История шведской империи Этапы формирования шведской империи


Система управления (эволюция



жүктеу 0.84 Mb.
бет2/5
Дата19.09.2017
өлшемі0.84 Mb.
1   2   3   4   5

3.Система управления (эволюция).

Эстляндия и Лифляндия Шведское правительство относилось к своим иноязычным владениям по-разному, различной была и колониальная политика. Наиболее интегрированной частью империи давно стала Финляндия, имевшая даже своих представителей в риксроде и риксдаге. В другом положении были прибалтийские провинции, чьи дворяне рассматривались шведами как иностранцы. Правда, и здесь играл роль тот факт, что эстляндцы вошли в состав империи добровольно, а Лифляндия была покорена военной силой. Поэтому если эстляндские помещики сохранили все свои земли и права, то в Лифляндии положение было иным. Согласно феодальным традициям местные остзейские дворяне, покорившиеся лишь воинской силе, теряли право на землю. Они получили его вновь, но ценой утраты некоторых из своих привилегий. В более привилегированном положении оказалась Ингерманландия, которую рассматривали как бывшую часть Финляндии; в перспективе виделось их воссоединение и окончательное уравнение в правах.

После образования шведского герцогства Эстляндского во главе местной администрации стоял наместник короля в статусе губернатора (с 1673 г. – генерал-губернатора); он же являлся командующим шведскими войсками в Эстляндии. Его резиденция первоначально находилась в Тарту, а в 1643 г. из соображений безопасности переведена в Ригу, один из крупнейших и хорошо защищённых городов империи.

В результате судебной реформы 1630-1632 гг. в провинциях были учреждены суды, которые выполняли и некоторые чисто административные функции. Судами первой инстанции являлись земские суды (ландгерихты), при этом судьи (ландрихтеры) назначались генерал-губернатором. Надворный же суд (гофгерихт) был второй инстанцией; он находился в Тарту и располагал юрисдикцией также на территории Ингерманландии. Кроме коронных судей имелись и поместные судьи (в Эстляндии гакенрихтеры, в Лифляндии орднунгсрихтеры), которые, по сути, служили помещикам. Нужно сказать, что именно от этих низших чиновников крестьянам доставалось больше всего.

Поскольку начавшееся переселение в Эстляндию из Швеции и Финляндии было весьма затруднительным (добровольно переселялись, в основном, те, кто был материально обеспечен настолько, что мог приобрести землю, т.е. дворяне), королевская власть нуждалась в поддержке местного дворянства. Поэтому в «шведское время» значение немецкого (остзейского) рыцарства возросло настолько, что ландтаг постепенно превратился в самостоятельный орган его самоуправления, с которым вынужден считаться и шведский губернатор. Фактически он в большинстве случаев принимал решения совместно с ландратами.затруднительным (переселялись, в основном, те, кто был материально бо весьмамандующим шведскими войсками в Эстляндии., Нидерлан

На землях короны было проведено размежевание на т.н. крепостные лены, т.е. лены, управлявшиеся королевским чиновничьим аппаратом. Каждый лен делился на мызы, которые управлялись не помещиками, а также чиновниками (фогдами). Положение государственных крестьян было лучше, чем принадлежавших помещикам, к примеру, владельческих крестьян со временем обязали платить церковную десятину, как это было под властью католического ордена, были и другие повинности, неизвестные на королевских землях.

Некоторые перемены в административном управлении начались в 1642 г., когда Ингерманландия с Нарвой были выведены из-под управления эстляндского генерал-губернатора, превратившись в самостоятельное генерал-губернаторство.

В ходе редукции 1680-х гг. (см. ниже), когда среди лифляндских дворян поднялась волна возмущения ею, Карл XI был вынужден вступать в унизительный для королевской власти конфликт с местными ландтагами. Поэтому в 1694 г. автономия лифляндского дворянства была ликвидирована. Коллегию ландратов распустили, ландтаг сохранил лишь своё имя: его права были сильно урезаны и, главное, созывался он теперь не по воле лифляндских рыцарей, но лишь по инициативе генерал-губернатора. Отныне рыцари не могли избирать ландмаршала – их предводитель (как и другие должностные лица) также назначались шведским генерал-губернатором. Одновременно были ограничены права и возможности Рижского и Таллиннского городских магистратов.

Поскольку в результате редукции значительно увеличилась площадь государственных земель, поместья которых сдавались в аренду (часто – бывшим их владельцам-рыцарям), то была учреждена новая административная должность окружных штатгальтеров. Согласно Инструкции окружным штатгальтерам, в их обязанности входил надзор за деятельностью арендаторов, которые были должны поддерживать памятники старины, относиться к казённым постройкам, угодьям, дорогам и пр. с надлежащей рачительностью и заботой, улучшать качество пахотной земли и покосов, лесов и пр. Но главной обязанностью штатгальтеров, согласно пункту XVII Инструкции, становилась защита живших на этих землях коронных крестьян от самовластья помещиков-арендаторов.15

Из сказанного можно сделать вывод, что редукция и связанные с ней реформы, несмотря на их ограниченность, остановили помещиков в их попытках ухудшить экономическое и правовое положение крестьян. В целом же они расшатывали вековую крепостническую систему во всех восточных провинциях.

Ингерманландия В начале «шведского времени» Ингерманландия состояла из трёх ленов – Нотеборгского, Копорского и Ямского, а также города-крепости Нарвы и нескольких деревень Нарвского лена, исключённых из состава шведской Эстляндии.16

Ингерманландия отличалась от других провинций тем, что здесь никогда не было собственной административной системы. Вначале ею руководили из шведской столицы, потом из Новгорода и Москвы, так что местные традиции управления здесь сложиться не могли, и шведам приходилось создавать гражданскую и церковную административную структуру, начиная с чистого листа. Было решено строить её по образцу соседних провинций, – задача сложная и решить её удалось лишь к середине XVII в. А в первое время управление Ингерманландией и Кексгольм-леном было возложено на губернатора, чья резиденция находилась в Нарве. Он являлся одновременно высшей гражданской административной инстанцией и командующим вооружёнными силами провинции.

После того, как в 1629 г. Польша в соответствии с Альтмаркенским мирным договорам передала Швеции всю Лифляндию, административная структура в Прибалтике существенно изменилась. Ингерманландия была административно объединена с Лифляндией, а должность нарвского губернатора – упразднена. Теперь провинцию подчинили лифляндскому генерал-губернатору, аппарат которого находился в Тарту.

Это нововведение себя не оправдало, во-первых, по причине значительного расстояния между тартуским управлением и провинцией, а, во-вторых, оттого, что выявилась необходимость довольно частых встреч главы ингерманландской администрации с новгородским воеводой – для улаживания местных конфликтов, решения вопросов размежевания и пр. Поэтому в 1642 г. Ингерманландия с Кексгольм-леном получила статус отдельного генерал-губернаторства (до 1650 г. в него входили и эстляндские земли восточного Вирумаа и Альтагусе). При этом новый генерал-губернатор имел резиденцию в Ниене (1642 – 1651), а затем в Нарве (1651 – 1704).17

С той же целью копирования эстляндских и лифляндских реалий к Ингерманландии был привит институт ландтагов. Однако поскольку здесь почти полностью отсутствовало местное дворянство с устоявшимися традициями самоуправления, копия получилась мало похожей на оригинал. Во-первых, пришлые дворяне были слишком разрозненны и чужды друг другу для того, чтобы решать общие задачи – в чём, собственно и был смысл прибалтийских ландтагов. Во-вторых, положение об этом институте не родилось в рыцарской среде, а было спущено шведским правительством сверху. Поэтому ландтаги в Копорье (1644), Нарве (1644, 1645) и т.д. созывались по инициативе генерал-губернатора, а «работа» их заключалась в послушном принятии положений о всё новых экстраординарных сборах на нужды короны или чрезвычайных налогах военного времени.18 Такие собрания как небо от земли отличались от боевых ландтагов лифляндского или эстляндского рыцарств, оппозиционных королевской власти.

Немецкие земли Ещё более дезинтегрированной частью империи были немецкие владения короны. В Стокгольме постоянно помнили о гораздо более тесных связях немецких княжеств и городов с другими державами, чем это имело место в Эстляндии и Лифляндии. Поэтому в Швеции имелись (и исполнялись) планы дальнейшей интеграции в монолитное, унифицированное государство лишь прибалтийских провинций – но отнюдь не немецких конгломератных вкраплений. Стокгольмское правительство чем дальше – тем со всё большим основанием рассматривало эстляндские и лифляндские внешние рубежи как государственную границу королевства.19 В то же время, в отличие от восточных провинций, Померания и Мекленбург были разделены с королевством таможенной границей: по положениям 1628 и 1630 гг. пошлинами облагались товары, следовавшие в обоих направлениях.20

Добавлю, что хоть немецкие территории и находились полностью во власти шведского короля, отношения к ним как к будущей органичной части королевства никогда не наблюдалось. Причём по весьма простой причине: при первой же попытке заменить местное законодательство шведским или хотя бы урезать права местных выборных органов, на защиту пострадавших немцев встала бы вся германская империя, членами которой эти княжества являлись.21 Поэтому шведские короли на смели даже на словах выступать там в качестве абсолютных монархов и благоразумно не пытались исключить эти земли из членства в габсбургской империи. Более того, и в домашней обстановке, в Стокгольме, на заседаниях Законодательной комиссии, немецкие владения даже не упоминались как часть шведской империи. Впрочем, немцы были лояльны к своим стокгольмским покровителям, ценя военную помощь, поддержанную всей мощью шведского флота, при малейшей опасности, грозившей им со стороны соседей.

Но не только в военных конфликтах, а и в обычной обстановке немецкие земли были в военно-политическом отношении Ахиллесовой пятой Швеции. Их оборона не могла строиться на использовании выгодных в этом смысле географических условиях, как это было в Ингерманландии (болота) или Эстляндии (водные преграды, густые леса). Поэтому здесь приходилось держать соответствующие военные силы в качестве постоянных гарнизонов: в 1568 г. Карл Х считал, что только в Померании в мирное время необходимо иметь 8 000, а в военное – не менее 17 000 солдат и офицеров. Правда, их содержание не стоило казне почти ничего – всем необходимым войско должно было снабжаться за счёт местного, немецкого населения. Но огромные суммы Швеции приходилось тратить на фортификационные работы. И эти траты делались в ущерб нуждам прибалтийских крепостей, оказавшихся к Великой Северной войне в крайне запущенном состоянии именно по этой причине.22

С другой стороны, короли не могли расстаться с этими владениями, придававшим необходимую устойчивость их «датской» политике – а Дания оставалась одним из самых вероятных противников в будущих войнах Швеции. Обладая западными немецкими провинциями, шведы могли в любой момент пресечь сообщение Дании с материком. Кроме того, статус имперского герцога, как говорилось выше, делал короля членом Германской империи. Причём со временем это значение отнюдь не уменьшалось. В 1724 г., уже после смерти Карла XII и утраты Прибалтики, глава правительства Арвид Горн заявил членам риксрода: «Хоть Померания и мала, она более важна для нашей репутации, чем пол-Швеции. Всё внимание, которым мы пользуемся у Франции и протестантских держав Германии, зависит от обладания Померанией».23

Несмотря на географическую разбросанность прибалтийских и немецких владений Швеции, все они имели ряд общих черт, во многом определявших их экономические и культурные традиции. Во-первых, крупные торговые города этих земель ранее, как правило, являлись членами Ганзы, что оставило зримые следы в модели жизни бюргеров и купечества в частности. Во-вторых, на всём протяжении прибрежных земель от Эльбы до Наровы сохранялась личная крепостная зависимость крестьян от помещиков. В-третьих, всё население этих владений Швеции было сплошь протестантским (исключение – Ингерманландия с её православными). Но имелись и отличия, главным из которых была заметная разница в жизненном уровне основного (сельского) населения Швеции-Финляндии и провинций и в степени его, так сказать, сравнительной «цивилизованности».

Однако, несмотря на то, что Эстляндия стала шведской полувеком ранее, чем Лифляндия, разница в сложившейся социальной ситуации между ними (и Ингерманландией) была небольшой. И во всех трёх провинциях она коррелировала с ситуацией этнической. Крестьяне в провинциях представляли собой один народ (эстонский, латвийский или инкери), местное рыцарство (впоследствии помещики) – другой, центральная и провинциальная высшая администрация – третий. Центральное правительство осознавало ненормальность этой ситуации и, как упоминалось выше, стремилось привести социальную и экономическую жизнь королевства и провинций к единообразию. Последняя из таких мер была принята в последние годы XVII в. (в ближайшем будущем эту работу сделала невозможной Северная война). К единообразию были приведены не только средства денежного обращения, но и система мер и весов, до этого крайне пёстрая и запутанная.24


4.Экономика империи.

А) Эстляндия и Лифляндия После падения Ливонского ордена и образования Герцогства Эстляндского местные (остзейские) дворяне-помещики были освобождены от несения старых обязанностей – кроме рейтарской. Но и она была не слишком обременительной – нужно было выставить по одному вооружённому всаднику на каждые 20-30 хуторов поместья. В то же время притеснения крестьян со стороны остзейских помещиков в «шведское время» едва ли не усилились. В целом, это оставляло королей (до Карла XI) равнодушными, поскольку они собирались с силами для того, чтобы разом ввести в Эстонии шведские законы, не предполагавшие существования крепостничества.

Тем не менее, следует признать, что для крестьян Швеции и Финляндии порядки в соседнем Эстляндском герцогстве казались более щадящими уже потому, что на эстонцев не распространялась всеобщая воинская повинность. Согласно её нормам несколько хуторов должны были выставлять одного солдата, тогда как остзейские помещики нередко исполняли рейтарскую повинность, выставляя в королевскую армию постороннего наёмника, оплаченного ими. Поскольку же Швеция в ту эпоху вела частые и кровопролитные войны, в которой гибла масса солдат, то воинская обязанность считалась тягчайшей повинностью, отчего из Швеции и Финляндии множество крестьян бежало в Эстляндию, добровольно обрекая себя на крепостной гнёт.25

После Альтмаркского мира 1629 г. в эстляндской и лифляндской провинциях Швеции продолжилось расширение барщинного поместного хозяйства. Этот процесс был вызван, среди прочего, ростом отчислений из бюджета провинций в королевскую казну. Помещики, вынужденные платить налоги со своих земель, усиливали экономическое давление на крестьян; одновременно ухудшалось правовое и социальное положение барщинников. Теперь быть эстонцем практически означало быть крепостным. Отмечу, что в собственно Швеции барщины как таковой не отмечено, если не считать крайне незначительные «дневные отработки» (dagverkskyldighet), к которым привлекались хуторяне, не до конца оплатившие стоимость приобретённой у помещика земли.26 Во всяком случае, в королевстве не наблюдалось практики обработки господских земель на основе исключительно барщины, как это сплошь да рядом имело место в восточных провинциях.27

Но если провести сравнение между столетием, на протяжении которого та же Эстляндия находилась под властью шведов, то придётся признать, что в этой эпохе имелись и положительные для коренного населения стороны. На протяжении этого века были заложены основы окончательной победы лютеранства, сформировавшего новую духовность эстонцев, способствовавшего развитию эстонской письменности и становлению народного образования в целом. Именно в течение этого периода обе провинции в культурном отношении становятся составной частью Северной Европы. А к концу его королевская власть планирует и даже начинает проводить реформу сельского законодательства, направленную к отмене крепостного права (довести её до конца помешала русско-шведская война 1656-1658 гг.).

Последовательное соблюдение шведами городского права, защита привилегий купеческих гильдий и ремесленных цехов содействовали культурному расцвету эстляндских и лифляндских городов. Они изменили и свой внешний облик – к концу шведского времени Рига, Таллин и Нарва были опоясаны крепостными стенами, вне которых имелись кронверки. Над средневековыми храмами вознеслись новые шпили – в стиле барокко. Началось строительство торговых портов современного уровня – практически на пустом месте.28 В городах стали появляться первые мануфактуры – кирпичные, стекольные, лесопильные и бумажные. При этом самыми промышленно развитыми городами становятся Рига и Нарва.

Однако господствующим в лифляндской и эстляндской промышленности оставалось средневековое цеховое уложение, тормозившее улучшение качества и рост количества ремесленной продукции. Цеховые уставы исключали здоровую конкуренцию между мастерами одной или нескольких мастерских, а также введение новых технологий. И если торговля в Риге и Нарве процветала, то Таллинн был обойдён торговыми путями и его порт захирел, а количество горожан к концу шведского времени снизилось до 10 000 чел.

Несколько возросшее качество жизни в провинциях повлекло за собой дальнейший рост иммиграции с сопредельных территорий – прежде всего из России и Финляндии, но также из Голландии и даже Шотландии.29 Всего в Эстляндии и Лифляндии во второй половине XVII в. доля недавних иммигрантов среди крестьянского населения составляла 15 %, в городах их было меньше. В условиях сельской местности, где большую роль играла крестьянская община, пришлый элемент сравнительно быстро культурно и экономически интегрировался, растворяясь в массе коренных народов Эстляндии и Лифляндии. По этой и иным причинам население Эстляндии к за столетие, к концу XVII в., увеличилось в четыре раза, достигнув 400 000 человек.30

Как было сказано выше, в XVII в. основная выгода от владения короной прибалтийскими провинциями заключалась в пошлинах, взимаемых за транзитные торговые операции. Главными центрами этой коммерции являлись Рига и Нарва. К концу шведского времени особенно интенсивно развивалась торговля в последней – так, нарвский товарооборот за период 1660-1700 возрос более, чем в три раза.31 Шведское правительство было крайне заинтересовано в прибалтийской торговле и всячески её поощряло. Причём интерес здесь был не только экономический, но и политический. Шведские власти видели в росте торговых городов усиление своего влияния в восточной части Балтийского моря. Не удовлетворяясь растущими оборотами русской транзитной торговли, шведы пытались привлечь в эстляндские города и восточный торговый капитал, что сулило новые прибыли. Отчасти эти планы были реализованы, – когда в 1686 г. дипломатам Карла XI удалось добиться от Москвы права проезда через её территорию персидских купцов, то они доставили в Нарву 67 300 фунтов шёлка-сырца, который был куплен здесь любекскими немцами.32

Очередное экономическое потрясение прибалтийские провинции пережили в 1680-х гг. После т.н. периода регентства (1660-1672), когда вместо малолетнего Карла XI правили члены риксрода, беззастенчиво раздававшие (в форме королевских дарений) коронные земли шведским дворянам,33 казна оказалась в тяжёлом положении. Пришлось брать субсидии у Франции, но взамен Швеция должна была вести военные действия в интересах Людовика XIV. Одна из таких войн (1675-1679) привела державу на грань экономической и политической катастрофы. Поэтому в 1680 г. королём было принято решение о великой редукции, то есть о возвращении в казну всех тех дарений, которые приносили владельцам ежегодный доход от 600 талеров серебром и выше. Что же касается прибалтийских провинций, то конфискации подлежали все дарения сплошь. И, если сравнить результаты редукции в собственно Швеции и в восточных провинциях, то последние принесли короне 60% от всех редуцированных хозяйственных площадей.34

В Эстляндии, где в казну вернулось около ½ дворянских земель, редукция была проведена без особых проблем, так как король, избегая конфликтов с местными помещиками, повелел сдавать им редуцированные поместья на льготных условиях аренды. В Лифляндии же, где доля земель, полученных помещиками в шведское время была преобладающей, редукция вызвала взрыв дворянского негодования, а ландтаг официально занял по отношению к ней протестную позицию. Тем не менее, редукция была проведена и здесь, принеся в казну 5/6 от всей местной хозяйственной площади. Не спасло положение и предложение помещикам арендовать землю, как это было в Эстляндии. На своих ландтагах лифляндское рыцарство выступало против королевской политики, создавало собственные земельные комиссии и т.д. Дошло до государственной измены (сепаратистские требования) и четверо из лидеров дворянской оппозиции были приговорены к смертной казни, правда, заменённой шестилетним тюремным заключением.

Результаты редукции в прибалтийских провинциях сказались весьма быстро. Так, в Лифляндии уже в 1683 г. сумма арендных платежей составила 200 000 серебряных талеров. Не удовлетворившись ею, король в 1690-х поднял сумму земельной ренты до 500 000 талеров. И хотя на деле в казну поступало лишь 65-77% этих денег, бюджет Швеции вполне оздоровился уже через несколько лет после реформы дворянских владений.35 Поскольку же арендная плата вносилась звонкой монетой, помещики были вынуждены продавать продукцию своих имений. Это стало обычной практикой, что, кстати, сказалось на положительном развитии товарно-денежных отношений.

С другой стороны, постоянная потребность в товарной продукции заставляла их повышать норму эксплуатации крестьян. Однако беспредельно увеличивать её они тоже не могли. Этому препятствовала шведская администрация, принудившая помещиков держать книги повинностей каждого крестьянина перед имением, т. наз. вакенбухи (от эст. vakus – собрание сельских хозяев). В них детально фиксировались размеры подати, барщины и рабочее время батраков. Вакенбухи подлежали контролю окружными штатгальтерами. Такого рода государственный контроль касался как частных, так и арендованных имений. Кроме того, если помещик требовал лишнего, то крестьянин мог обратиться в суд. И крестьяне этим правом широко пользовались, подавая иски в земские ландгерихты или в центральный тартуский гофгерихт. В случае их неудовлетворения крестьяне нередко лично являлись в стокгольмский Королевский суд, где дела решались более беспристрастными судьями, чем в провинциях.36

Таким образом, был запущен механизм нормирования крестьянских повинностей или ликвидации «эластичной ренты». В результате такого перераспределения прибавочного продукта, крестьянам оставалась более значительная его часть, чем это было до реформ, связанных с редукцией. Теперь они могли продавать этот избыток, копя деньги для выкупа земли в собственность. Так в результате редукции начался длительный процесс выделения крестьян из деревенских общин и роста численности хуторов (сеттери), чьи хозяева были свободными земледельцами.37

В целом, в эпоху Карла XI экономическое положение прибалтийского крестьянина значительно улучшилось. Так к концу шведского времени крестьянин, владевший небольшим участком (половина гака) в Лифляндии имел 10 лошадей, 56 голов крупного и 71 мелкого рогатого скота.38 Несколько отставала – как и раньше – в этом отношении от Лифляндии и Эстляндии соседняя провинция. По ингерманландским меркам такой середняк считался бы весьма зажиточным и даже богатым хозяином.

Эстляндия и, в особенности, Лифляндия принадлежали к числу признанных «хлебных амбаров» Европы. На протяжении XVII в. вывоз пищевых продуктов (прежде всего зерна) из восточных провинций в собственно Швецию стал неотъемлемой частью имперской экономики. По этой причине государство всячески тормозило импорт лифляндского зерна за рубеж, а в неурожайные годы такой вывоз вообще запрещался. За своё зерно Лифляндия и Эстляндия получали другие товары, производившиеся в Швеции. Такая экономическая взаимозависимость прочнее, чем политические меры, связывала провинции с метрополией, становясь важнейшим фактором их интеграции в имперскую жизнь.39

Ингерманландия Экономическая ситуация в Ингерманландии несколько отличалась от эстляндской или лифляндской. На момент присоединения её к империи она представляла собой пустынную, малонаселённую область.40 Длительное господство Московии в этой части угро-финского мира имело два результата: повсеместное распространение православия (в том числе и среди коренных народов) и значительная доля русских в общей массе населения. Заинтересованное в сохранении за собой этой области, московское правительство, тем не менее, уделяло ей минимальное экономическое внимание – развитие некогда свободной (до захвата её Новгородом в XIII в.) земли было пущено на самотёк. В результате большая часть территории Ингерманландии, вполне годной к хозяйственному использованию, представляла собой девственную целину.41

Итак, свободной земли в провинции было в изобилии. Согласно одному документу, датируемому 1623 г., сводный брат шведского короля считал, что всю территорию Ингерманландии вполне можно было бы превратить в край процветающего животноводства и земледелия. Единственное, что для этого требовалось – это ввоз трудолюбивых крестьян и предоставление помещикам и местным властям коммерческих кредитов. А найти таких иммигрантов вполне можно было в страдающих от малоземелья Дании, Курляндии и в немецких землях.42 Неизвестно, сыграло ли это послание какую-то роль в иммиграционной политике метрополии, но в ней вскоре начались перемены.

Для улучшения довольно жалкой экономической и демографической ситуации своей новой провинции шведское правительство стало поощрять переселение туда колонистов. Поскольку же ни соседние финны, ни, тем более, шведы поначалу не проявляли желания отправиться в эту бедную страну, пришлось прибегать к насильственному переселению. Новые колонисты были преступниками, осуждёнными на изгнание, пленными снаппханами,43 финскими дезертирами из шведской армии и т.п. Но вскоре появились и добровольные переселенцы из мекленбургских, дитмаршенских и бременских дворян, которым Густав II Август по так называемому ландсакту от 16 октября 1622 г. предложил именья на льготных условиях – каждый мог взять столько земли, сколько были способны обработать прибывшие с ним крестьяне.44

Эти помещики, полуразорённые невзгодами уже полыхавшей Тридцатилетней войны, прибывали со своими крепостными крестьянами, так что немецкий этнический элемент также занял своё место в этой пустынной области, хоть и незначительное (менее 1% населения). В основном же это были местные крестьяне, власть над которыми помещиков по тому же акту стала неограниченной. Раздача земель продолжалась и в 1630-х гг., уже в правление королевы Кристины.

Когда же было объявлено, что новым хозяевам будет на несколько лет предоставлена свобода от налогов, а также от воинской службы, то больше всего стало переселяться финнов. Поэтому к середине XVII в. они составляли уже 1/3 населения провинции, став опорой лютеранства.45 При этом значительную часть земель король сохранил в статусе государственных. На них предполагалось селить свободных крестьян, а поступления с коронного домена должны были покрывать расходы на содержание местных крепостей. Между прочим, по этой же причине налоги, которыми шведы с самого начала обложили коренное население Ингерманландии, были гораздо выше, чем в соседней Лифляндии или собственно Швеции. Запустошённая, малонаселённая провинция с её болотистой, неплодородной почвой требовала необычно крупных инвестиций в развитие экономики. А в Стокгольме доминировал принцип если не доходности, то хотя бы самоокупаемости провинций: Ингерманландия должна была сама поднять свою экономику. На решение этой задачи и шли действительно высокие налоги её населения – королевская казна долго ещё не получала из этой провинции ни марки дохода.46

Выше говорилось о том, что с целью решения ингерманландской демографической проблемы, переселенцам делались послабления в налогах. Точно так же для развития экономики провинций её столице был дарован ряд прав, неведомых в Риге или Таллине. Важнейшая из таких привилегий касалась внешней торговли. Уже в году заключения Столбовского мира и перехода провинции под власть Швеции, Нарве было даровано право свободной торговли. А именно, с 1617 г. в этом городе западноевропейские купцы могли вступать в прямые торговые отношения с русскими коллегами. То есть, без местных посредников, совершенно обязательных и неизбежных при заключении подобных сделок в Риге или Таллине.47

Любопытно, что другие ингерманландские города были, как и ранее, лишены этой привилегии. Очевидно, для шведских законодателей рост Нарвы, развитие её торговых успехов и авторитета представляли собой особую ценность, причём не только сиюминутную, а и в перспективе. Ничто иное не заставило бы королевскую казну добровольно отказывалась от верных доходов, которые гарантированно способна была принести нарвская транзитная торговля. Эта гипотеза находит подтверждение и в любопытном эпизоде, связанным с Ивангородом.

Расположенный, как известно, бок о бок с Нарвой, этот город с первых лет шведского времени стал для ингерманландской столицы торговым конкурентом. Чтобы прекратить эту бесплодную, но изматывающую борьбу соседних городов, в Стокгольме было принято решение слить их в один город с общим магистратом, совместными земельными владениями и пр. Ивангородские бюргеры не имели ничего против этого разумного решения, но нарвские жители изъявили своё несогласие и упорно стояли на своём в течение почти года. Видя их несговорчивость, центральная власть разрубила этот гордиев узел в 1645 г., лишив Ивангород городского права и всех привилегий, и переселив всех его жителей в Нарву.48 Впрочем, возможно, этот акт имел под собой и дополнительное основание: местный транзит и без того страдал от конкуренции русских купцов, к середине XVII в. добившиеся права торговать в шведских городах,49 а ивангородская торговля была лишь последней каплей, переполнившей чашу терпения нарвских коммерсантов.

Наконец, государственная казна вкладывала в экономику Ингерманландии, Кексгольм- лена и Финляндии значительные дотации, получая взамен лишь небольшой доход. Так, в правление Густава II Адольфа на эти цели было израсходовано 214 000 риксдалеров, из которых в виде дохода вернулось лишь 61 800 риксдалеров или 22% от затраченного. Значительно увеличились дотации в правление Кристины: 551 300 рд. против соответственно 170 300 (23, 5%) дохода.50 То есть, эти земли на протяжении десятков лет обходились казне прямым убытком, и дотации делались, видимо, лишь в расчёте на будущее.

Благодаря столь многосторонней политике центрального правительства, экономика Ингерманландии с течением времени заметно оздоровилась, причём как в городе, так и в деревне. Пустоши понемногу сменялись возделанными полями, стало развиваться животноводства. Однако по сравнению с Эстляндией и Лифляндией хозяйственная жизнь этой провинции выглядела пока довольно убого. Причиной такому отставанию была всё та же недостаточная заселённость страны.


Немецкие земли В крупнейшем из шведских эксклавов на южном побережье Балтийского моря, Померании, частных шведских владений было немного. В основном это были и ранее, в дошведское время, государственные (герцогские) земли, автоматически ставшие в 1648 г. собственностью шведской короны. Но с 1638 г. королева Кристина начала раздавать их дворянам, заслужившим её благодарность долгой службой или личными услугами. В середине XVII в. уже 2/3 этих земель перешли в частное владение.

Дальнейшая история шведской Померании была тесно связано с личной судьбой королевы Кристины. В 1654 г. она, как известно, отказалась от престола. Но для содержания своего двора и иных трат она потребовала провести в Померании редукцию былых своих дарений. Однако крупнейшие землевладельцы успели вовремя распродать недвижимое имущество, очевидно, располагая информацией о грядущей редукции. Этими счастливцами стали элитарные шведские кланы Оксеншерна, Делагарди, Торстенссоны и ещё некоторые. Все редуцированные имения были сданы в аренду.

Эта система рухнула после смерти Кристины (1654). Король Карл XI по достижению совершеннолетия отменил все её дарственные акты своей матери. В целом же проведение редукции значительно увеличило государственные доходы. Редуцированные имения только в Лифляндии уже через три года стали приносить ежегодный доход в 200 000 серебряных талеров, а в 1690-х гг. эта сумма возросла до 500 000 талеров.51 Согласно другим подсчётам, рентные доходы государства от прибалтийских провинций составляли в конце XVII в. 60,3% от общей суммы; при этом только доля Лифляндии поднялась до 28,3% суммарного дохода казны от сдачи земель в аренду.52




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет