствомъ. Его„Синіе кони”– блестящее подтверженіе сказаннаго. Это– одно изъ самыхъ замъчательныхъ стихотвореній въ грузинской поэзіи,– и оно насквозь симболично. Хотя и видно вліяніе Бальмонта (– „Созвучія”),– но „Синіе кони” ни въ чемъ не уступаютъ бальмонтовской вещи.

Я нарочно не говорю о другихъ модернистахъ (Н. Лордкипанидзе, Н. Надирадзе, И. Кіпіани, Г. Джапаридзе, Ал. Цирекидзе, Аристо Чумбадзе, А Пагава ):одни изъ нихъ– представители художественной прозы(– о нихъ особо), а другіе– начинающіе писатели. Объ отношеніи Гришашвили къ модернизму будетъ сказано особо .Тутъ же слъдуетъ отмътить двухъ поэтовъ, которые все болъе подходятъ къ модернизму: Г .Леонидзе и Ш. Амирджиби (– послъдній извъстенъ только въ тъсномъ кругу друзей:– не печатаетъ)

Модернизмъ въ грузинской поэзіи въ стадъи развитія. Пока что мы имъемъ главнымъ образомъ техническія завоеванія: явное предпочтеніе ассонансовъ риемамъ, запретъ повторенія не только чужихъ но и своихъ риемъ и ассонансовъ, развитіе сонетной формы, осознанность фактуры и оркрестровки стиха, чувство звукового матеріала слова, усложненіе метра, обогащеніе ритма, развитіе „свободнаго стиха” и т. п .

Что касается „внутренняго очертанія ” грузинскаго модернизма, то оно индивидуально несомнънно намъчено: поэтическія маски такихъ поэтовъ, какъ Паоло Яшвили ,Тиціанъ Табидзе, Елена Даріани, Валеріанъ Гаприндашвили– достаточно очерчены. Другой вопросъ о чисто – „грузинскомъ” въ этомъ модернизмъ. Разръшеніе этого вопроса я связиваю съ разръшеніемъ „проблемы Грузіи”(– есть такая проблемма!)– которая вырисовывается мнъ на героическомъ образъ Георгія Саакадзе(– послъдній вопросъ въ Грузіи и не намъченъ!) Только: проблемма эта будетъ ръшена не на остріъ меча,– а въ глубинахъ трагическаго духа, ищущаго геніально творческій выходъ. Когда этотъ трагическій узелъ будетъ разрубленъ нещадно „любовью къ дальнему”, тогда только можетъ родиться на лонъ Грузіи воистино солнцевъстное новое слово.



Григорій робакидзе


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет